Помоги проекту - поделись книгой:
В скором будущем этот путь станет называться Пушкинской тропой. Мы видели эскизы, рисунки, плакаты, макеты Пушкинской тропы, выполненные из белой бумаги, будто это тончайшая белокаменная резьба. Будут окончательно восстановлены, реставрированы дома — старые арбатские в ярком былом многовременье, в былой красоте и затейливости, которые еще остались, сохранились среди домов с габаритными огнями.
На Пушкинской тропе жили Герцен, Гоголь, родился Александр Васильевич Суворов. Жила и семья Нащокиных, ближайших московских друзей Пушкина, у которых он часто останавливался, приезжая из Петербурга. Попадает на тропу дом, принадлежавший поручику Поливанову, участнику войны 1812 года, и дом, в котором жил Архаров, друживший с родителями Пушкина, и в котором потом скрывался декабрист Нарышкин у своего родственника Мусина-Пушкина.
В домах хотят воссоздать интерьеры тех лет, тех дней; в переулках — замощенные каменные мостовые, уличные торшерные фонари, дорожки, коновязи, афишные тумбы, куртины с цветами, мостики. Во дворах будут стоять кареты, в которые вот-вот впрягут лошадей; флигели, сарайчики. В специальных экспозиционных витринах мы увидим платья, в которых женщины ездили на балы, где «нынче будет Пушкин». Где-то играет клавесин. Где-то на окне отблеск огня в камине или сверкает уголок бронзовой рамы, или виден весь портрет в бронзовой раме, может быть, и поручика Поливанова. Чтобы было совсем как у Пушкина: «…еду переулками, смотрю в окна низеньких домиков, здесь сидит семейство за самоваром, там слуга метет комнаты, далее девочка учится за фортепиано…»
И тогда каждый из нас сможет пройти Пушкинской тропой от Малой Молчановки на старый Арбат.
…Лермонтова будет ждать в доме на Арбате человек с легким и веселым именем. Это сказал о Пушкине Александр Блок, который тоже бывал в одном из домов на Пушкинской тропе.
Пушкин и Лермонтов наконец встретятся!
У Пушкина в канун свадьбы 17 февраля 1831 года будет молодой праздник — мальчишник.
Смеркается. Засыпан снегом Арбат. Мягко, заснеженно сверкает купол Николы на Песках. Прежде церковь называлась Никола на Желтых Песках. Арбат стоит на желтых песках. Скользят возки, легкие санки. С забеленными снегом колесами едут, покачиваются тяжелые рыдваны. Раздаются окрики кучеров. Идут фонарщики в фартуках, с ведрами, лейками, с лестницами.
В квартире Пушкина поданы свечи.
Собрались друзья — Павел Воинович Нащокин, Денис Давыдов, Петр Вяземский, поэт Евгений Баратынский, издатель Иван Киреевский, композитор Верстовский, автор многих романсов на слова Пушкина, поэт Николай Языков, брат Левушка. Был и сын Вяземского, одиннадцатилетний Павлуша, которого Пушкин любил и называл: «мой распрекрасный».
Квартира на Арбате особая, потому что единственная в Москве, которую Пушкин снял сам, перестав жить по «большим дорогам». Обставил ее сам и все приготовил для встречи будущей жены, для начала семейной жизни.
— Пишите мне на Арбат в дом Хитровой, — будет уведомлять друзей.
В книге маклерских дел Анисима Хлебникова читаем, что Александр Сергеев сын Пушкин нанял дом в Пречистенской части, второго квартала, в приходе Троицы, что на Арбате.
И на этот мальчишник в доме в Пречистенской части придет Лермонтов, студент, — ему шестнадцать лет. Придет «во второй этаж» — ворота и калитка слева, — «в уютную щегольскую гостиную», оклеенную обоями под лиловый бархат, и услышит Пушкина, грустного, читающего стихи — прощание с молодостью.
Застыли в неподвижности глаза свечей. Застыло все, кроме стихов. Пушкин читает Пушкина. Пушкин читает Пушкина Лермонтову. Застыло все, кроме стихов, — и дом, и улица, и снег, и город, и жизнь, и смерть… Лермонтов видит только стихи, только Пушкина. Глаза Лермонтова, темно-карие, почти черные, калмыцкие, широко расставленные, отданы Пушкину, его стихам, навсегда, навечно в приходе Троицы, что на Арбате. Есть версия, что Пушкин однажды нарисовал Лермонтова.
АРБАТ, подари нам сказку, подари нам их встречу, подари нам Пушкинскую тропу — иначе быть нельзя! Москва, верни себе Москву!
Был день мальчишника, 17 февраля, спустя 158 лет. За окном длинный безветренный снег. Связывает, соединяет настоящее с прошлым. И нас с нами же.
УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ПАНСИОН
Полностью назывался Московским университетским благородным пансионом. Простые крашеные полы, простые зеленые скамейки и учебные столы. Простые учебные коридоры и холодные каменные лестницы. Помещался на Тверской улице между двумя Газетными переулками. Теперь на этом месте здание Центрального телеграфа угол улицы Горького и Огарева. Здание было «в виде большого каре, с внутренним двором и садом».
Я вхожу в современное здание Центрального телеграфа. Зачем? Никакой определенной цели не имею. Что общего между этим современным зданием из нашей эпохи и зданием — прежде здесь стоявшим. И тем не менее я тут.
Иду по огромному залу. На дверях бронзовые ручки, дубовые столы, и на них эбонитовые чернильницы. Табуреты тоже дубовые. В зале принимают международные телеграммы, торгуют почтовыми конвертами и марками, принимают международные письма, выдают денежные переводы. В день выпуска продают новые почтовые марки для филателистов. На стене — большая чеканка: старинная почтовая карета. Под потолком сотни трубок дневного освещения. Надпись: «Выдача корреспонденции до востребования». Вижу окошко — выдача корреспонденции на букву «Л». Я подошел. За окошком молодая девушка в спортивном с орнаментом свитере, похоже, недавняя школьница. Хочется помечтать, спросить: «На фамилию Лермонтов — можно востребовать? Михаил Лермонтов». — «Михаил Лермонтов?.. — удивленно переспросит недавняя школьница. — Михаил Юрьевич?» — «Да. Если уже прибыла почтовая карета».
Лермонтов приходил сюда с Молчановки. К восьми часам утра. Здесь стоял дом, в котором было учебное заведение, похожее на Царскосельский лицей. Пансион имел такие же привилегии. Учились шесть лет. В учебном курсе были — математика, физика, география, история, юридические дисциплины, рисование, музыка, танцы. Изучали латинский и греческий; курс военных наук. Но «над всем господствовало «литературное направление».
— Лучшие профессора того времени преподавали у нас в пансионе, — вспоминает один из воспитанников.
Издавались в пансионе рукописные альманахи и журналы. Бывший студент Московского университета Василий Степанович Межевич — журналист, сотрудник «Северной пчелы» — отметит:
— Из этих-то детских журналов… узнал я в первый раз имя Лермонтова.
Имени еще не было, а была подпись «L».
В зимние каникулы устраивались в зале пансиона театральные представления. Если в Царскосельском лицее ученики играли в парламент, то здесь, в Москве, проводились заседания, на которых ученики произносили речи «о разных, большею частью нравственных предметах». Или разбирали критически «собственные свои сочинения и переводы, которые должны быть обработаны с возможным тщанием». Судили «о примечательнейших происшествиях исторических», а иногда читали также по очереди «образцовые отечественные сочинения в стихах и прозе с выражением чувств и мыслей авторских и с критическим показанием красот их и недостатков». Лермонтова поглощала история войны 1812 года и события, связанные с восстанием декабристов, пароль которых был — честь, польза, Россия. Выпускниками пансиона были Жуковский и братья Тургеневы (Александр Иванович Тургенев и Жуковский сидели вместе за учебным столом, подружились и не изменили дружбе до конца своих дней). Также выпускниками были — Грибоедов, Тютчев, Александр Раевский. Учились декабристы Никита Муравьев, Якушкин, Каховский, Якубович, Вольховский. В пансионе младший поэт получил свои первые «вывески премудрости». За сочинения и успехи в истории — ему присужден первый приз. Любимый наставник Лермонтова, преподаватель Алексей Зиновьевич Зиновьев о своем питомце:
— Как теперь смотрю я на милого моего питомца, отличившегося на пансионском акте… Среди блестящего собрания он прекрасно произнес стихи Жуковского «К морю» и заслужил громкие рукоплескания. — И Зиновьев продолжает: — Он прекрасно рисовал, любил фехтование, верховую езду, танцы, и ничего в нем не было неуклюжего: это был коренастый юноша, обещавший сильного и крепкого мужа в зрелых летах.
Спустя тринадцать лет после гибели Лермонтова магистр словесных наук Семен Егорович Раич:
— Под моим руководством вступили на литературное поприще некоторые из юношей, как-то: г. Лермонтов…
Это было время, когда юный Мишель мог писать стихи, стоя на коленях перед стулом.
Бывший пансионер декабрист В. Ф. Раевский сказал:
— Московский университетский пансион приготовлял юношей, которые развивали новые понятия, высокие идеи о своем отечестве, понимали свое унижение, угнетение народное. Гвардия наполнена была офицерами из этого заведения.
Дух вольнодумства, свободомыслия, охвативший пансион, беспокоил Николая I. «Голубоглазый генерал» Бенкендорф доложил императору, что среди воспитанников пансиона встречаем многих, мечтающих о революциях и верящих в возможность конституционного правления в России.
Николай I вначале заменил руководство пансиона, но это желаемого результата не дало. И только после посещения императором учебного заведения 11 марта 1830 года пансион был лишен всех своих привилегий и преобразован в казенную гимназию.
Мишель Лермонтов, с разрешения правления Московского университета, после сдачи необходимых экзаменов был принят в университет на нравственно-политическое отделение. И в этот год ему исполнилось шестнадцать, и он надел темно-зеленую с малиновым околышем студенческую фуражку.
Дом на Малой Молчановке, что у Симеона Столпника. Светятся огни в его окнах. На первом этаже в большой гостиной на занавеске видна тень: Мишель держит на плече скрипку, играет. На диване — томик Байрона на английском языке. Лермонтов только что перечитывал Байрона и оставил томик на диване. На стене, над диваном, большой портрет матери. Мать смотрит на сына своим тихим взором, в котором с юности поселились печаль и болезнь. Горькая зависимость от судьбы.
Дом деревянный, и кажется, что он, как скрипка, чуток к малейшему движению смычка. Музыка проникает в его глубины, и дом живет, дышит, охваченный энергией мелодии.
Звучит, набирает силу скрипка. Набирает силу в этом доме и поэт. Он создаст здесь чуть ли не вдвое больше стихов, чем в последующие годы жизни.
И сейчас, в наши дни, в большой гостиной лежит скрипка, лежат ноты. На диване — томик Байрона. На стене, над диваном, портрет матери и еще портрет бабушки. Стоит на рояле ваза для цветов. Небольшая. Хрустальная. Она привезена из дома Верзилиных в Пятигорске. Дома, в котором Мартынов затеял ссору с Лермонтовым. Стоит ваза — свидетель, обвиняющий убийцу в убийстве. О вазе вам всегда расскажут заведующая музеем на Молчановке Валентина Брониславовна Ленцова, или старший научный сотрудник Светлана Андреевна Бойко, или Митя Евсеев, которого мы называем Димитрием.
А в тот далекий вечер Лермонтов играл на скрипке. Бабушка, Гвардии поручица, слышала из своей комнаты, как он играл. Мишель играл свое настроение? Свою молодость? Влюбленность? А может, неудовлетворенность в любви? Сохранилась фраза тех лет, тех дней: «Музыка моего сердца была совсем расстроена нынче…» Он еще не знал, что ждет его впереди, какие серьезные испытания.
Буква «Л» — до востребования. Едет старинная почтовая карета, везет письма Лермонтова с кавказской войны. Почтовые кареты в нашу войну, Отечественную! Каждое письмо — тоже беда или счастье, но и счастье-то относительное…
НАТАЛЬИН ГОД
Две Натальи. Одна становится женой любимого ею поэта, другая покидает любимого ею прежде поэта. Происходит в одну зиму и лето 1831 года.
Один поэт радостно:
— О, как мучительно тобою счастлив я.
Другой горестно:
— Как я забыт, как одинок… Будь счастлива несчастием моим.
Один:
— Ты предаешься мне нежна.
Другой:
— Ты изменила — бог с тобою!
Одна Наталья родилась в 30 верстах от Тамбова в поместье, расположенном при впадении реки Кариан в реку Цну. Внучка Кутузова, графиня Дарья, записала в дневнике: «…глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные».
Мы подумали — карие! — потому что родилась на реке Кариан?
Другая Наталья выросла в Подмосковье, на берегу реки Клязьмы. Наш современник, который многие годы посвятил разгадыванию тайны биографии Лермонтова, первым вынул из большого с коваными наугольниками сундука на Зубовском бульваре в доме № 12, квартира 1 — вход со двора, несколько ступенек и дверь, — светло-коричневой кожи рамку и увидел лицо той, которой младший поэт был так увлечен в тот год. Портрет был сделан художником Бинеманом карандашом и процарапан иглой. Клязьминская Наталья — любезная улыбка, спокойный взгляд загадочен. Высокая прическа, полнота покатых обнаженных плеч, тонкая шея.
Наталья, рожденная у реки Кариан, мужа будет называть:
— Мой господин и повелитель.
А господин и повелитель будет писать, что полюбил он окончательно и голова у него закружилась:
— Прощай, бел свет! Умру!
Наталья с берегов реки Клязьмы на слова своего поэта, что он полюбил ее всем напряжением душевных сил, сказала, что любит другого. Он ей ответил:
— Я не достоин, может быть, твоей любви: не мне судить…
Старший поэт и его Наталья в ту же зиму, в тот же 1831 год, обвенчались.
Когда добивался согласия на брак и приезжал к Гончаровым на Большую Никитскую, то с такой стремительностью врывался с крыльца в дом, что в самую столовую влетала из прихожей калоша: хотелось поскорее увидеть Ее Высокоблагородие Милостивую Государыню Наталью Николаевну.
На письмах к ней помечал: «Самонужнейшее».
Вяземский сказал:
— Тебе, первому нашему романтическому поэту, и следовало жениться на первой романтической красавице нынешнего поколения.
Пушкин и Наташа после свадьбы поселились на Арбате. Гуляют на масленицу — едят блины в одном из гостеприимных домов Москвы — у Пашковых; катаются на санях, смотрят «живые картины» у Голицына, в которых год назад участвовала и Наташа в роли сестры основательницы Карфагена Дидоны. Присутствуют на бале у Долгоруковых, у Анастасии Щербининой — дочери первого президента Российской Академии наук княгини Дашковой. Сами дают парадный ужин у себя на Арбате.
И он, и она прекрасно угощали гостей своих… Ужин был славный; всем казалось странно, что у Пушкина, который жил все по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство, пишет один из приглашенных.
Шел разлив славы Александра Сергеевича как женатого, семейного человека. Москва, которая пленяет пестротой, старинной роскошью, пирами, невестами, колоколами, забавной легкой суетой, не сводила глаз с поэта и его жены. М-м Пушкина, по которой будет потом вздыхать на берегах «роскошной, царственной Невы» и весь молодой С.-Петербург, потому что ее «лучезарная красота» рядом с «магическим именем» Пушкина всем уже теперь кружила голову. А Пушкин весело, с улыбкой:
— К празднику к тебе приеду. Голкондских алмазов дожидаться не намерен, и в новый год вывезу тебя в бусах.
«Я жил поэтом — без дров зимой, без дрожек летом».
У Пушкиных появятся дети, и среди них дочь Наташа, которую в семье по-домашнему будут звать Таша, но еще и Бесенок. Ну, конечно: Пушкин Бес, а младшая дочь — Бесенок. И про нее тоже потом говорили, что она лучезарно красива и что она прекрасная дочь прекрасной матери. Портрет ее написал тот же портретист Иван Кузьмич Макаров, который рисовал и Наталью Николаевну. Дочь вышла замуж, и у нее родилась дочь… Наташа, по-домашнему Таша.
Пройдет много лет. Наступит следующее столетие. Передо мной газета от 1 июня 1949 года «За боевые темпы», многотиражка завода имени Владимира Ильича. Этот номер газеты помогла сохранить Вика. Она вообще умеет все сохранять и, главное, умеет вовремя все отыскивать.
Редакция газеты «За боевые темпы» выражает глубокую благодарность всем лицам, принявшим участие и оказавшим помощь в организации вечера встречи ильичевцев с потомками Пушкина, — Т. Г. Цявловской, Т. Н. Галиной, Е. А. Пушкиной, С. Б. Пушкину, Б. Б. Пушкину, Г. А. Галину и Наташе Пушкиной.
Еще будучи студентом Литературного института, я руководил на заводе Владимира Ильича литобъединением. В газете большая фотография — потомки Пушкина в гостях у ильичевцев. В первом ряду с букетом цветов сидит на колене у старейшего рабочего завода слесаря Бадайкова — он бережно придерживает ее рукой худенькая 12-летняя девочка в полосатом платье с короткими рукавами и легким шарфиком, прикрывающим шею. Она счастлива. Она гостья огромного электропромышленного завода, Наташа… Таша…
Пройдут еще годы. Десятилетия. И я познакомлюсь с самой ее Высокоблагородием Милостивой Государыней Натальей Николаевной. Да, да, не удивляйтесь. Здесь нет никакой оговорки, ошибки. Познакомлюсь я с нею, когда впервые загляну на Кропоткинскую улицу в строение № 7 (книжные фонды музея Пушкина). Надо было собрать подробности об арбатской квартире Пушкина. Мне сказали, что материалы на эту тему подберет сама Наталья Николаевна…
— ???
— Ей лучше всех знать арбатский период жизни поэта.
Работникам фондов доставляло удовольствие загонять меня в тупик.
— Вы что, не согласны? — спросила заведующая книжными фондами Ирина Врубель.
— Согласен, — пробормотал я, загнанный в тупик.
Сижу в строении № 7 перед Натальей Николаевной. Она только что подобрала мне нужные материалы. Почему она Наташа Гончарова, хотя она Маша Еремеева? Да потому, что она внешне похожа на Наталью Николаевну. Особенно когда с помощью театральных средств достигает сходства с портретом Макарова, который выставлен в музее на Кропоткинской. И к тому же, будучи студенткой театроведческого факультета ГИТИСа, долгое время жила в квартире Пушкиных.
«Ах, на Арбате, возле МИДа, стоит старинный особняк».
Так начинается поэма из нынешних арбатских времен, из времен нынешней Натальи Николаевны — студентки Маши Еремеевой. В поэме есть строчка, что Пушкин «проверяет, кого судьба сюда вселила?.. Кому до срока поручила сию священную обитель?..».
Почему до срока?
Потому что до восстановления пушкинской квартиры в ней находилось общежитие студентов ГИТИСа. Они же и сочинили поэму «Пушкин на Арбате».
— Вместе с нами жил друг степей калмык Эрдне с режиссерского факультета.
«Какое чудное виденье! Сам друг степей в моей квартире».
— Он женился на нашей студентке Людмиле, — продолжала Маша. — Сейчас они живут и работают в театре в Элисте.
— Тоже калмычка?
— Да. «Гурьбой степные други и их глазастые подруги».
Это все, конечно, из поэмы «Пушкин на Арбате».
— Свадьба была веселой?
Поделиться книгой: