Помоги проекту - поделись книгой:
Уже этих цифр достаточно для того, чтобы, с одной стороны, доказать преобладание Амстердама, а с другой — показать, какое все же видное место занимал Роттердам в торговле. В зерновой торговле Роттердам вместе с другими портовыми городами на Маасе приобрел в XVIII в. все возраставшее значение{102}.
Почтовое дело относилось к числу тех отраслей, над которыми Амстердам в силу обычая или простого захвата получил преобладание и очень рано сам сделался исходным, конечным и центральным пунктом развитого почтового сообщения. Уже с 1390 г. Амстердаму принадлежало право содержать почту, и он сумел использовать это право в своих собственных эгоистических интересах. Пользуясь почтой, город ставил в привилегированное положение своих купцов и их торговлю и, наоборот, в невыгодное — их конкурентов. Монополия гамбургской и английской почты, которую имел Амстердам, являлась очень ценным экономическим орудием. После мира в Бреде (1667 г.) Амстердаму в итоге долгой борьбы удалось, наконец, переключить на себя большую часть английской почты, которая раньше шла через Роттердам{103}. Хотя это вызвало в Зеландии, а также в Роттердаме и других городах большое недовольство, тем не менее Амстердам остался владельцем почты и помешал тому, чтобы она шла через Остенде. Когда же после войны за австрийское наследство в Гааге началось широкое движение за изъятие почты Голландской провинции из ведения городов и за передачу ее провинциальным властям, то Амстердам решительно отказался следовать примеру других городов и передать почтовое дело. Помимо того усиления его могущества, которое давало Амстердаму почта, имели значение также и финансовые соображения. Однако остальные северо-голландские города, считавшие этот случай очень удобным для того, чтобы отомстить Амстердаму за его тиранию, настаивали на этой передаче.
Городское население в упорном стремлении Амстердама сохранить за собой почту видело лишь проявление эгоизма со стороны правителей города и отдавало себе мало отчета в том экономическом значении, которое имело обладание этой монополией{104}. Лишь после упорного сопротивления в конце августа 1748 г. Амстердам уступил напору демократического движения и отказался от почты. Из-за этого город потерял средство, которым он давил на население других городов провинции. Тем не менее Амстердам даже после этого сумел использовать почту в своих интересах.
Кульминационным пунктом партикуляристской обособленности Амстердама явился заключенный в 1778 г. несколькими амстердамскими купцами при содействии пенсионария ван Беркела торговый договор с Соединенными Штатами Америки, который должен был вступить в силу незамедлительно после того, как республика признает независимость США. Когда проект договора случайно стал известен Англии, то вызвал с ее стороны объявление войны{105}. В ходе этой войны еще раз очень резко выступили наружу противоречия между отдельными провинциями. В то время как Амстердам решительно настаивал на поддержке восставших северо-американских колоний, сам помогал им и знать не хотел о каких-либо ограничениях, Генеральные штаты выступали против настояний французов, требовавших установления неограниченного конвоя для всех судов{106}. Тогда Франция отменила все привилегии для нидерландского судоходства, но сделала исключение для Амстердама и для стоявшего на его стороне Гарлема. Этот неслыханный случай показал, сколь ничтожна была внутренняя связь между отдельными частями республики и как мало уважения питала Франция ко всему нидерландскому государству в целом{107}.
Прогрессировавший распад внутренних связей республики в результате борьбы противоречивых торгово-политических интересов еще более усилился вследствие намерения Зеландии заключить в 1786 г. торговый договор с Англией, причем Зеландия ссылалась на договор, заключенный Амстердамом с США{108}. Даже в последний период республики Амстердам показал, что торговые интересы были ему дороже, чем национальные. Когда в 1793 г. вспыхнула война с Францией и республика крайне нуждалась в деньгах, амстердамская биржа отказала ей в поддержке. В январе 1795 г. город оказался в руках французов{109}. Такое поведение Амстердама являлось прямой противоположностью его поведению в 1672 г. Во всяком случае в денежных делах городские власти часто действовали более последовательно, чем в вопросах политики. Спустя несколько лет Амстердам отказал в деньгах также Наполеону Бонапарту.
По сравнению с мировым значением Амстердама и все возраставшим значением Роттердама, остальные города значительно им уступали. В качестве местных центров и, рынков они все же играли более или менее существенную роль. Расположенные на севере, в стороне от оживленных путей сообщения такие города, как Ле-эварден, Гронинген, являлись центрами сбыта для сельскохозяйственной продукции этих районов; города же на Зёйдарзе или же связанные с ним водными путями, как Энкхёйзен, Кампен, Хорн, Зволле, уже в XVII в. в большей мере потеряли свое значение. Дольше всех благодаря рыболовству сохранили свое значение Энкхёйзен и Харлинген. Арнем, Неймеген, Зютфен и Девентер были обязаны своим положением в качестве рынков и перегрузочных пунктов сообщению по Рейну и Эйселу. Утрехт же вследствие недостаточной связи с водными путями сообщения потерял то значение, которое он имел еще в позднее средневековье. Лишь в XIX в. в качестве узлового железнодорожного пункта он вновь частично приобрел свое прежнее значение.
Важнейшим рейнским городом считался по праву Дордрехт. Будучи в течение долгого времени складочным пунктом, он до конца XVIII в. сохранил свое экономическое влияние. Настоящими промышленными центрами были города: Лейден, Гарлем, Делфт, Гауда, а также район Зана. В Зеландии вплоть до XVIII в. Мидделбург сумел утвердиться в качестве центрального пункта экономической жизни провинции. Алмело, Хенгело, Энсхеде и др. имели небольшое значение. Их подъем относится уже к XIX в., к периоду промышленного развития. Наоборот, Тилбург в Северном Брабанте уже в XVIII в. возвысился до крупнейшего для того времени промышленного города. Для большинства этих городов можно констатировать сокращение населения в течение XVIII в. после роста его в XVII в. Несколько цифр могут иллюстрировать движение городского населения.
Амстердам: 1622 г. — 105 тыс.; 1630 г. — 115 тыс.; 1637 г. — 145 тыс.; 1685 г. — 185 тыс.; 1740 г. — 200 тыс.; 1795 г. — 217 тыс. жителей{110}.[26]
Гауда: 1540 г. — около 6 тыс.; 1750 г. — 20 тыс.; 1796 г. — 11715 жителей.
Энкхёйзен: 1515 г. — 4500; 1600 г. — около 30 тыс.; 1750 г. — 10 тыс.; 1796 г. — 6803 жителя.
Лейден: 1581 г. — 12 144; 1622 г. — 44 745; 1640 г. — примерно 50 тыс.; 1740 г. — около 70 тыс.; 1793 г. — 28 тыс.; 1795 г. — 30 955 жителей{111}.[27]
Гарлем: 1622 г. — 39 455; 1748 г. — 22 280; 1796 г. — 21 227 жителей.
Мидделбург: 1739 г. — 25 тыс.; 1796 г. — 20 146 жителей.
Леэварден: 1714 г. — 15 686; 1744 г. — 13 462; 1796 г. — 15 525 жителей.
Если, однако, влияние этих городов каждого в отдельности падало, то в своей совокупности они все, вместе с ведущими городами, определяли своими голосами в суверенных провинциальных штатах хозяйственную жизнь страны и именно своей раздробленностью способствовали децентрализации, которая являлась характерной чертой этого государства и которую с историко-экономической точки зрения никак нельзя недооценивать{112}.[28] Эта децентрализация выступала в самых различных формах. Симптоматично, что две единственные статьи Утрехтской унии, имевшие экономическое значение, — ст. 12, предписывавшая общее регулирование монетной системы, и ст. 18, запрещавшая провинциям причинять друг другу ущерб установлением пошлин и пр., — что обе эти статьи или совершенно не соблюдались или, во всяком случае, соблюдались очень слабо. Этим широко открывались двери весьма вредной для экономики всей страны раздробленности. Лишь редко удавалось противодействовать этому злу изданием специальных законов.
Если, с одной стороны, децентрализация государственного управления, налоговой и финансовой системы приносила много вреда, то, с другой стороны, внутренняя замкнутость городов действовала в направлении концентрации сил. Могущество северо-нидерландских городов подкреплялось их внутренним устройством, которое во время республики повсюду носило аристократически-олигархической характер, базировалось на богатстве патрициата и давало им возможность в течение ряда столетий упорно преследовать определенные цели, которые распространялись как на политическое господство, так и на утверждение экономических притязаний данного города. В большем масштабе это имело место в Амстердаме, в меньшем — в других городах.
Необходимо также, хотя бы кратко, рассмотреть отношения между капитализмом, или, лучше сказать, между крупным предпринимательством, и городом. Голландский капитализм — явление исключительно городского порядка[29]. Города были центрами крупного предпринимательства, выросшего на операциях с деньгами. Именно этот капитал помог Голландии преодолеть все препятствия в прибалтийской торговле и путем продажи по пониженным ценам побить своих конкурентов. Благодаря южно-нидерландским иммигрантам, а впоследствии — французским гугенотам, капитал этот еще более увеличился. Он участвовал в судоходстве, в снаряжении судов для ловли сельдей, а также в промышленности. В большинстве случаев судоходные компании составлялись как паевые товарищества, так что риск распределялся между многочисленными отдельными предпринимателями; но так как в одних руках обычно было много таких паев и помимо того эти судоходные компании находились в тесной связи с оптовой торговлей, то в целом они носили капиталистический крупнопредпринимательский характер.
Крупные предприятия возникли раньше всего в городской промышленности — в маслобойной, мыловаренной, пивоваренной промышленности Амстердама, обычно в соединении с оптовой торговлей[30]; в лейденской суконной промышленности образовались группы предпринимателей, которые опять-таки зависели от амстердамской крупной торговли. К крупным предприятиям конца XVII в. можно было отнести по их показателям предприятия гугенотов Бай (Bailie) в Амстердаме, ван Моллема в Утрехте. На шелковой мануфактуре последнего было занято 500 рабочих; кроме того, на сторону давалась работа 1100 ткацким станкам. Тенденция к устройству крупных предприятий сказалась в XVII в. также в пивоварении. Однако в большей части этих старых промышленных отраслей отсутствовали еще крупные капиталовложения; они носили еще характер предприятий раннего капитализма.
Несомненно, что уже издавна крупные предприятия стали перемещаться из города в деревню. Устройство крупнейших плотин было предпринято купцами на рубеже XVI и XVII вв. Это были капиталистические предприятия. Городской капитал участвовал также в разведении цветочных луковиц, которое уже в это время велось в сравнительно крупных хозяйствах, чего еще никак нельзя было сказать об остальном сельском хозяйстве.
Крупное предпринимательство получило самое большое распространение в колониях. Характер этого развития был предопределен уже компанейской формой организации колониального дела. Всякий, кто владел многими акциями Ост-Индской компании, всякий, кто имел пай в вест-индских плантациях, представлял собой одновременно и крупного предпринимателя, тем более крупного, чем большее количество акций он имел в своих руках. Этот вид крупного предпринимательства, носившего анонимный характер, основывавшегося лишь на определенных юридических правах и исключавшего личное участие, особенно распространился в XVIII в.
Все это было результатом развития городов, проявлением экономической жизни, базировавшейся на накопляемом в городе богатстве. Это служило одновременно также свидетельством все возраставшей силы города, влияние которого распространялось на всю страну.
2. СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
Для сельского хозяйства Голландии середина XVI в. означала наступление новой эпохи. Политическое освобождение, реформация, закрытие монастырей, необычайное развитие торговли, судоходства, промыслов, увеличившееся значение городов — все это открыло сельскому хозяйству страны новые пути.
В одном отношении все оставалось, впрочем, по-прежнему. Экономический и политический центр страны оставался на западе, на побережье, в приморских городах и в больших промышленных центрах. От них поступала большая часть налогов, здесь были экономически наиболее важные области. В сельскохозяйственных районах, чем далее на восток, тем все менее наблюдался типичный для запада ход развития хозяйства. Это отнюдь не означало, что сельское хозяйство переживало упадок или что оно находилось в плачевном состоянии. Крестьяне Фрисландии, Гронингена и других провинций производили много продуктов и имели большие излишки. В значительных количествах вывозились масло, сыр, хлеб{113}.
Реформация распространялась в деревне очень медленно. В целом реформация в Нидерландах являлась продуктом города и лишь постепенно, в результате усилий церковных синодов, проникла также и в деревню. Правда, секуляризация монастырских и орденских земель и переход их в частные руки имели своим последствием улучшение хозяйства; продажа графских доменов также оказалась выгодной для крестьян{114}.[31] Оказало влияние и развитие денежного хозяйства, сменившего натуральное, а также распространившаяся в это время, в особенности в Гронингене, Голландии и Зеландии, аренда на срок. Последняя, с одной стороны, не привязывала крестьянина к земле, но зато, с другой стороны, и не обеспечивала его более длительным владением обрабатываемой им земли. Наоборот, в Дренте, Оверэйселе и Гелдерланде сохранились еще в значительной степени старые патриархальные отношения{115}.
Война за независимость тяжело отразилась на деревне и на сельском хозяйстве, особенно восточных и северных областей. В течение десятилетий здесь хозяйничали войска Оранского, испанские войска и мародеры{116}.[32] К этому прибавились еще голод и чума. Сельскохозяйственные области Голландии и Зеландии помимо того страдали еще от наводнений и прорывов плотин, хотя не в такой степени, как Гронинген, Фрисландия и Дренте. В Западной Фрисландии, где крестьянин одновременно занимался и мореплаванием, земледелие не переживало такого упадка даже в самые тяжелые времена. Для земледелия этих областей имел значение приток населения из Южных Нидерландов; особенно это сказалось в Зеландии, куда большими массами бежали крестьяне-протестанты{117}.
В Голандии приходилось заботиться о приобретении новых пространств для земледелия и скотоводства. Между 1590 и 1615 гг., путем осушки и устройства плотин, была освоена площадь в 36 213 га по сравнению с 8 046
Энергично проводил осушку некий французский дворянин Николай де Николаи (Nicolas de Nicolay) совместно с голландцем ван Бокгольтом. Именно им обязана своим сооружением первая плотина на заливе Зейпе, в самой северной части Северной Голландии, законченная в 1598 г. Затем последовало устройство плотины на Бемстере, которая была закончена в 1612 г. Сооружение ее приписывают Виллему Усселинксу и амстердамскому купцу Дирк ван Оссу{119}.[33] Следует отметить, что сооружение этих и других важных плотин производилось не крестьянами, не деревней, а городскими патрициями, разбогатевшими на торговле и мореходстве{120}
С прекращением военных действий по всей стране начался подъем сельского хозяйства; в самых лучших условиях оказались Фрисландия, Голландия и Зеландия. Пользовавшиеся уже в то время хорошей репутацией животноводство в Голландии и земледелие в других провинциях приносили большие доходы. Лишь Брабант продолжал еще страдать от военных действий, и здесь после 1608 г. государственному совету (Raad van state) пришлось предоставить пустующим землям большие привилегии для того, чтобы вновь было приступлено к их обработке{122}.
Результатом как обогащения городов в первой половине XVII в., так и изменившихся условий жизни городского населения, ставшего' более предприимчивым, явилось расширение городской черты и образование городским населением сельских поселений во все большем отдалении от городов. Вокруг Амстердама, Утрехта, Роттердама, Гааги возникли также поселки с садами и загородными дачами. Эти поселки оказали свое влияние на развитие сельского хозяйства вблизи крупных городов; они не только принесли с собой капитал, не только увеличили потребление сельскохозяйственных продуктов, но и содействовали также распространению в деревнях городской культуры и городского духа предпринимательства. С течением времени такие поселки стали возникать и в пунктах, более удаленных от городов. Помимо того, многие богатые купцы и участники судовладельческих компаний приобретали в собственность большие имения и стали таким образом одновременно и крупными землевладельцами{123}.
Сельское хозяйство в отдельных провинциях развивалось весьма неравномерно. Оно зависело от условий почвы, от состояния дорог, от связи с городом, наконец, также от старых привычек. Это развитие должно было различаться уже по одному тому, что условия земельной собственности в отдельных провинциях были далеко не одинаковы. Кроме того, на сельское хозяйство различное влияние оказывали осушительные сооружения и плотины, получившие неодинаковое развитие в отдельных провинциях. Наибольшие сдвиги имели место в Северной Голландии, где благодаря сооружению крупных плотин была приобретена большая культурная площадь. Обширными посевами рапса здесь был заложен фундамент северо-голландской маслобойной промышленности. Наряду с выработкой сливочного масла и сыра производство растительного рапсового масла стала главным источником доходов северо-голландского сельского хозяйства[35]. Считали, что около 1800 г. ежедневная продукция сыра в Северной Голландии составляла летом 100 тыс. фунтов, а годовая — 15–16 млн. фунтов. Это огромное количество сыра поступало обычно за наличный расчет на рынки Алкмара, Пурмеренда, Эдама, Хорна — крупнейшие рынки сыра в этих областях. Лишь с 1800 г. сыр стал продаваться в кредит, сроком на 6–8 недель.[36]
В это время экспорт сливочного масла был еще незначителен. Большая часть масла потреблялась внутри страны; сыра же потреблялось всего только 2%, остальной сыр экспортировался во Францию, Бельгию, Испанию, Португалию, Германию, Россию, Англию и даже в Индию{124}.[37] Начиная с XVI в. в Северной Голландии стало развиваться также огородничество. Животноводство ограничивалось лишь разведением крупного рогатого скота и овец; последние разводились главным образом на острове Тесселе.
Осушительные сооружения также оказали влияние на характер и распределение земельной собственности: создался слой крестьян-арендаторов, обязанных уплачивать чинш крупным городским предпринимателям; собственное хозяйство последние вели лишь в редких случаях{125}.
В качественном отношении наивысшей точки голландское сельское хозяйство достигло к югу от залива Эй. Чрезвычайно плодородные пространства вдоль старого Рейна, Лека, нового Мааса (Делфланд, Рейнланд, район Вурдена, Амстелланд) уже в прошлые века давали очень богатую продукцию. Около 1783 г. акр пашни около Лейдена стоил 1500 гульд., акр луга — 1000, акр садовой земли — 1800–2400 гульд.{126}. Главной отраслью здесь оставалось все же скотоводство; на нем базировалось развитое производство масла и сыра. Ютландский крупный рогатый скот покупался в тощем виде и в течение полутора — трех месяцев откармливался на пастбищах. Помимо того, здесь возделывались хлебные злаки.
Сельское хозяйство имело большое число рынков, обладавших высокой покупательной способностью: Амстердам, Лейден, Делфт, Вурден, Гауда, Аудеватер, Роттердам. В середине XVII в. Амстердам вел очень оживленную торговлю маслом не только отечественного производства, но также ирландским{127}. В 1667–1668 гг. ввоз заграничного масла в Амстердам составил 3242,5 г, вывоз — 1737,41
Уже в средние века в Голландии начала развиваться своеобразная сельскохозяйственная культура — специальных садовых и огородных растений. Своего расцвета эта культура достигла, однако, лишь во времена республики. Между Хорном и Энкхёйзеном, далее, вокруг Гарлема и Лейдена возникло все расширявшееся, разнообразное овощное и цветоводческое хозяйство{130}. Особенное внимание стали уделять культуре луковичных, главным образом тюльпанов. Окрестности Гарлема вскоре стали центром культуры тюльпанов, достигшей здесь исключительно высокого развития (ниже мы еще коснемся значения ее для биржевых сделок). Культура эта получила чрезвычайно важное экономическое значение для этих областей. Англия, Франция, Испания, Италия в особенности в XVIII в. снабжались отсюда цветочными луковицами{131}.
Зеландия и расположенные в дельте южно-голландские острова с их большей частью тяжелой глинистой почвой производили, кроме зерновых и бобовых, весьма ценные технические растения, такие, как марена, лен, конопля. Лен{132},[39] возделывался здесь особым методом, марена же являлась самым важным продуктом острова. Для этой культуры властями были изданы строгие предписания, которые устанавливали время уборки, способы обработки и т. д. На этих островах велось также в большом масштабе коневодство. Для последнего издавались даже специальные предписания{133}
В отношении торговли хлебом Зеландия долгое время занимала особое место. Уже в средние века эта провинция являлась самой важной хлебопроизводящей областью Нидерландов; зеландская пшеница составляла важнейший продукт экспорта{134}. Другие провинции не имели в XVII в. более или менее значительной зерновой продукции. Вся Голландия давала не более одной десятой нужного стране зерна. Провинция Гронинген, например, не была еще тогда в состоянии вывозить зерно. Город Гронингев получал рожь из Дренте. Этим объясняется тот очень рано проявившийся в Зеландии дух протекционизма, который стоял в противоречии со взглядами на свободу торговли, особенно развитыми в Голландии, всегда выше всего ставившей именно свободу торговли зерном. В 1669 г. штаты Зеландии потребовали увеличения вдвое ввозных пошлин на зерно и такого же снижения вывозных, но Амстердаму удалось успешно отразить это нападение на хлебную торговлю; он убедительно доказывал, что следует, наоборот, облегчить ввоз и затруднить вывоз{135}. Тем не менее в 1684 г. желание Зеландии было частично удовлетворено путем отмены чрезвычайной пошлины на зерно, которая, однако, была вновь восстановлена в 1685 г. Проектировавшаяся же реформа тарифов не осуществилась. Лишь в 1725 г. вывоз стал совершенно свободным, и была установлена ввозная пошлина в 6,5% со стоимости пшеницы и в 5,5% — со стоимости ржи. По сравнению с серединой XVII в. это было значительным увеличением охранительных пошлин[40]. Во всяком случае интересно, что в Голландии уже в XVII в. стала сказываться тенденция к покровительству сельскому хозяйству, которую следует, однако, отличать от покровительственных мер, устанавливаемых лишь в случаях недостатка хлеба или его дороговизны.
По сравнению с Зеландией и Голландией, где в период 1648–1800 гг. сельское хозяйство не претерпело существенных изменений, продукция сельского хозяйства Северного Брабанта значительно сократилась. Провинция эта уже в конце средних веков пришла в упадок как по численности своего населения, так я в отношении своего сельского хозяйства. В результате войн, продолжавшихся около 80 лет, она сильно пострадала. Лишь овцеводство давало здесь ценную продукцию шерсти, служившей сырьем для суконных фабрик Тилбурга, Остервейка и др., а льноводство оказалось полезным для ткацких фабрик Эйндховена, Хелмонда и т. п. В 1785 г. один писатель объяснял бедность северобрабантского населения высокими налогами. Не подлежит сомнению, что положение этой области было действительно тяжелым, чему немало способствовала ее географическая изолированность и отдаленность от оживленных путей сообщения. Многообразие всевозможных властей в этой области, подчиненной, в качестве генералитетной земли, непосредственно Генеральным штатам, но одновременно насчитывавшей целый ряд независимых и полунезависимых «господ», не благоприятствовало развитию сельского хозяйства, что выражалось в первую очередь в чисто произвольном взимании податей. Выход из печального экономического положения нашли в ткацком деле, для которого район давал лен. Так возникла обширная домашняя промышленность, работавшая при низкой заработной плате на богатую Голландию, где заработная плата была гораздо выше{136}.
Земледелие Северного Брабанта стояло на таком же примитивном уровне, как и эта промышленность, носившая в XVII в. чисто деревенский характер; преобладание мелких хозяйств, большей частью потребительских, и недостаток капитала составляли его отличительные признаки. По сравнению с зажиточными, состоятельными голландскими и зеландскими крестьянами разница была велика. Это сказывалось также и в животноводстве. Аналогичные с Северным Брабантом условия были и в Лимбурге, незначительная часть которого принадлежала тогда Голландии{137}.
Совершенно иным представлялось в XVII и XVIII вв. положение в Гелдерланде. Здесь, в особенности в восточных его областях, преобладали еще старые феодальные институты с господскими правами, десятиной, крепостничеством и т. д.; здесь сохранилось положение, аналогичное положению в соседнем Мюнстере. Обширные площади земли были в общем владении в качестве общинной собственности, или марки. Денежное хозяйство не проникло здесь в деревню в такой степени, как на западе{138}. Песчаная почва была еще покрыта обширными лесами.
В области Велюве с первой половины XVII в. наряду с хлебами и коноплей стали возделывать табак{139}, на обширных пастбищах широко развилось овцеводство{140}. В Бетюве также стали сажать табак и культивировать в больших масштабах плодовые деревья; фрукты шли в Утрехт и Голландию.
Зерно, производившееся в Гелдерланде, потреблялось внутри провинции; лишь небольшая часть вывозилась в Голландию. В XVIII в. здесь, как и в Брабанте, увеличились площади под картофелем. Как и в соседней области Зютфене, здесь культивировался также лен. В Бетгове и в окрестностях Тила занимались коневодством и торговлей лошадьми; на конские ярмарки приезжали даже из-за границы. В Гелдерланде, как и вообще в восточных областях республики, интенсивно занимались свиноводством. Гелдерландское зютфенское сало отправлялось в Голландию, где оно шло для снабжения экипажей морских судов.
В то время как в отношении сельского хозяйства восточные песчаные районы провинции Утрехт были ближе всего к Велюве и мало отличались от него, западные районы имели много общего с соседней Голландией. Города Утрехт и Амерсфорт были важными и излюбленными рынками этой провинции: Утрехт — для молочных продуктов, зерна, скота, лошадей, а Амерсфорт — главным образом для табака. В окрестностях этого города с 1615 г. возделывали табак, который с течением времени стали разводить здесь в таком количестве, что амерсфортскии табак стал пользоваться широким спросом за границей, преимущественно на Севере и в Прибалтике. В середине XVIII в. лучшие сорта отправлялись во Францию. Уже в это время ежегодный урожай амерсфортского табака оценивался примерно в 3 млн. фунтов. Штаты Утрехта облагали не потреблявшийся в самой провинции табак налогом в 3 штивера. Из Амерсфорта культура табака в середине XVII в. распространилась по всему Гелдерланду и Оверэйселу{141}. Результатом разведения этой культуры' было повышение земельных цен и арендной платы. Повысилась также цена на овечий навоз, который считался весьма полезным удобрением для табака. Раньше он стоил 3–4 гульд., а во время расцвета культуры табака — 14–20 гульд. В 1670 г. в Амерсфорте насчитывалось по крайней мере 120 табаководов. Впоследствии эта культура пришла в упадок и в XIX в. совершенно исчезла[41].
В провинции Утрехт издавна было развито коневодство, которому в XVI и XVII вв. власти старались оказывать поддержку изданием соответствующих постановлений. Постановление, изданное в 1542 г., возобновленное и дополненное затем в 1585 г., запрещало скупку и вывоз лошадей из провинции. Постановление от 1675 г. предусматривало меры к увеличению конского поголовья, сильно сократившегося вследствие вторжения французов{142}.
Сельское хозяйство Оверэйсела напоминало хозяйство восточного Гелдерланда; «о обработанная площадь здесь была меньше. Оверэйсел выделялся обширными пустошами, которые частично переходили в болота на моховых возвышенностях. В XVIII в. последние оставались еще невозделанными и необитаемыми; в частности совершенно пустынным был Твенте. Лучшие земли были расположены между Борне и Хенгело и в окрестностях этого города. Здесь было много крестьян-собственников, другие же сдавали свои участки мелким арендаторам с 6–8 коровами. В общем положение этих мелких крестьян в Твенте было весьма жалким. Неразделенные общинные земли (марки) препятствовали развитию самостоятельности отдельных крестьян[42], а также освоению пустошей. По сравнению с высокими податями доходы были незначительны. Большая бедность и традиционная зависимость младших сыновей от старших заставляли население уже в XVI и XVII вв. бежать в город в надежде добиться там лучшего материального положения. Когда после 1730 г. в Энсхеде стала развиваться промышленность, этот город стал притягательным центром для сельского населения, которое таким образом способствовало возникновению промышленности. В маленьких городах, как Олдензал, Отмарсюм и т. д., в XVIII в. проживало много крестьян, что придавало характерный отпечаток этим местам. Оверэйсел был в XVIII в., пожалуй, самой бедной провинцией{143}.[43]
В XVI–XVIII вв. очень отсталым был Дренте. Лишь в XVIII в. на болотах медленно стали развиваться новые поселения (колонии), в то время как земледелие более старых поселений достигло уже высокого развития. Дрентские крестьяне превосходили твентских уверенностью в себе и самостоятельностью, так как они не были в такой степени, как последние, обременены барщиной и службой на барском дворе и сравнительно рано добились известной свободы; все же самостоятельных крестьян было немного. В 1621 г. пять шестых населения составляли съемщики и арендаторы и лишь одну шестую — свободные собственники. Но условия аренды были весьма тяжелы, так как треть дохода поступала в пользу землевладельца и лишь две трети шли арендатору или издольщику. Земледелие велось очень примитивным способом; большая часть общинной земли оставалась неразделенной. Важнейшими продуктами были рожь и гречиха и, так же как повсюду, лен, который частично поступал в продажу.
В XVIII в. в Дренте, как и в соседних провинциях (Гронинген, Фрисландия, Оверэйсел) стали применять огневую систему земледелия при освоении болот. Система эта была известна в Дренте уже в первой половине XVII в.; на освоенных огневой системой болотах засевали преимущественно гречиху. Широко было распространено овцеводство как в целях получения мяса и шерсти, так и в целях получения овечьего навоза. Шерсть частично поступала на рынок и на фабрики одеял в Кампене и Лейдене. Распространение получило также коневодство, носившее преимущественно торговый характер. Дрентских лошадей отправляли во Фрисландию и затем продавали в Голландии как фризских.
В истории сельского хозяйства Гронингена можно отметить два явления, которые оказали существенное влияние на его развитие. Первое из них это — наследственная аренда{144}. Первоначальна это право представляло собой обычный договор об аренде земли при обязательстве арендатора самому построить дом. Происхождение этого права относится еще к тому времени, когда строились, как правило, деревянные дома, так что после окончания арендного договора арендатор забирал свой дом или продавал его землевладельцу или новому арендатору. С переходом к строительству каменных домов из этих примитивных условий постепенно развился обычай, по которому дом, с правовой точки зрения, стал как бы непосредственной принадлежностью той земли, на которой он был построен; арендатор терял свое первоначальное право, за дом стала также взиматься определенная арендная плата. Это соответствовало тогдашним, весьма еще отсталым экономическим отношениям. В дальнейшем, в связи с общим развитием сельского хозяйства, возникла большая, объективно ничем не оправданная, разница между твердо фиксированной (наследственной арендой (Beklemmingshuur) и позднейшими арендными ставками. Землевладельцы стремились вознаградить себя за понесенные потери увеличением натуральных повинностей и подарков, которые причитались им в известных случаях. В этих условиях твердо фиксированная плата при наследственной аренде, вполне естественно, имела большие преимущества для крестьян; благодаря ей крестьянин оказывался в положении фактического владельца земли. В то время как в других провинциях богатые горожане или дворяне являлись полными владельцами крупнейших поселений, в то время как арендаторы имели лишь временные и ограниченные права на землю и находились в полной зависимости от собственников, гронингенские съемщики, уплачивавшие фиксированную арендную плату, превратились, по существу, во владельцев, которые имели лишь известные, не очень тяжелые обязательства по отношению к собственникам земли. Их преимущества состояли в том, что они могли пожизненно свободно распоряжаться своим владением, что при условии выполнения ими своих обязательств арендный договор с ними не подлежал расторжению и что те улучшения, которые они производили на своих участках, приносили пользу им самим или наследникам. Право наследования вместе с тем затрудняло дробление земельной собственности. Землевладельцы получали лишь скромную, хотя и твердую ренту.{145}Но, с другой стороны, это право и его использование вплоть до настоящего времени имеет известную неопределенность. Означенное право, которое своими корнями идет в глубь средневековья, обеспечивало экономическое существование гронингенского крестьянства, а возникновение колоний на болотах, в свою очередь, в сильной степени способствовало подъему сельского хозяйства этой провинции. Уже в XIII в. на границе Гронингена и Дренте велась разработка торфа. Отгрузка производилась по реке Хюнзе{146}. Когда, после реформации, болота, бывшие до того во владении монастырей, перешли во владение провинций, то в первую очередь город Гронинген начал проводить планомерную мелиорацию болот и осушенные площади освоил для сельского хозяйства. Благодаря этому сельское хозяйство на гронингенских болотах уже в XVII и XVIII вв. имело большое значение. До 1800 г. целый ряд колоний переживал быстрый подъем. Наряду с культурой злаков в Гронингене было развито скотоводство[44], в особенности разведение хорошего мясного скота, а также коневодство. Гронинген уже в XV в. имел большой скотный рынок{147}. В XVII в. здесь развилась оживленная торговля зерном. Фрисландия имела много общего с Гронингеном. Здесь также значительно развилось животноводство. В XVIII в. оно сильно пострадало от опустошительных эпизоотии, которые вызвали большой падеж скота, так что здесь во многих случаях стали переходить от разведения крупного рогатого скота к овцеводству и отдавать предпочтение культуре хлебных злаков, картофеля и льна{148}. Лишь со второй половины XVIII в., в результате импорта датского скота, во Фрисландии вновь стали широко разводить крупный рогатый скот. Одновременно оживилась прежняя торговля сыром и маслом, центрами которой стали Снек и Доккюм.
Особый характер придавало Фрисландии издавна развитое там коневодство. Оно принесло этой провинции много богатства. Торговля лошадьми оказалась очень доходной для населения. Хорошая рабочая лошадь стоила в 1740 г. 150 «каролюсгульденов»[45] и даже больше, в то время как раньше она стоила лишь четверть этой цены. Уже в XVII в. были опубликованы предписания о разведении чистокровных фризской и утрехтской пород лошадей. Несмотря на сопротивление со стороны крестьян, эти постановления сохраняли свою силу{149}.
Необходимо также упомянуть об овцеводстве: фрисландские овцы давали превосходную шерсть. С 1730 г. во Фрисландии началось также разведение картофеля, которое стало вскоре одним из главных источников доходов провинции{150}.
Из этого краткого обзора сельского хозяйства можно усмотреть большие различия в положении его в отдельных провинциях. В Голландии, Фрисландии, Гронингене и соседних областях Утрехта и Оверэйсела преобладало разведение крупного рогатого скота, дававшее и ценную молочную продукцию. Масло и сыр производились повсеместно, но различия в отдельных провинциях были немалые. Сыры из цельного молока и масло из сливок производились в Южной и Северной Голландии и Утрехте, а гаудский сыр — в Южной Голландии и Утрехте, эдамский сыр — в Северной Голландии. Во Фрисландии, Рейнланде, Делфланде приготовлялось масло из сливок, а сыр — из снятого молока. Фрисландия поставляла зеленый, кантский[46] и пряные сыры, Рейланд и Делфланд — тминный сыр. Это производство сыра являлось главным источником дохода сельских хозяев; в техническом отношении оно стояло значительно выше и приносило больше доходов, чем маслоделие с его побочными продуктами в других провинциях страны, где эти побочные продукты служили кормом для свиней и телят{151}.
В конце XVII в. молочные продукты, как и продукты земледелия, стали пользоваться более высокими покровительственными пошлинами. В 1671 г. ввозные пошлины на масло и сыр были повышены не менее чем на 25%, а вывозные в 1691 г. значительно снижены; в 1671 г. была установлена ввозная пошлина в 25% на сало, ветчину и мясо, а в 1686 г. — на скот в размере 20 гульд. с головы{152}.
До начала XIX в. торговля сельскохозяйственными продуктами в провинциях с преобладанием животноводства являлась одной из самых важных отраслей торговли Нидерландов; к этому еще надо прибавить торговлю заграничным маслом и заграничным (французским и швейцарским) сыром{153}.[47] Объем продукции животноводства зависел от размеров стада. В конце 1799 г. числилось 902 526 голов крупного рогатого скота, в том числе в Голландии 261 028, во Фрисландии 148 968.{154},[48]
В этот период мы почти ни в одной провинции не видим преобладания земледелия. В богатых областях Голландии жизнь была слишком дорога, чтобы стоило заниматься малодоходным хлебопашеством. Оправдывали себя лишь специальные культуры, как, например, марена, табак и др. В других — восточных — провинциях скотоводство и коневодство преобладали над земледелием, которое носило преимущественно потребительский характер. Только во Фрисландии, Гронингене, Зеландии земледелие играло большую роль в хозяйственной жизни.
В общем в XVII и XVIII вв. условия крестьянского хозяйства и быта были весьма примитивны. За исключением жителей провинции Голландии образ жизни и культурный уровень крестьян были столь же примитивны, как их земледельческая техника, уход за скотом, приготовление пищи, помол хлеба, обстановка в домах{155}. Эта отсталость в первую очередь объяснялась плохим состоянием средств сообщения; достижением считался даже скромный канал, по которому мог двигаться трешкоут (бечевое судно). Где отсутствовало и такое сообщение, там пользовались дорогами по глубоким пескам. Вследствие всего этого перевозки ограничивались самым необходимым.
Такие же большие различия, какие существовали в земледелии отдельных провинций, мы встречаем во всех других отраслях сельского хозяйства. Поэтому не представляется возможным дать единое изображение сельского хозяйства страны в целом, так как общую картину постоянно нарушают провинциальные и местные различия и особенности. Частично это являлось также результатом сильной децентрализации управления, которое в лучшем случае допускало некоторое единоообразие лишь там, где к этому вынуждали или это облегчали природные и эконом-географические условия. В первую очередь мы находим такие различия в столь важном для Голландии деле, как приобретение новых земельных площадей. В то время как, на западе страны это означало борьбу с морем, от которого отвоевывали все то, что оно в прежние времена захватило у суши в результате катастрофических наводнений, в то время как здесь все дело заключалось в дренаже и устройстве плотин, — в более возвышенных районах востока и севера приобретение новых земель являлось делом гораздо более тяжелым и сопряжено было с трудом, требовавшим большой самоотверженности. Осушение болот принесло безусловно много хорошего; но оно никогда не имело своими результатами приобретение столь плодородных земель, какие были отвоеваны путем устройства плотин на западе{156}. Выше мы уже упоминали о некоторых наиболее старых и крупных плотинах Голландии. В течение XVII и XVIII вв. прибавился еще целый ряд более мелких[49]. Ни одна из них ни по своим размерам, ни по значению не могла сравниться с плотинами и полдерами Бемстера (7174
Совершенно иначе происходило приобретение новой земли в болотистых и луговых районах. Здесь встречались земельные пространства, где самым удивительным образом перемежались такие противоположности, как засушливые и обильные водой, пустынные и плодородные земли, и где вследствие этого человеку приходилось каждый клочок земли отвоевывать для земледелия упорным трудом{159}. Если это приобретение новых земель очень мало прогрессировало в период XVI–XVIII вв. и принесло поэтому сельскому и всему народному хозяйству страны вначале лишь незначительный доход, то это объяснялось различными причинами — в первую очередь распространенной еще общинной собственностью на пустоши, которые большей частью находились в руках марки.
Пустоши, принадлежавшие маркам, возделывались лишь в единичных случаях и не всегда законным путем. К тому же для их возделывания в больших масштабах отсутствовали нужные знания. Старый опыт, на котором покоилось сельское хозяйство, был недостаточен для таких предприятий. Кроме того, недоставало также рабочей силы для мелиорации болот{160}. Большим препятствием для культивирования заболоченных земель являлся также недостаток удобрения. Для вывоза последнего из городов на вересковые пустоши существовавшие средства сообщения были недостаточны. Наконец, городские капиталисты не видели в превращении пустошей в культурные земли особенной выгоды для себя. Гораздо привлекательнее казалось им устройство осушительных сооружений у моря. Это действительно оказалось более прибыльным делом.
В результате всего этого обрабатываемая площадь расширялась лишь незначительно. В 1795 г. одна треть всей площади республики оставалась невозделанной, а в Северном Брабанте даже две трети{161}.[50] Лишь выдачей премий и похвальных листов, которую с конца XVIII в. стали практиковать специальные общества, удалось обратить внимание на необходимость освоения пустошей, хотя это вначале не принесло большой практической пользы. Провинциальные правительства обнаруживали очень мало интереса к этому делу. Лишь в старых генералитетных землях, которые до 1795 г. были подчинены непосредственно Генеральным штатам[51], власти уделяли внимание освоению этих земель. В Северном Брабанте, где не было марок, в конце XVIII в. велись некоторые работы в этом направлении, но в небольших размерах. В XVIII в. в Голландии стали медленно приступать к обработке дюн.
Для расширения площади пахотных земель большое значение имели болота{162}. Их возделывание полностью относится ко времени республики. Хотя добыча торфа была известна и практиковалась уже раньше, тем не менее прежде болота все же не подвергались систематической разработке. Наоборот, добыча торфа на болотах была ограничена предписаниями провинций и зависела от специального разрешения. Предписания же эти преследовали главным образом регулирование снабжения топливом, недопущение вывоза торфа и произвольной его разработки. Но какое бы то ни было единообразие в этом деле отсутствовало{163}.
Наряду с единичными случаями возделывания болот, r особенности моховых болот на возвышенностях, в XVII и XVIII вв. на болотах Фрисландии, Дренте и Оверэйсела начали медленно, но непрерывно создаваться целые поселения. Так, например, в качестве торфяного рынка возник Меппел в Дренте, вокруг которого образовался целый ряд колоний. Дело освоения дрентских болот в XVII в. в значительной степени связано с именем Рулофа ван Эхтентот Эхтена. Он сумел мобилизовать для этой цели капиталы в Голландии и Утрехте. В результате возникла соответствующая компания, а затем колония «Хогевен», которая к 1661 г. уже значительно разрослась{164}.
Для осуществления всех этих мероприятий требовался, водный путь для вывоза торфа, и потому многочисленные водные магистрали в Дренте, Гронингене и Фрисландии обязаны своим существованием именно колониям, возникшим на болотах. Вначале основной задачей была разработка торфа. Это топливо имело тем большее значение для городской промышленности, что страна вообще испытывала недостаток в древесном топливе{165}. Винокуренные, пивоваренные, сахароваренные и другие заводы нуждались в торфе, так как каменный уголь и дрова стоили значительно дороже{166}.
В области мелиорации земель голландцы как на практике, так и в теории шли в ту эпоху впереди других европейских народов. Известная книга Яна Адрианш Легватера (род. в 1575 г.) о Гарлемер-мер (Гарлемском озере) и его осушении открыла в этом деле новые пути{167}. Но голландцы не имели самостоятельной сельскохозяйственной литературы; издававшаяся же представляла собой компиляции, не имевшие научной ценности. Лишь во второй половине XVIII в. под влиянием физиократов оживился интерес к экономике земледелия. Начиная с 1752 г. возник ряд благотворительных обществ, которые, в частности, ставили своей целью путем издания научно-популярной литературы ознакомить общество с нуждами сельского хозяйства. Эта литература оказалась, без сомнения, очень полезной и осветила много отдельных проблем земледелия, животноводства, садоводства и огородничества. Она оказала очень большое влияние еще и потому, что ее появление совпало с периодом подъема голландского сельского хозяйства, вызванного причинами общего порядка. С торговлей, особенно после последней войны с Англией, дело обстояло плохо, и внимание широких кругов обратилось поэтому к находившемуся до того в пренебрежении сельскому хозяйству.
Литература предшествующего времени и в теоретическом отношении уделяла мало внимания сельскому хозяйству. Насколько экономическая литература Нидерландов XVII и XVIII вв. была богата трудами о торговле, налогах и финансовых вопросах{168}, настолько же бедна она была работами по сельскому хозяйству. Лишь в тех случаях, когда вопрос касался или рационального ухода за овцами, представлявшего интерес для текстильной промышленности, или торговли такими сельскохозяйственными продуктами, как хлеб, — лишь в этих отдельных случаях голландская литература занималась сельским хозяйством. Но это были исключения{169}. Даже такой плодовитый писатель, как Питер де ла Курт, едва упоминает о сельском хозяйстве. Голландия существовала для него лишь как страна с мануфактурами, рыболовством, судоходством и торговлей. Даже движение физиократов, которое выдвинуло в середине XVIII в. сельское хозяйство на первое место по сравнению с торговлей и промышленностью и которое добивалось признания за естественными богатствами земли приоритета в народном хозяйстве, не имело в Нидерландах ни одного своего представителя, хотя у некоторых нидерландских писателей{170} не было недостатка в отдельных замечаниях о сельском хозяйстве. Еще Люзак в своем труде «Hollands rijkdom» («Богатство Голландии») видел источник этого богатства только в торговле и судоходстве.
На положении голландского крестьянства отражался, однако, не только слабый интерес к его нуждам со стороны властей, но и недостаток уважения к его тяжелому труду со стороны писателей и политиков. Большая часть последних всецело находилась под впечатлением грандиозного колониального и торгового могущества республики и оценивала земледелие лишь с точки зрения его, тогда, правда, очень скромных, доходов. На такое мнение о сельском хозяйстве оказывало влияние еще и то предпочтение, которое в Голландии испокон веков оказывалось городам и которое рассматривалось как вполне естественное явление. Города интересовались преимущественно вопросами свободы торговли, и эти вопросы выдвигались на первый план также и при обсуждении сельскохозяйственных проблем.
Крестьяне, вероятно, оставались бы совершенно равнодушными к такому невниманию, если бы оно не выражалось в практических мероприятиях. Промышленная политика городов, как уже выше упомянуто, была явно враждебна деревне; она препятствовала какому бы то ни было развертыванию городского ремесла в деревне[52] и встречала в этом вопросе сильную поддержку со стороны властей.
При Карле V и позднее, при республике, деревня в этом отношении оказалась отданной на полный произвол городов. Крестьянам не только запрещали заниматься известными ремеслами, но даже продавать масло, зерно и дрова{171}.
Конечно, деревня не всегда оставалась пассивной к такому гнету. Это можно видеть из попыток (порою — успешных) перенести городские промыслы, как, например, пивоварение, в деревню. В 1668 г. вследствие жалоб со стороны деревень штаты Голландии несколько облегчили деревенскому населению возможность заниматься ремеслами, но это относилось лишь к Голландии, где крестьяне сохранили личную свободу. На востоке, в Оверэйселе, Гелдерланде, Брабанте крестьяне не были свободны и были обязаны выполнять разные личные повинности{172}. Гнет же, тяготевший над крестьянами провинции Голландии, являлся результатом капитализма, который начиная с XVI в. получил сильное развитие в городах. Но в тех случаях, когда промыслы в деревнях были необходимы и полезны для городской промышленности, как, например, работа на дому для текстильной промышленности, такие промыслы в деревне допускались, так как их организация в городах была сопряжена со значительными расходами из-за высокой стоимости жизни{173}.
Конечно, более обременительными, чем эти, так сказать, косвенные тяготы, были непосредственные повинности. Последние также сильно различались по провинциям в зависимости от правовых отношений в сельском хозяйстве. Большая часть их была феодального происхождения и обусловливалась «сеньориальным правом», существовавшим во всех провинциях и меньше всего во Фрисландии, в которой феодальное право никогда не могло утвердиться. Эти тяготы были очень разнообразны и составляли для несвободного крестьянина значительное бремя. На востоке — в Гелдерланде, Оверэйселе — в XVII в. и в первой половине XVIII в. было еще много несвободных крепостных крестьян. В Твенте лишь в 1783 г. по инициативе ван-дер-Каппелен-тот-ден-Пол решена была отмена барщины{174}. Однако в остальных районах Оверэйссла еще в первой половине XIX в. можно было найти остатки крепостного состояния крестьянства.
Отмена обременительных для крестьян повинностей по поддержанию мостов, дорог, плотин, запруд и т. д. и т. п. сулила им (крестьянам) некоторое экономическое облегчение; тем более, что отмена эта в основном коснулась тех именно крестьян, которые жили в неблагоприятных по своим природным условиям районах или вблизи больших городов. Тем не менее и после отмены этих повинностей оставалось достаточно других тягот, давивших на сельское население. Такие производимые крестьянами продукты, как масло, сыр, мясо, конопля, лен, облагались в большинстве случаев очень высокими вывозными пошлинами, что, вполне естественно, затрудняло и удорожало сбыт. Был еще целый ряд других видов прямого обложения, которые тяготели над сельским хозяйством{175}.
Города, и прежде всего Амстердам, в первое время существования республики охотно перекладывали нежелательные для них налоги на деревню, что частично обусловило собой обнищание последней. Это заставило штаты Голландии освободить в 1612 г. деревню от сбора каждого 50-го пеннинга, т. е. 2%{176}. Среди прямых налогов на первом месте стоял поземельный, который взимался со всяких видов недвижимости: с дома и двора, с печки, с рыболовства, с ветряных мельниц, с переправы, с дыма, — вообще со всяких «господских прав» и «прав пользования».
Поземельный налог сильно различался по провинциям{177}. В Голландии в 1632 г. налог этот взимался в форме каждого пятого пеннинга с суммы арендной платы за участки и каждого восьмого пеннинга с суммы квартирной платы за дома и аренды за мельницы, а в 1732 г. в форме сбора каждого двенадцатого пеннинга{178}.[53] В Зеландии земли были разделены по своему плодородию на 7 классов с налогом от 34 до 52 штиверов за морген; сюда надо еще прибавить так называемый «Statenpenninge», взимавшийся обычно в форме каждого 200-го пеннинга с суммы арендной платы. Кроме того, взимались поборы за воду и за пруды, налоги на дома и мельницы, а также и десятина. В Оверэйселе поземельный налог взимался в размере 15 штиверов с каждого высеянного мальтера семян[54], а с земель, сдаваемых в аренду при денежной оплате, — каждый 7-й пеннинг арендной платы. Далее шли сборы, взимавшиеся при переходе прав собственности на недвижимость и т. п.
В Гронингене в 1632 г. был введен общий поземельный налог, который в 1650 г. взимался в форме сбора каждого пятого пеннинга годовой арендной платы за дома и участки. Сюда надо еще прибавить «конские деньги», взимавшиеся в качестве чрезвычайного налога, размер которого колебался.
Когда началась мелиорация болот, ее также стали облагать налогом, который поступал провинциальным правительствам. Он давал в 331/8 раза больше суммы годового поземельного налога. Специфический характер носил поземельный налог во Фрисландии. Он представлял собой старинное «обложение флорина», происхождение которого относилось еще к концу XV в.; оно заключалось в том, что с каждого золотого гульдена, или флорина, арендной платы уплачивался 1%. Это обложение оставалось неизменным с 1511 до 1806 г. Его можно было переносить с земли на личность владельца, на имя которого записывался в регистрационной книге золотой гульден. Лица, обязанные уплачивать налог с флорина, могли перенести этот налог с одного наследника на другого, что часто приводило к неравномерности обложения. Лишь с 1713 г. было установлено общее обложение земли и домов в форме каждого сотого пеннинга. Между этим обложением и «обложением флорина» была впоследствии установлена определенная пропорция{179}.
В некоторых провинциях существовал еще налог с очага, во Фрисландии — с печной трубы, в Оверэйселе — с печки. В Ове-рэйселе, так же как в Голландии и Зеландии, с 1583 г. был установлен налог с обработанной земли. На генералитетных землях облагался лес, в Утрехте — табак, конопля и лен; в Голландии и Зеландии с 1627 г. налогом облагались огороды; то же самое имело место во Фрисландии, в которой все возделанные земли, независимо от вида культуры, облагались особыми налогами{180}. В Гронингене, в Голландии и Брабанте существовал налог с пары ушей (на лошадей). В Зеландии налогом облагались только выездные лошади. Крупный рогатый скот облагался налогом во всех провинциях, за исключением Зеландии.
Большая часть всех этих налогов была установлена в конце XVI и в течение XVII в., впоследствии в большинстве случаев они были повышены. Даже отдельные районы провинций имели свои собственные налоги; так, например, многочисленными местными налогами облагались овцы. Существовали налоги на весы, взимавшиеся преимущественно при взвешивании масла и сыра, на помол, на убой скота, на мед, воск, шерсть, торф, рапсовое семя, прислугу. В низинных районах страны были обложены налогами вода, плотины и полдеры; налоги на них часто были столь высокими, что отбивали всякую охоту устраивать такие сооружения. В Северной Голландии в 30-х годах XVIII в. налоги вынуждали многих крестьян возвращать непомерно обремененные налогами арендованные участки их собственникам{181}.
Наконец, надо упомянуть еще о церковной десятине. После реформации она стала поступать преимущественно провинциям. Несмотря на многочисленные попытки населения освободиться от десятины, добиться этого ему не удалось.
Интерес властей к сельскому хозяйству часто проявлялся в форме полицейского надзора и регулирования. Это сказывалось в надзоре за поступавшими на рынок продуктами сельского хозяйства, такими, как масло, сыр, марена, пенька. Фальсификация этих продуктов запрещалась, причем обычно подчеркивался вред, который такая фальсификация может принести торговле. Реже проявлялось стремление улучшить сельское хозяйство или предупредить его недостатки. Это имело, например, место в 1634 г., когда был запрещен вывоз удобрений из Фрисландии, или в 1645 г. при аналогичном запрещении в Голландии, или когда в целях охраны дюн было предложено истреблять кроликов. В других местностях, как, например, в Велюве, иногда принимались меры против распространения песков{182}
Ко всем тяготам сельского хозяйства, которые наряду с естественными бедствиями вроде неурожая, эпизоотии, порчи воды {183} и т. д. выражались главным образом в обремененности его налогами, надо еще прибавить ущерб от войн, которыми особенно богата история Нидерландов в XVII в. После Мюнстерского мира тяжелее всего сказалось вторжение французов в 1672 г. Особенно сильно пострадали от этого нашествия провинции Гелдерланд, Оверэйсел и Утрехт. Некоторые области страны на многие годы были разрушены наводнениями, разорены и истощены долговременной оккупацией{184}.
Несмотря на все эти тяжелые для крестьянства условия, сельское хозяйство во второй половине XVIII в., по господствующему и весьма обоснованному мнению, находилось не в плохом состоянии{185}. Это объяснялось не столько проведенными улучшениями и расширением возделываемой площади[55], сколько внешними причинами. Длительный период мира, который суждено было пережить Нидерландам, в то время как другие народы воевали, оказался весьма полезным для нидерландского сельского хозяйства. Это сказалось, между прочим, в ценах на землю. На Бемстерском полдере средняя цена за гектар возросла с 650 гульд. в 1779 г. до 835 гульд. в 1788 г.; потом она стала снижаться[56]. Цены зерновых на гронингенском рынке, а именно 5,55 гульд. за пшеницу, 4,7 гульд. за рожь в 1750–1785 гг., повысились в 1786–1803 гг. до 6,94 и 5,49 гульд., а в 1804–1822 гг. соответственно до 8,86 и 6,65 гульд.{186}. Падение земельных цен после 1790 г. имело своим результатом то, что многие арендаторы оказались в состоянии приобрести свои участки в собственность и стать самостоятельными; многие землевладельцы охотно продавали свои владения в это беспокойное время.
Менее благоприятно было в общем положение животноводства. Так как во время войны с Англией вывоз масла и сыра почти совсем прекратился, то цены на эти продукты упали. В последние годы перед революцией возрос вывоз масла и сыра; например, вывоз местного масла повысился с 129 098 фунтов в 1789 г. до 568 389 фунтов в 1792 г., тминного сыра за те же годы — с 710 736 до 1 496 406 фунтов[57]. В годы французского господства колебание цен на эти продукты было особенно резким, — в зависимости от того, был ли вывоз свободен или запрещен. Во всяком случае земледелие последних десятилетий XVIII в. стало более доходным, чем животноводство, и много лугов было превращено в пашни. Это означало больший прогресс; в прежние времена вообще с большим трудом решились бы на такое переключение. Особенно часто превращение лугов в пашни имело место в Гронингене, где оно было одновременно связано с постройкой многочисленных водяных мельниц, так как такое превращение было сопряжено с проведением осушительных работ.
Сильно увеличилась площадь под рапсом, картофелем, ячменем. Этот период подъема сельского хозяйства способствовал также интенсивному заселению и возделыванию болот.
Большое значение имел вопрос о рабочей силе. Как правило, каждая провинция в достаточной степени обеспечивала свое сельское хозяйство рабочей силой. Однако часто ее все же нехватало, и соседняя Германия восполняла этот недостаток своей дешевой рабочей силой. Приток немецких рабочих в Голландию, так называемые «голландские ходоки» (Hollandganger) — старое явление. Уже в начале XVII в. упоминалось о таких пришельцах{187}. Оснабрюкские и мюнстерские землекопы и малоземельные крестьяне, батраки и младшие сыновья крестьян часто искали случая выбиться из нужды и заработать в чужих краях немного денег, чтобы затем вступить в брак и обзавестись хозяйством. Между тем для Нидерландов, переживавших тогда период расцвета торговли и роста промышленности, сопровождавшийся сильной тягой деревенского населения в город, такая иностранная рабочая сила была весьма желательна, особенно для сельского хозяйства. Бедственное положение в Северной Германии, вызванное Тридцатилетней войной, еще более усилило приток рабочей силы из Германии. Даже с Нижней Эльбы (Хадельн) в Голландию прибывали в начале 30-х годов XVII в. рабочие на покос. В течение XVII в. усилился приток рабочих в Голландию из Вестфалии и Нижней Саксонии; численность их достигала ежегодно нескольких тысяч человек. Работа в Голландии постепенно стала для них важнейшим источником пропитания, на который всегда можно было рассчитывать. Приток рабочих в Голландию из Германии стал снижаться лишь в два последние десятилетия XVIII в. вследствие упадка нидерландской промышленности, который высвободил много местных рабочих рук для сельского хозяйства[58].[59]
3. РЫБОЛОВСТВО
В народном хозяйстве Нидерландов рыболовство занимало особое место. Оно одновременно было связано с судоходством и торговлей, с промышленностью и ремеслом. Надо еще учесть, что вначале именно недостаток продовольствия в стране побуждал к развитию рыболовства. В изучаемый период интересы продовольственного самообеспечения играли в рыболовстве такую же роль, как и интересы торговли.
Ведущее место в рыболовстве занимал сельдяной промысел; он издавна считался «золотым дном» Голландии, основой процветания страны, важнейшим экономическим источником ее благосостояния. Рыболовный промысел был много старее республики, но лишь при республике он получил тот масштаб и тот закрепленный законодательным путем размах, которые на столетия обеспечили ему ведущее положение в экономике Нидерландов. О состоянии рыболовства мы поэтому более осведомлены, чем о судоходстве. Последнее было свободно и не подлежало никаким существенным законодательным постановлениям. Рыболовство же, наоборот, вследствие своей тесной связи с торговлей и промышленностью являлось уже издавна предметом усиленного внимания властей; поэтому все подробности производства и техники стали широко известны обществу.
Ни для какого другого предмета торговли или промысла не издавалось в Нидерландах столь подробных постановлений, как для сельдяного промысла; в этом отношении ему даже уступала текстильная промышленность. Эта всеобъемлющая забота о репутации голландской сельди была ей полезной лишь до тех пор, пока другие страны не уделили этому промыслу должного внимания и не освободились от принудительной силы голландского законодательства в этой области. Когда же это, наконец, случилось, то голландская сельдь потеряла свое господствующее положение. Нужно все же признать, что благодаря покровительству промысел этот доставлял Голландии в течение длительного времени большие доходы. Один из врагов республики в первой половине XVII в. оценивал доход, который приносило государству рыболовство Голландии и Зеландии, в 5 млн. гульд.{188}.[60]
Из важнейших постановлений о ловле сельдей, их заготовке
Отсюда забота о хорошей репутации сельди, а также щепетильная забота о том, чтобы обеспечить ловлю и торговлю сельдями по возможности лишь за своими соотечественниками и предупредить фальсификацию и подражание со стороны заграницы, что могло случиться при пользовании голландскими бочками для укладки сельдей за пределами страны, или в случаях злоупотребления голландской «маркой», или при укладке сельдей в таре, произведенной не по установленным правилам.
Для возможного облегчения рыболовного промысла Генеральные штаты уже в 1586 г. по всей республике освободили от обложения пошлинами соль, необходимую для засолки рыбы. Голландские рыболовы оплачивали акциз, а провинция уплачивала за это ежегодно 6 тыс. гульд. правлению так называемой «Groote Visscherij».{190}
Несмотря на все трудности, стоящие перед сельдяным промыслом, он все же успешно развивался. Ни ненадежность положения на море в первые десятилетия после разрыва с Испанией[61], ни конфликты по вопросу о рыболовстве с Англией, начавшиеся в 1609 г. и тянувшиеся целые десятилетия{191}, ни пиратство жителей Дюнкерка не могли надолго повредить сельдяному промыслу. Ни для какой другой отрасли морского судоходства государство не предоставляло столько конвоев, как для сельдяной. Особенно стали прибегать к конвоированию в 20-х — 30-х гг. XVII в.{192}С другой стороны, вряд ли в каком-либо другом промысле, связанном с мореходством, господствовало такое строгое единение и, вместе с тем, исключительность, как в сельдяном и в соприкасавшихся с ним промыслах. Города Энкхёйзен, Делфт, Роттердам, Схидам и Брилле, входившие в коллегию «Groote Visscherij», не допустили в нее другие города. Без разрешения коллегии ни один буйс не мог выйти в море{193}. Амстердаму, Хорну, Моникендаму, добивавшимся принятия в коллегию, было бесцеремонно в этом отказано.
О количестве судов, участвовавших, в лове сельдей, могут дать представление следующие данные{194}. Если цифры Рэли о 3 тыс. рыболовных судов с 50-тысячным экипажем, пожалуй, преувеличены, то данные за 1639 г. о 750 судах преуменьшены. По данным дела Курта в 1669 г. было 1000 буйсов, по данным «Koopman» на лов выходили в 1610 г. 1500, а десять лет спустя — 2 тыс. буйсов{195}. Венецианский посол сообщал в 1610 г., что одна Голландия имела 700–800 рыболовных судов{196}. Оценка Божона (Beaujon){197},[62] — 2 тыс. буйсов для Голландии, Зеландии и для портов Северного моря в период их наивысшего расцвета, — вероятно, бличка к Истине. В середине XVII в. валовой доход от сельдяного промысла в благоприятные годы доходил до 21–22 млн. гульд. Затем производственные расходы возросли. Около 1669 г. буйс стоил 4550 гульд., его снаряжение — 5500 гульд. В 1768 г. стоимость судна составляла 9 тыс. гульд., снаряжение судна для двух рейсов — 6 тыс. и для трех рейсов — около 8 тыс. гульд. Три выхода в море в течение года считались самым большим достижением.
Не подлежит сомнению, что в судоходные компании по лову сельди были вложены большие капиталы. Божон оценивал эти капиталы в период расцвета промысла в 14 млн. гульд.; по другой оценке, в конце XVI в. они составляли 6 млн. гульденов{198}. Впрочем, судовладельцы использовали свои суда не только для лова сельдей, но также и для других рейсов. Производственные расходы были высоки, так как в течение одного сезона, т. е. самое большее при трех рейсах, все сети изнашивались{199}.[63]
Такие города, как Энкхёйзен и Роттердам, а также Занланд очень многим обязаны сельдяному промыслу. У Роттердама этот промысел постепенно уступил свое место дальним плаваниям; однако он все же всегда оставался здесь весьма значительным{200}. В конце XVI в, в Роттердаме ежедневно продавали сельдей на 20–30 тыс. гульденов. Участие в лове сельди, организуемом судовладельцами, являлось одним из обычных источников дохода богатых горожан. Впоследствии вложение капитала в это дело уже не производилось в столь больших масштабах. К тому же с трудом доставали рабочую силу для этого промысла, переместившегося в прибрежные деревни: Влардинген, Делфсхавен и др.{201}.[64] Однако, по отдельным сообщениям, еще в начале XVIII в. сельдяной промысел Роттердама был весьма значителен и приносил городу большой доход.
Энкхёйзен также считался тогда складочным местом для этого промысла{202}. Район Занланда, где кроме того занимались ловом угрей и крабов, с середины XVI в. также принимал оживленное участие в лове сельдей; в частности в Вормере и Йиспе снаряжали рыболовные боты, грузоподъемностью в 40 ластов[65] и больше. Между 1670 и 1680 гг. оттуда ежегодно отправлялись в море 73–78 буйсов, а до этого, возможно, еще больше{203}.
Для Нидерландов сельдь еще в старое время служила очень важным предметом экспорта; она отправлялась в различные страны, и повсюду ее продавали по выгодной цене[66]. В рыбной торговле Кёльна голландская сельдь издавна занимала значительное место. Большими массами сельдь перевозилась по Рейну. Жители Страсбурга отправляли комиссионеров в Нидерланды для закупки сельдей; им, однако, это не разрешалось, так как голландцы предпочитали сами привозить ее в Страсбург{204}. Сельдь в больших количествах отправляли также в страны Средиземного моря, на Восток, в Гамбург и Балтийское море{205}. За период в 67 лет, между 1588 и 1656 гг., из нидерландских портов через Зунд провезли 464 586 ластов сельдей, что составляло в среднем 6934 ласта в год. Наибольшая цифра была достигнута в 1602 г. — 12 421 ласт; в 1619 г. — 12 345 ластов{206}. Вполне понятно, это была исключительно голландская сельдь, так как из других стран сельдь почти не вывозилась. По данным Рэли, около 1603 г. из Нидерландов ежегодно вывозилось в Штаде, Бремен, Эмден до 6 тыс. ластов рыбы, большей частью сельди{207}.
Многочисленные морские войны во второй половине XVII в. нанесли, конечно, ущерб также и сельдяному промыслу и доходам от него. Промысел этот стал излюбленным объектом вражеских нападений. Ни союз с Францией в 1662 г., который обеспечил Голландии свободное занятие рыболовством{208}, ни недолговечный договор с Англией от того же года не в состоянии были защитить этот промысел. Последовавшие затем войны еще более подорвали сельдяной промысел. Во время. войн он почти полностью прекращался. Лов производился лишь на некоторых участках. Вредное действие оказывали также многократные запрещения вывоза французской соли, которые издавались Францией{209}, например в 1687 г. Лишь по Рейсвейкскому миру обеими странами вновь была восстановлена свобода рыболовства{210}.
Поделиться книгой: