Жажда

– И о чем вы разговаривали?

– Ну, по правде сказать, она спрашивала почти всегда одно и то же: все ли в порядке с деревьями, со зверями. Нравится ли мне моя работа. Иногда просила сказать ей, как называется та или иная птица. Словом, ничего особенного.

– И ты сразу узнал ее, когда нашел?

Лесничий закивал.

– Да-да, тотчас же! Я вначале подумал, что ей сделалось дурно. Подбежал, а у нее в груди рана, кровь так и хлещет!

– Что, очень сильно текла? – Я сделал сочувственное лицо.

– Да, ваше благородие. Я как подумаю об этом, так меня даже зло берет! – Узловатые пальцы лесника сжались в кулаки.

– Отчего же?

– Да ведь если кровь не свернулась, да еще так сильно шла, то это значит, что графиню почти перед самым моим приходом убили. Вот я и думаю, что кабы пришел на минутку-другую пораньше, так, глядишь, и не было бы несчастья. Ведь не посмел бы душегуб при мне на нее напасть. Как вы сами-то думаете?

– Надо полагать, что так, – согласился я.

– Об этом я и говорю, – кивнул лесничий.

– А скажи, ты, собственно, куда сейчас направляешься? Я спрашиваю потому, что мы с приятелем едем в Кленовую рощу и будем рады, если ты составишь нам компанию. – Я повернулся к доктору, как бы спрашивая у него подтверждения.

Тот кивнул и сказал, что мы, безусловно, будем рады.

Лесничий покачал головой и проговорил:

– Я бы удовольствием, ваше благородие, вот вам крест, но мне очень нужно встретиться здесь с одним человеком. Точно не знаю, сможет ли он завтра прибыть сюда. Но затем я, конечно, вернусь домой и тогда уж милости прошу, заходите. – Наш собеседник встал и неловко поклонился. – Я живу на окраине, но если вы спросите кого угодно, то вам наверняка укажут дорогу – там все меня знают.

Мы поблагодарили Никифора за приглашение, и я подумал, что не премину им воспользоваться.

– Что ж, – сказал лесничий. – Пора мне идти. Время позднее, а вставать рано.

Он распрощался с нами, надвинул на лоб мятую широкополую шляпу и ушел, слегка пошатываясь.

– Видите, доктор, как благодаря мне вы обзавелись новым другом и даже получили приглашение наведаться в гости, – заметил я, допил свое вино, снова наполнил стакан и добавил: – Главное, безо всяких усилий с вашей стороны.

– Отдаю вам должное, – отозвался Мериме, салютуя мне трубкой. – Это было весьма ловко проделано. Когда вы собираетесь раскрыть ему свое инкогнито?

– Во время визита, конечно.

– Маленький сюрприз?

– Именно.

Мы с доктором чокнулись и выпили.

– Неплохое начало расследования, не правда ли? – заметил он и выпустил несколько дымных колечек.

– Может быть, – ответил я, возвращаясь взглядом к картине, висящей над камином. – Но, во всяком случае, как вы совершенно справедливо заметили, это только начало.

– Вы не знакомы с теорией вечного возвращения? – поинтересовался Мериме, откидываясь на спинку стула. – Ее придумал Фридрих Ницше – весьма модный в нынешнее время немецкий философ.

Я отрицательно покачал головой. Работа в полиции не оставляла мне возможностей для чтения трактатов подобного рода, да и новых философских течений развелось немало – за всеми, пожалуй, и не уследишь. Но доктор, конечно, был из другого теста. Он интересовался всем. Не раз я выслушивал из его уст лекции о вещах, которые представляли весьма мало интереса для меня, но, рассказанные Мериме, обретали даже некоторую привлекательность.

– Суть теории заключается в том, что в природе все рано или поздно возвращается к тому, что уже было. Я же имел в виду то, что человек, начиная некий путь, может и не знать, что в результате вернется к его истоку.

– Хотите сказать, что мы зайдем с этим делом в тупик? – спросил я.

Мое собственное образование ограничилось гимназией – в университетах я не учился, да и широким читательским кругозором похвастать не мог.

– Я хочу сказать, что прозрение может настигнуть вас в любой момент. Для этого вовсе не обязательно носиться по всей Кленовой роще в поисках улик и потрошить трупы.

– Полагаю, последним займетесь вы, доктор, – ответил я. – Не забудьте, вас дожидаются три покойницы.

– Я всегда готов к встречам такого рода.

– Вот и прекрасно. А теперь скажите, что вы думаете об этой картине. Не кажется ли она вам весьма загадочной и мрачной?

Доктор скользнул взглядом по полотну и пожал плечами.

– По-моему, все очень в стиле того времени, – ответил он. – Вспомните хотя бы семейство Борджиа. Стоит ли удивляться маленькому инцесту, произошедшему в каком-то захолустье, если родственники папы римского устраивали оргии чуть ли не на ступенях Ватикана? Кроме того, в современной психологии рассматривается такой вопрос, как комплекс Электры – случаи, когда девочки влюбляются в собственных отцов. Вы слышали о трудах некоего Сигизмунда Фройда? В последние годы он становится все популярней.

– Читал какую-то статью о его методе.

– Весьма любопытная теория.

– А описания случаев, когда матери травят из ревности своих дочерей, в трудах этого господина попадаются?

– Могу задать вам сходный вопрос, – парировал Мериме. – В вашей работе такое встречалось?

– Бывало всякое. Еще и почище. Так этот ваш Ницше считает, что когда-нибудь все вернется и будет, как прежде?

– Что-то в этом роде, – кивнул доктор. – А почему вы спросили?

– И все убитые поднимутся из могил?

– Вероятно, – ответил Мериме, чуть подумав. – Возможно, они уже сейчас рождаются в новых видах и живут среди нас. Хотя я мог что-нибудь и напутать. Ведь моя область медицина, а не философия. Но даже в Библии есть пассаж на эту тему.

– «И когда умрет человек, то будет ли жить снова», – процитировал я отрывок из книги Иова.

– Именно, – кивнул Мериме.

В последнее время я все чаще обращался к Библии. Не за утешением, нет. Я искал в ней намеки на то, что ждет умерших в ином мире. В первую очередь невинно убиенных. Пытался отыскать в строках Писания надежду.

Я взглянул на портрет, висевший над камином, и подумал о том, что если такая красота и молодость исчезают навсегда, то это обидно. Однако можно ли жалеть о том, что погибает столь необузданный и болезненный нрав?

Когда мадера была допита, мы с Мериме заказали еще бутылку, прихватили ее с собой и отправились ко мне в номер, чтобы распить вино на сон грядущий. Хотя, вообще-то, я собирался предоставить большую часть содержимого доктору. С зеленым змием я боролся и вроде бы победил его. Но эта мерзкая тварь известна коварством. Она не стремится легко отпускать своих жертв.

Оказалось, что, пока нас не было, конюхи на станции перетащили нашего кучера в дом и положили спать в своей комнате на скамейке, так что за его судьбу можно было не беспокоиться.

– Скажите, господин Инсаров, – обратился ко мне доктор, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, – вы считаете, что убийства в Кленовой роще связаны между собой? Я спрашиваю потому, что последняя жертва явно была умерщвлена другим способом, нежели остальные.

– Иное орудие убийства – еще не доказательство того, что и преступник был другим.

– Но обстоятельства смерти тоже разные. На телах первых двух женщин обнаружены следы борьбы, а на теле третьей – только одна рана.

– Тем не менее согласитесь, доктор, – сказал я, отпирая дверь своего номера, – что если убийца использовал в третьем случае, скажем, саблю или шпагу, то у него отсутствовала необходимость бороться со своей жертвой, ибо подобные удары наносятся с некоторого расстояния. Кроме того, все женщины убиты в течение двух недель, а их тела, если я правильно понял, найдены едва ли не в одном лесу. Впрочем, нам придется самим осмотреть места преступлений, хоть я и мало верю в то, что мы сможем обнаружить там что-нибудь полезное. Наверняка наши бравые коллеги превратили землю вокруг трупов в перепаханное поле.

Доктор согласно кивнул. Аккуратность рядовых полицейских давно стала среди следователей притчей во языцех. Мериме, подвизавшийся судебным медицинским экспертом, об этом, конечно, хорошо знал.

Мы зашли в мой номер, и я зажег свечи в кособоком канделябре. Пламя заплясало по стенам, удлиняя тени и придавая всему окружающему красноватый отсвет.

Я не любил темноту. С тех пор как погибли Маша и Олег, в ней мне мерещились суставчатые конечности и извивающиеся щупальца. По ночам, ложась в постель, я зажмуривался и заставлял себя не открывать глаза, пока на меня не навалится сон.

– Надо заметить, что условия тут вполне сносные, если, конечно, клопов окажется не особенно много, – со смешком заметил Мериме, сев на стул. – Лишь бы не набрать вшей. Впрочем, у меня есть с собой приличное средство от этих тварей. Всегда беру его с собой в дорогу.

Я достал из шкафа два стакана, на вид вполне чистых, но все равно на всякий случай протер их полотенцем.

– Как по-вашему, с кем встречается здесь этот Никифор, которого вы так ловко разговорили? – осведомился доктор. – Ему же наверняка запрещено покидать Кленовую рощу до окончания расследования. Ведь, в конце концов, он тоже может оказаться преступником.

– Вы так считаете?

Мериме достал из кармана трубку и принялся ее набивать.

– Говоря по правде, нет, его я не подозреваю, – сказал он, наконец-то закурив и выпустив изо рта клубы сизого дыма. – Этот малый так тепло говорил об убитой женщине, что скорее можно подумать, будто он был в нее влюблен.

– А, по-вашему, это не мотив? – спросил я.

– Что вы хотите сказать? – удивился доктор.

– Представьте себе такую картину, – начал я, разливая вино в стаканы. – В деревне поселяется молодая графиня, она оказывает знаки внимания простому, неотесанному лесничему, которому, может, и в мечтах не являлось заговорить когда-нибудь с аристократкой. Эта женщина не только хороша собой, но еще и очень добра. Она интересуется его работой, расспрашивает о вещах, которые он хорошо знает и поэтому может рассказать о них. Никифор не чувствует себя с ней неловко, ему приятно и лестно ее внимание. Словом, он, конечно, влюбляется. Дальше у нас есть два мотива на выбор. Лесничий убивает ее из ревности, поскольку графиня замужем, либо совершает преступление в гневе. Он признался ей в своих чувствах, но был отвергнут. Как вам это, доктор? Разве не правдоподобно?

– Вполне, – согласился Мериме, принимая от меня стакан. – Хотя мне трудно представить, чтобы графиня заигрывала с лесничим.

– Возможно, он нафантазировал, но какая-то почва для этого наверняка была.

– Скорее всего. Я слышал, что аристократки нередко отличаются ветреностью. Однако мне кажется маловероятным, что Бродков способен на любовное признание.

– Отчего же? Если он возомнил, что может рассчитывать на взаимность, то вполне мог решиться на объяснение. Впрочем, в любом случае остается еще ревность. Кроме того, если убийца лесничий, то становится понятным отсутствие на жертве синяков и царапин.

– Почему же?

Я пожал плечами.

– Разве не очевидно? Он не хотел делать возлюбленной больно.

– Но тогда получается, что он встретился с ней специально для того, чтобы убить. Это не могло быть внезапным поступком, минутным ослеплением. Да и ваша версия с признанием отпадает.

– Почему?

– Зачем брать оружие на свидание, если собираешься признаваться в любви?

– Он лесничий и может всегда ходить с оружием.

– Ну, тогда будет легко выяснить, с чем он ходил до убийства и что из его оружия пропало. Хотя, честно говоря, мне кажется маловероятным, что лесничий бродит по лесу с саблей. Скорее уж с ружьем, причем охотничьим. Кроме того, когда мы его видели, никакой сабли у него не было.

– Возможно, он где-нибудь оставил оружие. Зачем ему было тащить его сюда?

Мериме поразмыслил. Табачный дым окутывал его голову сизым облаком, поднимался, слегка завиваясь, к потолку и там таял.

– Вообще-то вы, пожалуй, правы, – согласился доктор.

– Более того, мы не знаем, что именно послужило орудием убийства. Никифор Бродков – очень сильный человек. В припадке ревности он может нанести глубокую рану и просто длинным кинжалом или ножом. А уж его-то лесничий наверняка при себе имеет постоянно. Даже сегодня он мог прятать оружие под одеждой так, что мы и не заметили.

– Хорошо, господин Инсаров, оставим это. Давайте вернемся к свиданию. Я, собственно, имел в виду только то, что если и было такое рандеву, то первое и последнее. Допустим, что Бродков признался графине в любви, и тут же поймем, что на второе она не пришла бы.

– Справедливо, – согласился я. – Но остается неясным, зачем она вообще приняла его приглашение, если не чувствовала к нему склонности.

Мериме пожал плечами и проговорил:

– Лесник мог заманить ее хитростью. Например, пообещал показать какую-нибудь редкую птицу или что-то в этом роде. Из рассказа Бродкова у меня сложилось впечатление, что графиня была немного не в себе.

– Потому что сама заговаривала с простолюдином?

Мериме кивнул и сказал:

– Да еще и эти качели. Замужние дамы так себя не ведут. Им не присуща подобная непосредственность. Да и свои амурные дела на стороне они устраивают иначе.

– Это вы тоже почерпнули у Фройда? – с улыбкой осведомился я.

– Из жизни, господин Инсаров, – парировал Мериме.

– Но не забывайте, что она не могла бродить по лесу в одиночестве, даже не известив об этом мужа, – возразил я. – Ведь если графиня не считала это свиданием, то ей незачем было таиться.

– Это в случае, если она была нормальна.

– Но сей момент нужно вначале выяснить.

– У кого? Муж может отрицать болезнь жены, а окружающие едва ли знали ее достаточно хорошо.

– Почему вы так считаете?

– Если она общалась со многими людьми, то вряд ли была сумасшедшей. Муж не стал бы держать здоровую жену дома. Но если она вела жизнь более или менее затворническую, то мы можем и не узнать, был причиной этого душевный недуг или же дело в ее характере.

– А может, муж просто ревнивец и не выпускал жену за порог, опасаясь измены? – предположил я.

– И это вполне вероятно. Тогда не исключено, что у него были основания для этого. Кто знает, обладала ли его жена высокой нравственностью. Если же дело все-таки в том, что муж обыкновенный тиран, то можно понять, почему она разговаривала с лесником.