Враждебный портной

Каргин бы не удивился, если бы она сказала ему, что переписала завещание. Наверное, единственное, что ее останавливало, – отсутствие паспорта у предполагаемого наследника.

«Это были мой… друг и его сын», – все же призналась она после долгого недовольного молчания.

«Сына я знаю, славный паренек, – сказал Каргин. – А вот друга мне бы хотелось увидеть до прихода полиции или… людей из общества защиты животных».

«А мне бы хотелось, – грубо ответила Ираида Порфирьевна, – чтобы ты оставил меня в покое и не лез не в свои дела».

Каргин скучал в кабинете, когда взволнованная секретарша принесла правительственную телеграмму, извещающую о награждении его, Каргина, орденом Почета «за многолетний добросовестный труд и активное внедрение инновационных технологий в швейную промышленность России».

– Не могу найти Р. Т., – пожаловался Каргин секретарше. – Когда ты его последний раз видела?

– Да тогда и видела, когда вам стало плохо, – припомнила она, хлопая круглыми глазами. – Он еще сумку с какими-то шмотками оставил в приемной, в шкафу.

– Вот как? – усыпляя ее бдительность, зевнул Каргин. – Звони ему по всем телефонам, пусть немедленно появится. А сейчас найди-ка мне этого… подводных дел мастера, ну, кто занимается аквариумом. Я так и не понял, что будет на дне – затонувший корабль или амфора? Иди-иди, – поторопил потянувшуюся было к его лицу губами секретаршу. – Я послушаю телефоны. Дверь не закрывай.

Секретарша вышла в коридор. Дождавшись, пока стихнут ее шаги, Каргин метнулся в приемную, выхватил из шкафа сумку, вернулся в кабинет.

Слоновая куртка, черная вязаная шапочка, серебристый распылитель с «Очистителем мыслей» были на месте. Это свидетельствовало, что опытные образцы не представляют ценности для Р. Т. Наверное, уже было налажено их серийное производство.

Каргин, брезгливо отшвырнув шапочку, разложил куртку на столе. Вспомнив, в какого зверя превратилась секретарша, Каргин подумал, что и ему, возможно, удалось бы, облачившись в эту куртку, справиться с престарелым Снежным человеком. Вот только, опасливо пощупал наждачную ткань Каргин, не избежать обвинений в антисемитизме. Воистину, евреи были избранным, подарившим миру не только Иисуса Христа, но и Снежного человека народом. А скольких олигархов они подарили России! Каргин понял, что не наденет омоновскую куртку, не станет класть Посвинтера мордой в газон, вышвыривать его с дачи, как писателя Лимонова 31-числа каждого месяца с Триумфальной площади. Права Снежного человека нигде не прописаны, внимательно посмотрел на фотографию президента Каргин, но это не означает, что их можно беспардонно нарушать!

Он попробовал вцепиться в куртку, вырвать из нее ногтями клок, чтобы он повис, как язык колокола, но это оказалось невозможно. Ногти безущербно скользили по материалу, как капли дождя по оконному стеклу. Не вышло и проткнуть куртку ножницами. Они отскочили от нее, как мяч от асфальта.

Значит, у народа шансов нет, подумал Каргин. Да и раньше они появлялись лишь у отдельных людей в исключительных обстоятельствах. Например, когда куртка чекиста Д. зацепилась за якорь и выдранный клок повис под его задницей, как язык под колоколом. В образовавшуюся пробоину ураганом ворвалось милосердие. Колокол перестал бить. Но омоновская куртка, с отвращением запихнул ее обратно в сумку Каргин, абсолютно непроницаема для милосердия. Одна часть народа будет вечно ходить в черной вязаной шапочке. Другая – в омоновской куртке. Куртка будет бить шапочку резиновой дубиной, если та залупнется. Но та не залупнется, пока в магазинах будет жратва и водка. А сверху их будет мощно орошать «Очиститель мыслей», он же очиститель карманов от денег, он же очиститель территории от природных и трудовых, как писал Глеб Успенский, богатств.

Россия, угрюмо посмотрел в залитое дождем окно Каргин, страна рабов, воров, негодяев и омоновцев, охраняющих воров и негодяев от рабов.

Вернув сумку в шкаф, он зачем-то надел на себя зеленый пиджак из магазина «Экспедиция». Затем открыл сейф, положил в карман незарегистрированный пистолет «Беретта», предварительно проверив, есть ли в обойме пули.

Подняв воротник экспедиционного пиджака, Каргин вышел на улицу, перебежал под дождем дорогу, спустился с набережной к воде.

Москва-река встретила его неприветливо – волнами и ветром с брызгами.

Каргин, подняв над головой руку с пистолетом, спрыгнул в воду. Сделал несколько шагов, пока вода не дошла до груди. Потом уткнул в правый висок дуло «Беретты» и нажал на курок.

Раздался выстрел, но одновременно с выстрелом, точнее, за мгновение до него рука Каргина отлетела в сторону. Пуля ушла не в висок, а в воздух. Потеряв равновесие, Каргин оказался в воде. Вынырнул уже без пистолета. Чьи-то руки, как две клешни, вцепились в воротник экспедиционного пиджака, выволокли его из воды на каменные ступеньки. Он увидел над собой натянутое на мокрое небо кожаное забрало.

– Зачем? – спросил Каргин. – Я хотел к ней.

– Прости, брат, – ответил Роман Трусы, – у меня слишком мало родственников. Я не могу их терять.

– Родственников? – в ужасе посмотрел на него Каргин.

– Да, брат, – вздохнул Р. Т., – голос крови, как песню, не задушишь и… не убьешь… Кажется, я уже тебе что-то говорил на эту тему.

3

– Какой сильный дождь! – всплеснула руками секретарша, когда, оставляя мокрые следы, Каргин и Р. Т., как два бобра, ввалились в приемную. – Как же вы без зонтов?

– Льет как из ведра, – подтвердил Р. Т.

– Бери выше, как из нашего нового аквариума, – уточнил, стуча зубами, Каргин.

– Самое время согреться, – раздвинув забрало, подмигнул секретарше Р. Т.

– И повод есть! – У той заблестели глаза. – Второй орден Почета!

– Всего-то? – покрутил забралом Р. Т. – Не считается. Это так… Аперитив перед хорошим обедом. Главные награды впереди! Такое дело провернули…

– Я в буфет? – подхватилась секретарша.

– Только без фанатизма, – строго предупредил Каргин. – По рюмке – и разбежались.

Секретарша вышла.

– Нужен магнит, – мрачно посмотрел на Р. Т. Каргин.

– Зачем?

– Поднять «Беретту». Вода прозрачная. С набережной можно увидеть. Мало ли что…

– Уже. – Р. Т. достал из кармана пистолет. – Верну, но не сегодня.

– Как хочешь, – пожал плечами Каргин.

– По жизни…

– Без обсуждения, – перебил Каргин.

– …ведет кровь отца, – закончил фразу Р. Т.

– Какого еще отца? – с отвращением посмотрел на него Каргин и, не дожидаясь ответа, скрылся в комнате отдыха, более напоминающей кладовку.

Там он стащил мокрую одежду, натянул на себя неприятно постреливающий электричеством спортивный костюм. Для Р. Т. среди сваленных в углу образцов изделий российской швейной промышленности отыскалось странное одеяние под названием «Халат металлурга». По замыслу производителей, металлурги, видимо, должны были облачаться в такие халаты, освежившись после смены под душем. Но, может, и в какие-то иные моменты своей жизни. От обычного банного халат металлурга отличался повышенной, какой-то проволочной, жесткостью, оказывающей, как указывалось в криво пришитой бирке, тонизирующее воздействие на рецепторы кожи посредством дренажа потовых желез.

– Или ты предпочитаешь черную вязаную шапочку и омоновскую куртку? – Выйдя из комнаты отдыха, швырнул в сторону Р. Т. халат металлурга Каргин.

В полете он крылато и грозно распростерся, словно вырвавшийся из домны или мартена демон.

– Спроси у матери, – ловко поймал халат Р. Т.

– Мой отец – Иван Коробкин! – отчеканил Каргин. – Он умер десять лет назад.

– Я не настаиваю, брат, – уставился на бирку Р. Т.

– Но даже если допустить немыслимое, – упавшим голосом продолжил Каргин, – когда моя мать общалась с Посвинтером, он был человеком…

– И пятитысячником-дрочуном, – добавил, ежась под халатом, Р. Т.

– Кем? – не понял Каргин.

– Был такой секретный комсомольско-молодежный проект в самом начале пятидесятых, – отстраняя халат от тела, объяснил Р. Т. – Тогда казалось, что ядерная война вот-вот. Было решено создать банк спермы, чтобы, значит, сберечь генофонд нации. Отобрали пять тысяч лучших из лучших – студентов, спортсменов, офицеров, героев труда, возможно даже… б…дь, – яростно почесал плечо, – металлургов! Их называли в документах «пятитысячниками». Ну, а неофициально – дрочунами. Только от слова «дрочить», а не «драться». Тогда такие вещи, я имею в виду донорство спермы, были в диковинку.

– Как же он попал в дрочуны? – внимательно наблюдая за халатными страданиями Р. Т., удивился Каргин. – Ведь он… извини меня, дурак и… еврей. Государственный антисемитизм, дело врачей, борьба с безродными космополитами и все такое…

– Сначала брали сперму на пробу, – тихо произнес, мужественно выдерживая пытку халатом, Р. Т. – Потом некоторых отсеяли. Я думаю, он случайно проскочил на замену. Наверное, были хорошие показатели – какая-нибудь повышенная активность сперматозоидов или что-то еще… Банк хранился в бункере под Челябинском, а как началась перестройка, его нашли, приватизировали, расконсервировали, ну и стали загонять богатым бабам.

– Бред! – схватился за голову Каргин.

– Брат, я не настаиваю, – как показалось Каргину, с некоторой даже обидой заметил Р. Т. – Он пять лет учился с твоей матерью в одной группе в институте. Кому она доверила везти тебя в этот… как его… Мамедкули к деду? Почему она рассталась с твоим… Как ты сказал его фамилия, Корзинкиным? И наконец, почему он все эти годы жил у нее на даче в сарае?

– Потому что она любит… животных! – крикнул Каргин.

– Брат, – спокойно, но твердо произнес Р. Т., – давай не будем оскорблять своих родителей.

– Ты прав, извини. – Каргину стало стыдно. – Мы взрослые люди. Все это уже не имеет значения.

– Для меня имеет, – поднялся со стула, приблизился к окну Р. Т. – Я счастлив, что обрел отца и… брата. Теперь он, ты и твоя мать – моя семья. Странно, – тихо сказал он, – как быстро согревает этот халат…

– Мальчики, а вот и я! – вбежала в кабинет запыхавшаяся секретарша. – Взяла жареную семгу, пирожки с картошкой, да, еще копченое сало, ну, там огурчики-помидорчики, зелень, то да се. – Она поставила на стол бумажные пакеты. Знаете, чем я вас угощу?

– Знаю, – обреченно вздохнул Каргин, – фирменным самогоном твоей бабушки. Семьдесят градусов на калгане, двойная перегонка.

– Точно! – подтвердила секретарша. – Даже я с вами выпью рюмочку!

4

Каргин смутно помнил, сколько самогона выпили, что говорили секретарша и Роман Трусы, когда именно его взгляд упал на высыхающий на подоконнике экспедиционный пиджак.

Упав, взгляд как будто растворился в пиджаке, преобразившемся в матерчатую (жаккардовую) географическую карту, бугристо-выпуклый ландшафт с лесами, болотами, полями, холмами, серыми шоссейными и желто-коричневыми грунтовыми дорогами, недостроенными коттеджными поселками и заброшенными деревнями. Даже золотистые купола церкви увиделись Каргину на пиджачном кармане, где был пришпилен фирменный значок магазина. Серые пуговицы растеклись внутри ландшафта озерами. На их поверхности можно было разглядеть гнущуюся на ветру осоку, лодки рыбаков с торчащими удочками и тревожно крякающих уток.

Чем внимательнее вглядывался Каргин в тоскливый осенний среднерусский ландшафт, тем сильнее вшивался в него всем своим существом. Сердце прерывисто стучало, как в дверь, ища слепыми отростками, как щупальцами, точку перелива, соединения с тем, что он видел. Это была точка сверки, врезки, врубки или насильственной вломки, а может, вбойки. Каргину вдруг открылось, что любовь к Родине – это радость через силу, то есть безрадостная сила, и – одновременно – бессильная радость. Ему мучительно захотелось соединить силу с радостью, оросить точку перелива-сверки-врезки-врубки-вломки-вбойки за неимением «Очистителя мыслей» сбивающим с ног (и с мыслей) самогоном двойной перегонки на калгане.

И самогон не просто оросил и очистил, но зачистил его мысли, умножил сущность на необходимость.

Безрадостная сила – каменная сталинградская Родина-мать – известила его о себе повесткой, вот только странно было, что маршрут к военкомату Каргин, пенсионного возраста призывник, должен был считывать с высыхающего полувоенного пиджака цвета хаки.

Он нетвердо (на пьяных ногах, как написал бы Нагансон) подошел к подоконнику, где жил странной географической жизнью пиджак, надел его и увидел в самом углу рукава ту самую, куда стремилось сердце, точку. Она пульсировала на зеленой карте, как больное место в рекламных роликах, перед тем как его чудодейственно успокоит спасительное лекарство.

Сердце мгновенно, словно хватанув этого самого лекарства, успокоилось.

Взгляд Каргина встретился со взглядом президента на висящей на стене фотографии. А ты думал! – фамильярно ухмыльнулся он главе государства.

Р. Т. между тем в очередной раз наполнил рюмки. Некоторое время они не могли разобраться где чья. Секретарша заметила, что, когда люди хорошо сидят, неизбежно наступает момент, когда уже не столь важно, кому из чьей рюмки пить, такая возникает между людьми доверительная общность. А еще она сообщила, что на дне аквариума будет лежать амфора класса метафора, так ей объяснил занимающийся оформлением аквариума стилист.

– Да-да, – кивнул Каргин, – там ей самое место. – В калгановом бреду метафора увиделась ему в образе длиннобедрой, вытянутой, как амфора, морской женщины, плывущей неизвестно куда, но прочь от него.

Каргин вдруг понял, что опаздывает в военкомат, в точку перелива-сверки-врезки-врубки-вломки-вбойки, точнее, точку (сам русский язык подсказывал!) любви к Родине, явственно обозначившуюся на пиджачной карте. Он знал, как туда добраться, но немного недоумевал относительно возможного опоздания. Разве любовь к Родине – поезд, на который можно опоздать?

– Как халат? – поинтересовался Каргин у Р. Т.

– Словно заново родился, – повернул к нему пылающее забрало неожиданный (и нежданный) брат.

– Ты лучше татарина, – похлопал Р. Т. по плечу Каргин.

– А ты не хочешь принимать новую реальность, – огорченно ответил Р. Т. – Не хочешь смириться с тем, что она существует независимо от твоего желания. Ты всю жизнь знал, что этот… как его… Сумкин – не твой отец. Голос крови заглушить невозможно. Прислушайся к себе, и ты услышишь…

– Холодно, – сказал Каргин. – Дай мне халат. Я тоже хочу согреться.

– Мы поедем к нему! – возвестил, снимая халат, Р. Т. – Пусть увидит нас вместе! Неужели ты до сих пор не понял? Мы – две стороны одной медали. И эта медаль – Россия! Мы заставим ее звенеть и подпрыгивать!

– Да-да, заставим, пусть мир услышит, как она звенит. – Каргин попытался вспомнить, как зовут Посвинтера – Яша, Лева, Марк? – но так и не вспомнил. Точка любви прожигала рукав пиджака. Каргин не вполне понимал, зачем ему нужен еще и халат металлурга, но новая, возникшая помимо его воли (прав Р. Т.!) реальность властно, как министр или… скосился на фотографию на стене Каргин, диктовала, что делать.

И опять Р. Т. прав, подумал Каргин, мы две стороны медали – безрадостная сила и бессильная радость. Но сейчас появился шанс… поставить медаль на ребро, конвертировать радость в силу, чтобы наша медаль победительным наждачным колесом покатилась по миру, счищая с него, как коросту, капиталистическую мерзость, расшвыривая, сгоняя с дороги прочие, не желающие добровольно очищаться, весело звенеть (славя Господа) и подпрыгивать (к Нему в ладонь, куда же еще?), медали. У нас был великий проект – коммунизм, подумал Каргин, хотя всю жизнь был ненавистником этого проекта, кто сказал, что не может быть другого?

Накинув халат поверх пиджака, Каргин обещающе подмигнул отслеживающей хмельными расфокусированными глазами каждое его движение секретарше, танцующей походкой вышел из кабинета.

С… братом все пополам, осторожно прикрыл за собой дверь.

И дальше действовал быстро.

Если бы кто-нибудь из подчиненных увидел его несущегося танцующей походкой по коридору в зеленом пиджаке и халате металлурга поверх, как в маскировочном наряде снайпера, то подумал бы, что Каргин сошел с ума. Но его никто не увидел. Пуст, тих и печален, как дождливый осенний вечер, когда нечем себя занять, был коридор «Главодежды».

В этот день Каргин, как чувствовал, приехал на работу на своей новой машине – внедорожнике «Range Rover».

Посмотрим, какой ты внедорожник, пробормотал он, усаживаясь за руль. Пока еще «Range Rover» не нюхал настоящих русских внедорог, если не считать подъезда к даче Ираиды Порфирьевны в Расторгуеве. Там кто-то постоянно строился и перестраивался, а потому подъезд к даче был жидким, как… Слово кисель представлялось слишком благородным для описания последних ста метров перед воротами дачи.

Кто меня остановит? – рванул со стоянки, едва не снеся шлагбаум, Каргин. Случайно подняв глаза, он увидел свое отражение в зеркале на ветровом стекле. Краснорожий, в мохнатом проволочном халате металлурга, он напоминал… Снежного человека, если бы тот промышлял угоном дорогих автомобилей.

Яблоко от яблони…

Освободившись от халата, Каргин пригладил вставшие дыбом во время пьянства волосы, придал лицу тупое начальственное выражение. Это было просто. Достаточно было вспомнить какой-нибудь служебный документ или поручение, полученное на последнем совещании у министра.

Каргин сам не заметил, как пролетел Рублевку, свернул на МКАД, а с МКАДа на Новую Ригу. Здесь по причине позднего времени машин было мало, и никто не мог ему помешать разогнаться в левом ряду до двухсот двадцати семи километров.

Дождь тем временем прекратился. На небе сквозь серые тучи, как сквозь лохмотья на груди юродивого, проглядывала золотая, похожая на крестик (так причудливо плыли тучи) луна.

Глядя на лежащий рядом халат металлурга – свернутый, он напоминал прикорнувшую на сиденье собаку, – Каргин вдруг вспомнил черное кожаное пальто, некогда висевшее на вешалке в кабинете Порфирия Диевича в Мамедкули. Оно висело там много лет, но он ни разу не видел, чтобы дед его надел.

«Почему ты не носишь это пальто?» – спросил он у Порфирия Диевича.

«Не знаю, – пожал плечами тот, – наверное, не сошлись характерами».

А потом мать рассказала Каргину, что однажды дед… чуть до смерти не замерз в этом пальто:

«Мы возвращались вечером из открытого кинотеатра. Была ранняя осень, для Мамедкули время достаточно теплое. На мне было легкое платье, сверху свитер, и мне совсем не было холодно. С нами еще были соседи – муж и жена, – не помню их фамилию, кажется, Кукушкины. Мы обсуждали фильм – это была какая-то ранняя версия „Титаника“. И вдруг я заметила, что дед очень долго молчит и идет как-то странно, как будто ноги не гнутся. Я потрогала его за плечо и… обожгла руку. Я даже не поняла, что обожгла ее… холодом. У него было совершенно белое замороженное лицо, а на губах, клянусь, лед! Мы стали расстегивать это проклятое пальто, но оно стояло колом. Дед в нем едва дышал. Тогда мы прислонили его к дереву, навалились втроем и выломали его из пальто, как из черной ледяной глыбы. Еле добрались до дома. Это было что-то необъяснимое. Я хотела выбросить пальто, но папа не разрешил. Сказал, оставь, будет хуже. Я спросила: что хуже? Он ответил, что это месть. Какая месть? Он сказал, что это месть за кожаную куртку Дия Фадеевича. Помнишь, страшная такая, с выдранной задницей, висела в курятнике? Я много раз потом надевала это пальто, особенно в жару, но… никакого эффекта. Обычное кожаное пальто… Наверное, у папы тогда сильно замерзла голова…»

Не доезжая города Зубцова, Каргин свернул на проселочную дорогу, которая через несколько километров превратилась во внедорогу. Но «Range Rover» держался молодцом. Фары выхватывали из темноты свесившиеся над внедорогой спутанные бороды елей, белые тела берез, глубокие, без следов боковых объездов лужи. Даже семейство красноголовых подосиновиков удалось разглядеть Каргину во мху на обочине. А еще сидящего на низкой ветке филина, который не испугался фонтанно ухнувшей в лужу по самый радиатор машины, а, напротив, воинственно распустил перья, превратился в недобрый шар с круглыми желтыми глазами и кривым щелкающим клювом по центру.