Глобальные шахматы. Русская партия

Козырев исходил из того, что, если хорошо попросить, то с нами поделятся, в том числе и рынками оружия. Но с нами отказались делиться. И он выступил с заявлением, где был вынужден выразить недовольство этим фактом.

Нас действительно не хотели пускать на оружейные рынки. Тогда американцы блокировали большую закупку российского оружия Южной Кореей. Были попытки блокировать закупки и со стороны других государств, причем попытки часто успешные.

В 1993 году вспыхнул большой скандал, когда США заблокировали продажу Индии наших криогенных двигателей, способных выводить спутники на околоземную орбиту. Закупка предполагалась на 800 миллионов долларов, для нас это была тогда значительная сумма. Американцам поставка была невыгодна — они хотели, чтобы Индия покупала такие двигатели у них. В Вашингтоне подвели сделку под международное соглашение о запрете на распространение ракетных технологий, обосновали блокировку сделки тем, что это якобы приведет к развитию ракетно-ядерного потенциала Индии. США угрожали подвести наши предприятия, собиравшиеся осуществить поставку, под американские санкции. Соглашение все же было заключено, даже вопреки давлению со стороны Соединенных Штатов, но в итоге не было выполнено.

Так мы столкнулись с жестким блоком на экспорт наших военных технологий и вооружений. Пытаясь повлиять на Запад, и прежде всего на США, Козырев привел тогда такой аргумент: если нам не дают продавать оружие союзникам Запада, то нам придется продавать его так называемым странам-изгоям (в западном понимании). В итоге мы стали продавать вооружение нашим традиционным покупателям: Ливии, Сирии, Китаю.

Этот эпизод стал первым признаком новых разногласий. Уже тогда стало ясно, что нас с распростертыми объятиями в западном альянсе никто не ждет, что за место под солнцем на мировых рынках придется бороться. Никто уступать добровольно позиции нам не собирается.

Но в 1992–1993 годах степень психологической зависимости от Запада была крайне высока. Тогда случился потрясающий эпизод, описанный в газете New York Times: как американцы фактически поручили Козыреву сорвать сделку по поставкам криогенных двигателей Индии. Американский корреспондент подслушал где-то в коридоре разговор Козырева и госсекретаря США Уоррена Кристофера, которые шли вместе, покидая очередную международную встречу. Козырев сбивчиво объяснял Кристоферу, что ему не удается блокировать заключение этой сделки с Индией, потому что в России есть большое военно-промышленное лобби, которое заинтересовано в этой сделке — и лобби очень влиятельное. Более того, оправдывался Козырев, президент Ельцин тоже выступает за заключение этой сделки. И его, Козырева, сил недостаточно, чтобы ее блокировать. На что Уоррен Кристофер, снисходительно похлопав Козырева по плечу, сказал: «Андрей, ты должен больше постараться». Буквально: «Andrey, you should know better».

Таков был тип отношений. Помню, в узком кругу сам Козырев жаловался, что Уоррен Кристофер любил звонить ему перед уходом с работы, часов в 8 вечера по вашингтонскому времени, то есть в четыре часа утра по Москве. «Первый раз, — говорил Козырев, — я вскочил как ужаленный. Думал, что-то случилось. Как бы не ядерная война!

Но Кристофер таким безмятежным тоном говорит: “Hello Andrey, how are you? Как дела? — спрашивает. У нас тут очень красивый закат. Как ты вообще?”» И Козыреву понадобилось два или три таких звонка, чтобы понять, что это была определенная форма издевательства и унижения. Такая как бы дружеская беседа, госсекретарь звонил вроде как поддержать отношения. Но Кристофер прекрасно знал, сколько было времени в Москве. И знал, что Козырева разбудят: было установлено, что российского министра иностранных дел должны были немедленно извещать, когда звонил американский госсекретарь.

Теперь на часах у Козырева всегда было американское время…

Эти маленькие детали показывают тот тип отношений, который установился у России с США. Подобный тип отношений не мог быть долгим. Именно на Западе первыми решили идти по пути усиления своих геополитических позиций за счет России, что выразилось прежде всего в расширении НАТО. Но и в России постепенно начала созревать принципиально другая концепция внешней политики, нежели та, которую отстаивали фигуры типа Козырева и Бурбулиса. Их концепция была основана на следующем принципе: мы должны пойти на максимальные уступки Западу, тогда нас примут в западный альянс и мы станем полноценным членом западного сообщества.

Эта концепция к концу 1993 года столкнулась с резким неприятием в российском обществе. Одна из главных причин лежала в сфере политической психологии. Когда Козырев говорил, что мы должны пойти по пути ныне процветающих Германии и Японии, которые потерпели поражение во Второй мировой войне и приняли доминирование Соединенных Штатов Америки, он забывал об одной важной вещи. Эти страны подписали капитуляцию. Они проиграли войну. И там сформировалась под влиянием США, американской пропаганды, американских СМИ, иных форм внешнего влияния принципиально новая политическая элита. Она была воспитана, в случае с Японией, не в духе «бусидо», то есть веры в силу и мощь имперской Японии, а на иных, новых основах — на восприятии Японии как младшего партнера и робкого союзника США. Такого же типа элита была сформирована под кураторством США в западной части Германии.

Россия же не проиграла войну и не подписала капитуляцию. Изменение системы произошло у нас без прямого западного вмешательства, хотя и не без влияния извне. Советский Союз распался не в результате войны, и мы не считали себя побежденной нацией. Все это имело принципиальное значение: по этим причинам Россия не могла пойти по германско-японскому пути. И по этой причине узкая либерально-прозападная элита, де-факто исходившая из идеи капитуляции, оказалась в растущей изоляции в обществе. От нее откалывались даже те, кто к ней присоединился на первом этапе после ее прихода к власти. Откалывались по очень простой причине: прозападная доктрина «не работала». Она не обеспечивала той степени сближения, интеграции, «деконфликтизации» отношений, на которую была сделана ставка прозападными либералами. Объективная структура наших отношений с Западом этого не позволяла.

Для Литвы или Латвии было естественно признать лидерство крупного государства в Европе Германии, а в мировом масштабе — лидерство Соединенных Штатов. Здесь эти страны ничем не поступаются — они не могут претендовать на самостоятельную роль в европейских и мировых делах.

Средние державы типа Польши также должны искать внешнеполитического покровителя. Нейтральные страны привыкли к своему нейтралитету и аккуратно выстраивают отношения на многих векторах. Но все нейтральные государства тоже являются частью западного альянса. Даже если Швеция и Австрия не члены НАТО, они все равно себя относят и относятся к западному миру.

Россия и субъективно, и объективно не вписывается ни в одну из этих моделей отношений.

К тому же вставал ключевой вопрос о контроле над российским ядерным оружием. Были ли мы готовы поставить свой ядерный арсенал под контроль США? Ведь во многом из-за этого Франция при де Голле вышла из военной организации НАТО. США тогда поставили перед де Голлем следующий вопрос: «У вас есть ядерный потенциал, но, если мы — союзники по НАТО, он должен быть интегрирован с американским ядерным потенциалом, должна быть создана единая система контроля над ядерным оружием». Таким образом, фактически французы должны были поступиться своим суверенитетом в этой области. Такого де Голль не мог допустить.

Спор вокруг этой темы вызвал острый конфликт, который зашел так далеко, что де Голль выгнал штаб-квартиру НАТО из Парижа в 1963 году, а в 1966 году Франция вышла из военной организации НАТО. Такова была цена суверенитета. Франция, страна с тысячелетней историей, в понимании де Голля должна была быть самостоятельным центром силы. И на том этапе французская элита, воспитанная в духе величия Франции, поддерживала такой подход.

Для нас все эти факторы играли еще бо́льшую роль. У нас в 1991 году не произошло тотальной смены элиты, не произошло замены основ общественного мышления. Мы по-прежнему были и воспринимали себя победителями во Второй мировой войне. У России осталось место в Совете Безопасности ООН. Мы все равно были второй или даже первой, наравне с США, ядерной державой мира. Мы все равно оставались первыми в мире по запасам нефти и газа. Это самоощущение носило глубинный характер и не могло привести к утверждению линии на добровольное подчинение США и Западу в целом.

В итоге добровольного подчинения не получилось. Точнее, оно получилось на очень короткое время, пока Россия была крайне слаба. Как только она стала восстанавливаться, дух зависимости, навязываемый стране козыревыми, стал выветриваться. Чем сильнее становилась экономика, тем более крепла идея российского суверенитета. Окончательно она оформилась к Мюнхенской речи Путина (февраль 2007 год). Благодаря росту цен на нефть страна поднялась, стала одним из четырех «локомотивов» мировой экономики, как ее тогда называли, наряду с Китаем, Индией и Бразилией. Наши темпы роста составляли 6–7 % в год. Именно в эти годы оформляется законченная идея суверенности России, которая находит свое выражение в Мюнхенской речи.

Впрочем, то, что Россия не могла долго идти по пути роста зависимости и подчиненности по отношению к западному миру, стало видно уже к середине 1990-х и по выступлениям Бориса Ельцина. Он все-таки был советским человеком. Он вышел из эпохи, когда СССР вместе с США был одним из двух признанных лидеров мира, был сверхдержавой. Сверхдержавное мышление могло отступить на время, но исчезнуть полностью не могло.

С середины 1990-х начинается новый этап в отношениях с Западом, этап, который отмечен прежде всего решением Ельцина заменить Андрея Козырева на посту главы МИДа. И это не замена на еще одного из членов реформаторской либеральной команды. По принципу «Козырев не справился, возьмем другого, похожего». Нет, Ельцин берет человека, который воплощает в себе классическое державное начало в российской внешней политике — руководителя Службы внешней разведки Евгения Примакова.

Замена Козырева на Примакова была, конечно, серьезным поворотом в подходе российского руководства к внешней политике. Хотя, мне кажется, Ельцин сам не до конца понимал сути этого поворота и его последствий. Ельцин, как человек управляющего типа, реагировал на кризис в системе управления, который у него появился в условиях пребывания во главе МИД Андрея Козырева. Кризис состоял в том (и об этом говорил сам Ельцин), что Козырев не пользовался авторитетом у других ведомств. Он часто жаловался Ельцину, что к нему не вполне серьезно относятся в Министерстве обороны, в разведывательных структурах, других силовых ведомствах. А дело в том, что Козырева уже тогда многие представители правящей верхушки рассматривали, с одной стороны, как человека вредного, а с другой — как человека, который себя уже сильно дискредитировал.

Козырев испортил свою репутацию безоглядным движением навстречу нашим американским так называемым партнерам. И сильно переигрывал в этом направлении. Он активно продвигал идею стратегического альянса с США. Пытался убедить американцев в необходимости такого рода отношений. Естественно, это не нашло ответа и понимания с американской стороны. И не могло найти. Потому что Россия была совсем не той страной, которую можно было сравнить с Советским Союзом. Ни по геополитическому положению. Ни по военной мощи. Ни по экономической ситуации. Ни по идеологическому потенциалу.

Ельцин пытался сделать вид, что ничего драматического не произошло с падением Советского Союза. Но на самом деле произошло. Произошло резкое падение международного веса обновленного государства. Связано это было с большой суммой факторов. Каким бы неэффективным в некоторых сферах ни был Советский Союз, он обозначал альтернативу Западу. Как системе экономической, политической, идеологической, военной. С учетом того, что 50, 60, 70-е годы были периодом деколонизации, установления новых национальных государств, идея социализма была популярна в этих странах. Популярна по той простой причине, что совпала с логикой национального освобождения. Освобождаясь от прежних метрополий, эти страны искали новую модель. Они не хотели оставаться в неоколониальной зависимости от бывших колониальных держав.

Социалистическая модель создавала одним странам иллюзию выхода (потому что они не были способны ее осуществить), другим — реальный выход. Как, например, во Вьетнаме. И в Китае, где в последующем сформировалась однопартийная система с рыночной экономикой. И на Кубе. Этой моделью всерьез интересовались и в других странах по всему миру. Например, в Чили при Сальвадоре Альенде. Социализм давал альтернативу по отношению к тем странам, где бывшие колонии превращались в неоколонии, снова становились зависимыми от Запада.

Социалистическую модель выбирали, в частности, те силы, которые Запад не хотел видеть во главе этих стран. Запад активно поддерживал продвижение во власть людей, тесно с ним связанных, и отвергал тех, кто не желал проводить политику добровольной зависимости. Таких как Фидель Кастро на Кубе, Патрис Лумумба в Конго, Сиад Барре в Сомали. Эти люди вызывали неприятие и желание их свергнуть.

Социализм давал сразу несколько плюсов. Он давал идеологическую модель для существования. Перспективу для развития, освященную классиками типа Карла Маркса, который в то время был признан во всех западных университетах.

Наконец, это давало четкую геополитическую ориентацию. То есть мы уходим из западного стана, где нас угнетали, колонизировали. И переходим в стан советский. Который нас будет поддерживать, подкармливать, вооружать. И обеспечивать нашу безопасность от тех же богатых империалистов в том случае, если они захотят нас свергнуть и заменить на лояльных правителей.

Советский Союз пользовался этой ситуацией. Запросом на социализм. Одна Куба чего стоила, расположенная в 90 километрах от американского штата Флорида, ставшая государством, твердо ориентирующимся на Советский Союз.

Россия потеряла не только все свои международные позиции, но, помимо прочего, 9 миллионов квадратных километров собственной территории. А иллюзия, которую Ельцин испытывал, что Россия станет правопреемником Советского Союза не только де-юре, но и де-факто, то есть будет иметь ту же мощь и то же влияние на мировой арене, — эта иллюзия была совершенно необоснованна. Эта иллюзия была связана либо с тем, что называют благими намерениями, ни на чем не основанными. Либо с глубокой необразованностью Ельцина в международной сфере. Просто непониманием тех процессов, которые происходят на мировой арене.

Козырев, навязывая американцам стратегический альянс с Россией, подыгрывал Ельцину, но обеспечить этого не мог. За несколько лет стало ясно, что никакого стратегического альянса не будет. Более того, во весь рост начиная с 1994 года встала проблема будущего расширения НАТО. Которая вызвала кризис в той доктрине, которую пропагандировал козыревский МИД и которой до поры придерживался Борис Николаевич.

Тут надо отметить, что Ельцин постигал внешнюю политику в основном в рамках личного общения с западными лидерами. И у него возникло то же ощущение, как в свое время у Горбачева на ранних этапах, когда он превратился в любимца западных средств массовой информации (это было в 1988–1989 гг.), как человек, который был настроен на то, чтобы закончить холодную войну, сблизиться с Западом, сделать все необходимые уступки. Это застило несколько глаза Михаилу Сергеевичу. И он перестал видеть реальные проблемы, реальные угрозы, которые были связаны с отходом от холодной войны. Потому что мало провозгласить отход как цель — надо осуществить его таким образом, чтобы это прошло с минимальными потерями для собственного государства. Мы уже говорили о том, почему Горбачев не справился с этой задачей.

Так вот, Ельцину тоже льстило отношение к нему западных лидеров, которые его хорошо принимали, видели альтернативу Горбачеву. К Михаилу Сергеевичу тоже хорошо относились, но все же он был партийным руководителем. Возглавлял КПСС. А Ельцин был руководителем нового типа. Те, кто считал, что Советский Союз надо не просто вывести из положения сверхдержавы, не только добиться прекращения конфронтации с ним на западных условиях, но и изменить внутреннее устройство России, те делали ставку на Ельцина. В этом смысле западная элита была разделена. Причем очень многие долго ориентировались на Горбачева. Но были и те, кто говорил: нет, будущее связано с Ельциным, потому что он не хочет Коммунистической партии, хочет превратить Россию в классическую прозападную демократию. Горбачев — это паллиатив, он не решает проблемы. Горбачев — это Советский Союз. Пусть ослабленный, ушедший из Восточной Европы. Но все равно Советский Союз. А Ельцин это нечто новое, принципиально другая Россия.

Этот стан апологетов Ельцина уделял ему довольно большое внимание. Это люди, которые позже, в нулевые годы, занимали ярко выраженные антироссийские и даже русофобские позиции. У них был свой сценарий для России. Сценарий этот состоял в том, что Россия превращается в государство, находящееся в очень глубокой зависимости. Прежде всего от Соединенных Штатов и в целом от западного альянса. Является неформальным членом западного альянса, который поддерживает его, но не пользуется ничем из того, что западный альянс предоставляет своим членам. Ни гарантиями безопасности, ни американским ядерным зонтиком, ни экономическими преференциями.

Козырев очень активно работал на установление контактов именно с этой группой интересов. Дело еще в том, что Ельцин — персонаж очень угловатый, спорный, сложный. Стилистически сильно отличающийся от Горбачева, человека обходительного, достаточно мягкого, улыбчивого. Ельцин был лидером, малопонятным для Запада, из российской глубинки, популист, от которого не знали, чего ждать. Человек с быстрой сменой настроений. И со склонностью к алкоголизму, становящейся все более очевидной. Чего стоит одна поездка в Канаду, когда он, выйдя из самолета, решил помочиться на шасси. История, которая быстро обошла западную прессу.

То есть человек диких нравов, необузданного темперамента и непредсказуемый в политике. Вот каким виделся Ельцин. При том, что все понимали, что он вроде бы играет на отказ от политической системы во главе с КПСС. Горбачев, наоборот, имел все позитивные характеристики на личном уровне. Но в глубинном плане он не устраивал наиболее последовательную часть западной элиты. Потому что нужен был человек, который повел бы Россию по пути сознательного ослабления и подчинения ее Западу. Ельцин общался именно с такой публикой. И эта публика создала у Ельцина такое ощущение, что, когда он возглавит страну на новой основе, после ее декоммунизации, она станет полноправным союзником Соединенных Штатов. И вместе с США будет и дальше определять течение мировой политики.

С таким настроением в июне 1992 года Ельцин отправился в США. Это был его первый визит в новом качестве полноправного президента самостоятельной России. Он выступил в очень престижном формате (потом такого уже не было) на совместном заседании двух палат Конгресса США. Знаковое событие произошло 17 июня.

Выступление Ельцина не было конкретным. В нем была выражена надежда на некий новый формат отношений, связанная с тем, что Россия сама, добровольно, без внешнего давления отказалась от коммунистической модели. И было некое воззвание к западному миру, прежде всего к США, оценить это, сделать правильные выводы, окончательно отказаться от практики холодной войны и начать выстраивать принципиально новые отношения.

Эта речь 14 или 15 раз прерывалась аплодисментами, а в конце Ельцину устроили стоячую овацию. Выглядел он, в отличие от некоторых других своих появлений на Западе, очень представительно. В строгом черном костюме, который даже заставлял его выглядеть стройнее, чем он был на самом деле. Он был абсолютно трезв. Речь была им осознанная, было видно, что он готовился к этому выступлению. Это было выступление уверенного в себе руководителя, приехавшего протянуть руку дружбы американской политической элите. И спич как таковой носил позитивный характер, с учетом того, что ряд исторических событий уже произошел, СССР и социалистический блок было не восстановить и нужно было устанавливать некую новую сумму отношений. И в этом плане данная речь была одним из самых удачных выступлений Бориса Ельцина на западных политических площадках.

Проблема была в том, что ему аплодировали не за его идею объединения усилий США и России в борьбе с международными угрозами. Ему аплодировали как человеку, который развалил Советский Союз. Снял с США угрозу, которая над ними висела в результате конфронтации с СССР. Более того, ему аплодировали как человеку, который и дальше будет делать то, что выгодно Соединенным Штатам. Вот этого Ельцин абсолютно не понял. Да и не мог понять, потому что некому было ему подсказать. Ни Козырев, ни Бурбулис, сопровождавший Бориса Николаевича в этой поездке, ни посол РФ в США Владимир Лукин в таком разрезе ситуацию не видели. Они видели ситуацию как линейную, уход от конфронтации времен холодной войны и переход к партнерским, а в перспективе даже союзническим отношениям с США.

Я находился тогда в зале американского Конгресса и могу засвидетельствовать, что атмосфера была исключительно позитивная. И не было ощущения, что люди, которые находились тогда в зале Конгресса, держат камень за пазухой. Просто они имели другое представление о том, что последует дальше. И были разные мотивации у Ельцина, который выступил с подобным спичем, и у аудитории, которая восприняла речь на свой лад.

Объективное абсолютно размежевание в представлении о будущей, выстраивающейся тогда системе международных отношений с неизбежностью привело к тому, что ельцинская речь так и осталась благим пожеланием. Она была в каком-то смысле отброшена, отвергнута историческим процессом. Заклинания о мире, дружбе и сотрудничестве остались в области риторики. Из этой речи не было сделано практических выводов.

И сделано быть не могло. Потому что США в то время вступили в эпоху однополярного мира. Они это очень хорошо понимали. Они понимали, что сейчас надо очень быстро укрепить свои позиции, используя для этого слабости России. Началась эпоха триумфализма, когда американское военно-политическое влияние никем и ничем не сдерживалось. Напомню, что Китай в то время не был государством, которое могло бросить вызов США. Он только вышел из длительного периода собственной неопределенности, отстраивал свою экономику. Китай в то время был великим отсутствующим на геополитической карте мира.

Россия была «присутствующей». Но она присутствовала только как объект, который предстояло встроить в однополярный мир во главе с США. Вот в чем состояла американская доктрина. Тогда как Ельцин считал, что будет двухполярный мир с центрами в Вашингтоне и Москве. А вот здесь была его очень большая ошибка, большой стратегический просчет.

Возвращаясь к тому памятному визиту, должен отметить, что долго в хорошем рабочем состоянии Ельцин не удержался. На следующий день после выступления в Вашингтоне он поехал к Роберту Доулу. Это был тогда один из ведущих республиканских политиков, сенатор, представитель от Канзаса. В то время он был лидером республиканцев в сенате, а в 1996 году стал кандидатом от республиканцев на президентских выборах, но проиграл Биллу Клинтону.

Одним словом, это была очень влиятельная фигура. Мы все отправились на виллу Доула в городок Уичито (у нас его чаще называют Вичита), столицу Канзаса. Уичито показался мне самым скучным городом на земле. Куда ни бросишь взгляд, всюду бескрайняя равнина. Где-то засеянная и застроенная, а где-то пустая. Это середина, сердце США. Удивительно тоскливое место.

И там Борис Николаевич, видимо решив, что он успешно выполнил свою задачу накануне, захотел немного расслабиться. И выступить перед студентами местного университета, а также теми, кто приехал с Доулом из Вашингтона, Ельцин вышел уже изрядно подшофе. Он начал разыгрывать из себя такого незлобивого, добродушного русского мишку. Пытался веселить публику.

Должен признаться, что я тогда впервые испытал стыд за руководителя собственного государства. Причем стыд не интеллектуальный, какой возникает, когда человека, за которого ты болеешь, обыграли, он не справился с серьезной задачей. Такого рода чувство я испытывал по отношению к Горбачеву. Который со встреч тет-а-тет с западными руководителями выходил, делая все большие и большие уступки. Здесь же был стыд чисто человеческий. Было некое покушение на достоинство, но это покушение осуществляли не американцы, они были лишь реципиентами того покушения на достоинство, которое осуществлял, к сожалению, президент моей страны. Который незатейливыми прибаутками, гримасами и неумными шутками пытался расположить к себе аудиторию.

При этом сам Борис Николаевич, по-видимому, был убежден, что он неотразимо и очаровательно располагает к себе аудиторию и повышает свой авторитет в американском истеблишменте. Но обменявшись впечатлениями с нашими дипломатами и журналистами, я понял, что у нашей части аудитории было совсем другое мнение. Думаю, что и у американской части публики сложилось впечатление, что приехал человек, который пытается заискивать перед ними. Они вежливо посмеивались, вяло аплодировали, но это был далеко не триумф. У меня было ощущение, что Доул испытывает неловкость за своего гостя. Думаю, ему бы гораздо больше понравилось, если бы перед местной достаточно большой аудиторией, а в зале университета собралось несколько сот человек, выступил тот президент России, которого на самом деле были готовы видеть в Соединенных Штатах Америки. Сосредоточенного, грамотного, подготовленного к новому российско-американскому диалогу. К сожалению, это было совершенно не так.

На следующий день мы перелетели в Канаду, и там Ельцин выступал перед канадским парламентом. Не исключаю, что кто-то накануне вечером провел с Борисом Николаевичем воспитательную работу. Там уже он был опять в хорошей форме, выступил достаточно хорошо, это был фактически римейк того спича, который он произносил в Вашингтоне. С поправками на канадскую специфику, с этой страной у нас были традиционно достаточно развитые торговые отношения. Помню, как он встречал гостей перед своим выступлением вместе с премьером Канады, в светло-сером костюме, снова бодрый, подтянутый.

В общем, это было два Ельцина. Которых я лично видел во время поездки. Потом я еще несколько раз видел такого Ельцина со знаком плюс на закрытых встречах. Но в публичном пространстве я все чаще наблюдал другого Ельцина. Того, что прославился на весь мир, когда дирижировал оркестром в Берлине в конце августа 1994 года на церемонии по поводу завершения вывода Западной группы войск из Германии.

Я бы сказал, что его пьяные эскапады в Канзасе были провозвестниками того позора, который обрушился на страну уже в 1994 году. И это было естественно, потому что, чем старше Ельцин становился, тем больше он сдавал. Ему было все труднее удержаться на этой грани между собственно президентским стилем и президентом, срывающимся в алкоголизм.

Американцы этим пользовались. Позже была опубликована книга заместителя госсекретаря США Строуба Тэлботта «Билл и Борис», где подробно описывалось, как американцы намеренно спаивали Ельцина. В частности, во время обедов с Биллом Клинтоном. Клинтон мог выпить полбокала белого вина. Ельцин выпивал 5–6 бокалов. И потом на переговорах он вел себя исключительно решительно, очень хотел понравиться американцам, затыкал рот своим советникам и принимал такие решения, которые были выгодны США, например по югославскому кризису.

Здесь надо уточнить, каким образом я оказался свидетелем того, как действовала наша дипломатия в эпоху раннего Ельцина. В августе 1991 года провалился так называемый ГКЧП, в силу исключительно плохо подготовленной акции по переходу власти от Горбачева и недопущению прихода к власти Бориса Ельцина. После этого в короткие сроки было принято решение о запрете КПСС (знаменитый документ, который Ельцин публично показал Горбачеву). После этого закрылась и та организация, в которой я работал, а именно ЦК КПСС и его международный отдел, где я был одним из консультантов. В комплекс зданий на Старой площади вселилась веселая ватага новой демократической администрации, которая прежде всего с большим интересом стала заниматься той собственностью, которой располагал ЦК КПСС: пансионатами, поликлиниками, домами, квартирами. И занималась этим долгие годы, потому что все это надо было перераспределить и поделить. Продать и распродать.

Оставаться в системе власти в такой ситуации было сложно и затруднительно. У меня было несколько предложений. Работа в государственном аппарате меня не привлекала, потому что государство развалилось, а каким будет новое государство, тогда было совершенно непонятно. Я принял предложение возглавить международное направление в газете «Московские новости», которое поступило от нового главного редактора Лена Карпинского, занявшего этот пост вместо Егора Яковлева, перешедшего на телевидение (он был назначен генеральным директором «Останкино»).

Карпинский меня позвал, поскольку у меня тогда была репутация не только как сотрудника международного отдела, но также политолога и публициста. Так я оказался заместителем главного редактора «Московских новостей». И с Ельциным ездил в той группе журналистов, которые освещали его зарубежные поездки.

Кроме того, в 1992–1993 годах я довольно часто получал приглашения от пресс-службы МИД в этом же качестве присоединиться к команде Андрея Козырева, которая тоже осуществляла поездки за рубеж с разными целями. Наиболее интересная поездка была в марте 1992 года в ЮАР, когда мы поехали устанавливать дипотношения с Южной Африкой. Та сама была тогда на грани перехода от государства апартеида к государству черного большинства. И нас еще принимал Филипп Декерк, последний премьер-министр белых в Южной Африке.

Должен сказать, что мы были знакомы с Андреем Козыревым в период моей работы в ЦК и его работы в МИД. Он возглавлял департамент, я был консультантом в международном отделе, то есть должности были сравнимые по уровню, и мы достаточно тесно общались при подготовке различных документов. Но это до 1990 года, когда Козырева сделали министром иностранных дел Российской Федерации, которая уже тогда вошла в оппозицию к Советскому Союзу и начала проводить свою собственную внешнюю политику по поиску сил за рубежом, которые могли бы поддерживать Бориса Ельцина в его игре против Михаила Горбачева.

Меня приглашали в эти мидовские поездки не просто так. Козырев, как я понимаю, имел по моему поводу некоторые планы. И дважды я получал приглашения присоединиться к его политической команде в качестве советника министра. В декабре 1991 года я получил первое такое приглашение, но отклонил его, потому что только вышел на работу в «Московские новости». И второе приглашение я получил во время поездки в ЮАР. Тогда я тоже отказался. Мне было малопонятно, куда идет российская государственная машина. Было видно, что она находится в чудовищном состоянии. Престижность работы в государственных структурах резко упала.

В общем, я не принял этих приглашений. Но еще несколько лет меня звали в поездки с Козыревым. С Ельциным я летал в Великобританию, США, Канаду, Японию, Китай, Южную Корею. И перестал с его пулом летать в 1993 году, после октябрьских событий в Москве. Тогда я уже глубоко разочаровался в той и внешней, и внутренней политике, которую проводила действующая власть.

«Московские новости», надо отдать им должное, перешли тогда в оппозицию к Борису Ельцину, такую демократическую оппозицию. Они критиковали его не с точки зрения коммунистических или социал-демократических воззрений, а с либеральных позиций, в какой степени он перестал соответствовать критериям демократии. Помню, тогда возник фундаментальный спор, который обозначил ухудшение отношения нашей так называемой демократической общественности к Лене Карпинскому. Когда Егор Гайдар после известных событий октября 1993 года призвал «раздавить гадину». И Карпинский выступил публично в «Московских новостях» и задал вопрос: «Вы предлагаете раздавить гадину? Очертите контуры гадины!»

Карпинский был убежден: то, что произошло в октябре 1993 года, было не заговором нескольких ура-патриотов и подпольных коммунистических фанатиков против нового режима. А было результатом глубокого конфликта между интересами основной части населения и той группы людей, которая дорвалась до властных ресурсов.

Так же считал и предшественник Карпинского, бывший главред «Московских новостей», а к тому времени основатель и главред «Общей газеты» Егор Яковлев. Он и должен был так считать. Потому что Яковлев был из той демократической волны, которая все же пришла на базе идей как бы подлинной демократии.

В России же стала устанавливаться власть олигархата. И Борис Березовский вполне откровенно сказал в 1996 году в интервью Financial Times (друзья потом попытались заткнуть ему рот: «Ты что говоришь?!!»): семь банкиров, финансировавших предвыборную кампанию Ельцина, контролируют более половины российской экономики. «Семибанкирщина», как сформулировали тогда журналисты «Общей газеты». Есть версия, что этот термин они изобрели в соавторстве с Березовским.

«Россией владеем мы», постулировал Березовский. Несколько утрированно, но в целом верно. Россией владели они. И нежелание отказаться от владения Россией привело позже к конфликту между Ходорковским и Путиным. Ходорковский не мог смириться с тем, что новые власти решили изменить установленный в 1990-е порядок. Не мог смириться в силу уже выработанной привычки «владеть Россией».

С тех пор, с 1993–1994 годов, я уже не мог ездить с Ельциным, и из-за его внутренней политики, и из-за того, что я просто не видел смысла участвовать в этих поездках, где лидер страны регулярно напивался. С ним работать становилось все сложнее даже его ближайшему окружению, это было видно.

С Козыревым я перестал ездить после его визита в Грецию на саммит НАТО в декабре 1994 года. Тогда я выразил сомнения в его линии на полную поддержку политики Запада против Сербии. А он мне на полном серьезе стал доказывать, что Милошевич — это второй Гитлер. Этого уже моя душа не выдержала, и с тех пор я отказался ездить с главой МИД.

Уже тогда было ясно, что линия, которую он проводит, входила во все больший диссонанс с постепенным осознанием утопичности того, что провозгласил Ельцин в Вашингтоне в 1992 году. Эта утопия, может быть, и была выражена красивыми фразами, но не было ни одного западного государства, которое готово было всерьез откликнуться на ельцинские призывы. Потому что на Западе все равно рассматривали отношения с Россией в рамках политического реализма, то есть жесткой системы интересов, военно-политических позиций, наличия баз, военных альянсов и т. д. Никто не собирался строить общеевропейский дом. Никто не собирался включать Россию бесплатно в какие-то совместные структуры и проекты.

Международные отношения — это отношения подчинения и доминирования. И предположить, что новая Россия избежит этой парадигмы, было совершенно невозможно. Можно было, конечно, убеждать в этом себя, но всерьез такую возможность рассматривать не следовало. И главное, американцы стали постоянно и открыто доказывать свою претензию на доминирование. Это видел и чувствовал уже и сам Козырев. Чего стоит история с Кристофером, пресловутое похлопывание по плечу с призывом «постараться» остановить сделку с Индией. Таких случаев очень много.

И произошла еще одна история, которая подписала Козыреву как политику смертный приговор. Это тайные переговоры, которые начал вести один из его заместителей. Он был отправлен Козыревым в Вашингтон в марте 1995 года с миссией по поводу расширения НАТО. Было уже ясно, что расширение НАТО будет происходить. Как минимум в НАТО войдут Польша, Чехия и Венгрия с перспективой распространения и на государства, которые имеют общую границу с Российской Федерацией. Имею в виду Прибалтику, другие страны Восточной Европы. И третья фаза еще не просматривалась, но уже обсуждалась: Украина, Молдавия и Грузия.

Козырев понимал, что в случае, если будет принято положение о расширении НАТО, положение самого Козырева будет магистральным образом подорвано. Он держался. Недовольство им возникло где-то начиная с 1993 года. Уже в правительстве Черномырдина и в самой администрации были люди, которые указывали, что Козырев — американский министр иностранных дел в Москве. Была такая полушутливая формулировка. Уже в МИД, Совете Безопасности начала возникать тихая оппозиция.

Его спасло лишь то, что за него всегда стояли горой американцы. Во время переговоров они объясняли Ельцину, какой у него прекрасный министр иностранных дел. И как его важно сохранить на этой должности. В эту же игру играли англичане, французы, немцы. Получалось, что все внешние партнеры, с которыми Ельцин имел дело, очень хвалили его министра.

За счет этой внешней помощи Козырев продержался до начала 1995 года, но там наступил момент истины. На каких условиях будет расширяться НАТО? И можем ли мы этому процессу что-то противопоставить?

Итак, Козырев послал одного из своих замов, который курировал отношения с США, договариваться с коллегами, а именно с упомянутым Строубом Тэлботтом, заместителем госсекретаря. Поскольку переговоры носили рабочий характер и не были санкционированы Ельциным, то и американцы не стали придавать им особое звучание и повышать их уровень.

Но произошла утечка. Стало известно, что Козырев договаривается о следующем: Россия соглашается на расширение НАТО в обмен на отказ США размещать в новых странах — членах НАТО ядерное оружие и создавать там американские базы.

Статья, где содержалась информация об этой утечке, появилась в «Московских новостях». Автором ее был заместитель главного редактора по внешней политике Алексей Пушков. Я об этом узнал из, скажем так, достоверных российских источников.

Статья легла Ельцину на стол. И Борис Николаевич пришел в ярость. Он сказал: «Я не давал санкции на эти переговоры! Больше всего его возмутили не конкретные условия, которые там обсуждались, а сам факт подобных переговоров без его ведома».

Ельцин тогда уже был настроен очень резко против расширения НАТО. И получалось так, что его министр начал играть двойную игру. Играть против публично обозначенной самим Ельциным линии. А он тогда на одном из мероприятий с участием представителей СНГ высказался однозначно против движения НАТО на Восток. Он сказал, что есть некая красная черта, через которую нельзя переступить. Это было выступление, которое Ельцин не мог политически обеспечить. Но риторически оно показало, что глава государства крайне уязвлен подобной перспективой. Потому что такое расширение означало как минимум две вещи. Ухудшение военно-политических позиций России. Если чужой альянс движется к вашим границам, это всегда против вас. А во-вторых, это же была отброшенная его рука, которую он протягивал Западу. То есть фактически под убаюкивающие заявления о том, как Запад ценит новую Россию и поддерживает строящуюся демократию, готовилась серьезная акция по мощнейшему геополитическому сдвигу в Европе. Иными словами, Ельцин это воспринимал еще и как личное оскорбление.

Ельцин вспылил. На той самой неделе, когда была опубликована утечка, он выступал на коллегии МИД. На которую Козырев приглашал Ельцина заблаговременно. Коллегия была призвана продемонстрировать единство между президентом и российской дипломатией. Но в силу совпадения указанных обстоятельств и уже созревшего раздражения Ельцина по поводу Козырева участие в коллегии президента оказалось в итоге разгромным для министра. Ельцин с ним холодно поздоровался, не протягивая руки, уже внизу, когда глава МИД встречал президента у входа. Козырев сразу почувствовал, что дело плохо, еще не зная причин, но может, и догадываясь о них.

Во время выступления Ельцин никак не упоминал Козырева, не обращался к нему и старался вообще на него не смотреть. Из чего все сделали вывод, что звезда Козырева закатилась. После чего Ельцин произнес следующую фразу: «Если кто-то решил, что мы уже согласились с расширением НАТО и следует обсуждать его условия, то такие переговоры надо прекратить».

Эти слова были произнесены на закрытом заседании и лишь позже просочились в прессу. Но уже тогда стало ясно, что над Козыревым сгустились тучи. Осенью, на встрече с узкой группой экспертов в области внешней политики, в которой мне довелось принять участие, Ельцин уже открыто говорил: «Зачем мне такой министр?» Как дал понять Ельцин, его особенно раздражали жалобы Козырева, что с ним не считаются руководители других министерств и ведомств. «Я ему дал все полномочия, а он мне жалуется, понимаешь…» — ворчал Ельцин. Он уже не скрывал своего намерения расстаться с Козыревым. Это был лишь вопрос времени. А сама его отставка произошла в начале января 1996 года. Новым главой МИД был назначен Евгений Примаков, занимавший до того времени пост руководителя Службы внешней разведки.

В этой перестановке важную роль сыграло еще одно соображение: Ельцин не хотел идти на выборы в окружении политиков, непопулярных в народе в силу своей реформаторской и про-американской репутации. В условиях начавшейся предвыборной кампании по переизбранию Ельцина на второй срок Козырев был очевидным кандидатом на «вылет». Вторым был Анатолий Чубайс, которого Ельцин снял с вице-премьерского поста (в результате Чубайс с января по июнь 1996-го не состоял на госслужбе), дистанцировавшись от крайне непопулярного приватизатора.

Кстати, Чубайса Ельцин после выборов вернул во власть и даже сделал главой президентской администрации. Его увольнение перед выборами было чисто тактическим ходом: Ельцин не собирался менять свою внутреннюю политику. Но с Козыревым он расстался навсегда. Иллюзия возможности тесного союза с США к этому времени рухнула. Ельцину нужен был другой — более популярный и более национально ориентированный — глава МИД.

Евгений Примаков, в отличие от Козырева, воспринимал Запад не как «старшего брата» России, а по достоинству — как геополитический и идеологический альянс, жестко и даже цинично преследующий интересы. У Примакова не было желания подыгрывать геополитическим соперникам России. Он был представителем классической государственной школы. В советское время его карьера увенчалась постом председателя Совета Союза Верховного совета СССР. Он имел репутацию прогрессивного, но взвешенного политика. Примаков оказался одним из немногих членов советской политической верхушки, кто оказался востребованным новой властью — прежде всего в силу ума и профессиональных качеств. В 1991 году Ельцин назначил Примакова директором Службы внешней разведки (СВР). В этом качестве Примаков хорошо отдавал себе отчет в происходящем и понимал те вызовы, которые встали перед нашей страной. В качестве главы СВР он не участвовал в идейных дебатах. О его взгляде на внешнюю политику стало известно только в конце 1993 года, когда СВР выпустила доклад о последствиях возможного расширения НАТО. В докладе были обозначены угрозы этого проекта для России и вероятное развитие событий. То есть уже тогда Примаков фактически встал в оппозицию курсу Козырева, хотя это и было известно лишь в коридорах власти.

Одним словом, Примаков был антиподом Козырева — и по возрастным параметрам, и по опыту работы, и по внутренней ориентации, и по тому пониманию, куда должна двигаться Россия. Именно Евгений Примаков подготовил внешнюю политику Владимира Путина. При нем начало формироваться нынешнее понимание наших национальных интересов, которое оформилось окончательно в период президентства Путина.

4. Новая линия: миссия Евгения Примакова

Приход Примакова в Министерство иностранных дел обозначил новый этап во внешней политике России и в осознании ее национальных интересов. Это новое понимание стало основой для общенационального консенсуса, который сформировался позже, уже в годы президентства Владимира Путина. Команда Ельцина в целом и Андрей Козырев в частности, как ответственный за внешнюю политику, выражали взгляд очевидного меньшинства российской политической и социальной элиты, хотя и очень активного меньшинства, нацеленного на радикальный отход от политической практики и идеологии Советского Союза.

Это меньшинство опиралось на формировавшийся тогда в России крупный бизнес. Для крупного бизнеса национальные границы и интересы в принципе являются помехой. Крупный бизнес заинтересован в наименьшем контроле за своей деятельностью, в возможности беспрепятственно перебрасывать финансовые средства через границы, без помех приобретать и продавать собственность. Политические конфликты с другими государствами, твердая защита национальных интересов способны ударить по различным сделкам, инвестициям, финансовым трансакциям, крупным проектам. И надо сказать, что тот бизнес, который родился в России в первой половине 90-х годов, был большей частью анациональным, то есть мало соотносил себя с судьбой страны, а в худшем случае антинациональным. Для этой части российского бизнеса было важно нивелировать то восприятие национальных интересов страны, которое могло бы войти в конфронтацию с интересами стран Запада и поставить под вопрос его интеграцию в западную финансовую систему и предпринимательскую элиту.

Запад рассматривался как «вторая родина» для этого нового анационального или антинационального бизнеса. А Россия воспринималась, по выражению Михаила Ходорковского (которое он использовал в одном из своих писем из тюрьмы), как «зона свободной охоты». Такое «разделение труда» — «охота» в России, а наиболее приятная часть жизни на западе, как и образование для детей, хранение финансовых средств, преимущественно в офшорах, и размещение своего собственного будущего за пределами России, — создавало базу для новой идеологии. Эта идеология навязывалась российскому обществу как естественный путь развития, необходимость вписываться «в глобальный мир» под руководством Запада и, естественно, на его условиях.

То активное меньшинство политической элиты, которое группировалось вокруг Ельцина, опиралось на интересы именно этого антинационального бизнеса. Национальные интересы им игнорировались, отвергались, поскольку у нового правящего класса или как минимум его наиболее прозападной части была другая система приоритетов. В результате создавалась определенная идеологическая, медийная, образовательная среда, которая должна была привести общество к выводу, что у России нет собственных, отличных от Запада национальных интересов. Именно это доказывали нам и идеологи администрации Клинтона: у России, мол, нет стратегических интересов, отличных от интересов США, и ее задача — поддерживать внешнеполитическую стратегию Вашингтона.

Конечно, речь здесь идет не обо всем российском бизнесе. ВПК, аграрный, нефтегазовый сектор, авиастроение и ряд других отраслей тесно связаны с государством. Здесь имеется в виду новый для стран тип бизнеса, частично криминального происхождения, который захватил командные высоты в экономике и, что не менее важно, командные высоты в политике, СМИ и части общества.

Тут надо отметить, что мы говорим не обо всем российском бизнесе. ВПК, аграрный бизнес имеют другие позиции, они тесно связаны с государством. Нуждаются в защите, дотациях и прочей поддержке. В данном случае я имею в виду новый тип бизнеса, который захватил командные высоты в экономике и, что не менее важно, командные высоты в общественном сознании. Соответственно, идеология, сопровождавшая появление нового бизнеса и превращение им России в зону «свободной охоты», была либеральной, антикоммунистической, рыночной, прозападной, потребительской, элитарной. Но национального начала в ней не было.

Позже это привело к выдавливанию части представителей этой новой элиты из России. Чисто внешне оно выглядело как конфликт между ними и новой властью — между Путиным и Березовским, Гусинским, Ходорковским, Невзлиным и др. Но была и более глубокая причина. Она состояла в том, что представители транснациональной концепции российского существования не вписались в новый политический контекст. Этот контекст стал оформляться в середине 90-х годов под влиянием нескольких факторов. Прежде всего в силу отсутствия экономических успехов у той реформаторской команды, которая сделала заявку на «новый путь» для развития России. Вместо «новой экономики» Россия оказалась в удручающем экономическом и социальном состоянии, а также в полной зависимости от МВФ и внешних кредиторов. Эта ситуация подробно описана в книге британского профессора Питера Рэддуэйя и его российского соавтора Дмитрия Глинского «Трагедия российских реформ», изданной в 2001 году в Вашингтоне. По словам автора книги, радикальные реформы Гайдара и «шоковая терапия», приписанная МВФ, резко усугубили и без того сложное экономическое положение страны. «Масштабы разрушения превзошли по уровню наблюдавшиеся в США во время Великой депрессии и промышленные потери, которые понес Советский Союз в 1941–1945 годах». Чудовищный вердикт.

Неудивительно, что «герои» этих либеральных реформ — Егор Гайдар, Анатолий Чубайс и другие — пользовались исключительно низкой поддержкой в обществе. При этом они пользовались высокой поддержкой во власти. Этот «ельцинский» парадокс длился до конца 1990-х, но не мог выйти за пределы его правления. В 2000-е произошло закономерное выравнивание отношения власти к раннелиберальной элите, хотя ряд ее представителей остались во власти, например Алексей Улюкаев.

Еще быстрее это политическое направление начало терять свои электоральные позиции. Это стало очевидно уже с 93-го года, когда на выборах в Госдуму победил Жириновский с 24,5 процентами голосов. То есть даже в период своего «расцвета», имея все рычаги власти, «Демократический выбор» Егора Гайдара набрал лишь 13,5 процента, хотя был правящей партией и имел неограниченный доступ к средствам массовой информации и поддержку телевидения. «Россия, ты одурела!» — вскричал реформатор Юрий Карякин, но лучше бы ему и его единомышленникам было посмотреться в зеркало.

Вопль Карякина отражал возмущение, негодование, ярость и непонимание либеральной интеллигенции, непонимание неприятия страной того «либерального идеала», который ей был навязан, но который за пять лет привел к утрате половины экономического потенциала и социальной катастрофе. Этот «идеал» скорее подорвал, чем обогатил национальное самосознание. Он привел к фактической утрате части территории страны в 1996 году — от России де-факто отделилась Чечня. Это было признаком исключительной слабости центральной власти, ее неадекватности, неспособности решать проблемы ни политического, ни экономического, ни социального, ни военного характера. При этом наблюдалось нежелание, неспособность либеральной элиты признать, что она провалилась на этапе, когда была главной силой, руководящей страной. В итоге это привело ее к политическому провалу и эволюции всей политической системы. Окончательный удар по либералам как политической партии был нанесен избирателями на выборах в Госдуму в 2003 году, когда Союз правых сил не попал в парламент, набрав 3,5 процента и не сумев преодолеть 5-процентный барьер. Это было логичным завершением длительного нахождения у власти представителей либерал-реформаторов. Они не сумели пережить ухода Ельцина.

Помню, в январе 2003 года я оказался рядом с Борисом Немцовым в одном самолете, летевшем на Всемирный экономический форум в Давос. Дело было сразу после выборов. Мы стали обсуждать итоги голосования. И Немцов честно признал, что 3,5 процента, которые они получили, это был подлинный результат. По его словам, усилий в сторону занижения их результата не было.

Хорошо помню опрокинутое лицо Анатолия Чубайса — он этого явно не ожидал. Помню удивленную, негодующую Ирину Хакамаду. Но на что могли рассчитывать эти трое, если главный избирательный ролик СПС изображал их, сидящих в сиденьях из тончайшей кожи цвета слоновой кости и летящих куда-то в частном самолете — то ли в Лондон, то ли в либеральное будущее? Куда, кстати, они совершенно не собирались брать 140 миллионов граждан Российской Федерации. Столько людей в частный самолет не посадишь. Один этот ролик мог угробить всю предвыборную кампанию СПС. Его лидеры были страшно далеки от народа, но, судя по всему, этого не понимали.

Позже Ирина Хакамада как-то в сердцах сказала, что моя телепрограмма сыграла роковую роль в провале СПС. «Ты со своей программой нас утопил», — заявила она. Думаю, что это большое преувеличение моей роли, а заодно и недооценка своей собственной. Если кто и утопил СПС, то это сам СПС. Взять хотя бы его главное детище — дефолт 1998 года, который стал приговором экономической и финансовой политике реформаторов. И стал реальным, так сказать, досрочным завершением эпохи Ельцина. Ельцин находился еще полтора года у власти, но уже в крайне ослабленном состоянии. После дефолта его и без того низкий авторитет сошел на нет. Это был не просто провал определенной политики. Это был провал всей философии создания отдельной либеральной России, которая полетит вдаль на самолете с кожаными креслами цвета слоновой кости, а вся измученная, бедная, «малоразвитая», «непрогрессивная» и нелиберальная Россия останется где-то там, сзади, в болотах. Так политика не делается.

В ходе тех же выборов только что созданная партия «Родина» получила 9,5 процента. При этом не думаю, что у власти было искушение искусственно приподнимать «Родину». Эти два результата — «Родины» и СПС — были очень показательными.