Враждебный портной

– Что она делает? Кто разрешил это показывать? – В ней явно проснулся советский цензор.

– Мальчик – сволочь! – сказал Каргин, не уверенный, впрочем, что мать его слышит. – Куда он тебя водит? Надеюсь, ты еще не завещала ему свою квартиру? Скоро буду!

– Приехал, – объявила, приблизившись к окну, Надя.

В ее походке появилась какая-то неуловимая неуверенность. Она ходила осторожно, как человек, недавно отказавшийся от костылей.

Зато, наверное, плавает, как торпеда, подумал Каргин. Изучив смету капремонта офиса, он увеличил объем запрашиваемого Надей аквариума. Теперь это был не аквариум, а небольшой бассейн.

– Кто приехал? – рявкнул, остановившись в дверях, Каргин. Ему не хотелось бить дверью в ухо секретаршу.

– Р. Т., – ответила Надя. – Он, кстати, тоже размышлял о прошлом и будущем.

– Вот как? И к каким выводам он пришел? – распахнул дверь в приемную Каргин.

Секретарша не только успела вернуться за свой стол, но и нагнуться к цветам на подоконнике, обратившись к начальнику обтянутым юбкой задом.

Куда я спешу, застыл в дверях Каргин, что хочу узнать?

– Цитирую, – услышал голос Нади. – Будет то, что было, только этого никто не знает.

2

– Будем делать, что должно, и пусть будет, что будет! – Роман Трусы развязал на большой (в каких художники носят свои работы) папке тесемки, достал рисунок, положил на стол перед Каргиным.

На рисунке была изображена аккуратная, в виде отменно, до коричневой корочки пропеченного кренделя кучка дерьма, присыпанная сверху сахарной пудрой, марципаном и разноцветными кондитерскими бисеринками. Она как будто переливалась, играла, вызывая одновременно голодный и рвотный рефлексы. Рвотный, естественно, преобладал. Внизу была подпись: «Русский капитализм».

Каргин посмотрел в окно. Город просыхал после весенних гроз. На газонах густо зеленела трава. Новые, недавно высаженные клены шевелили большими листьями, как жадно (русского капитализма?) растопыренными ладонями. Этим, вне всяких сомнений, генно-модифицированным деревьям, было все равно, где и в каких условиях расти. Хоть на Луне в безвоздушном пространстве.

– Это какое-то зимнее… новогоднее дерьмо, – поморщился Каргин. – Не по сезону.

– Начнем со следующего понедельника показывать по всем каналам, – проигнорировал замечание Р. Т., – готовить народ к битве за счастье.

– Просто показывать? – спросил Каргин. – Без комментариев?

– Можно под гимн России, – предложил Р. Т. – Или приделать ему ножки, пусть танцует, как балерина, танец маленьких лебедей.

Некоторое время Каргин молчал, воображая себе эту картину.

– Я проплатил коммунистам их рекламу, – продолжил Р. Т., – пойдет довеском к нашей, в пропорции один к десяти.

– Без кондитерских изысков? – предположил Каргин. – С подписью: «Русский коммунизм»?

– Годится, – с уважением посмотрел на него Р. Т., – но у нас другой заход. Есть одна приличная фотография Ленина, где он похож на человека. Осмысленно так и без ненависти смотрит. Ребята подработали, впихнули ему в глазенки цифровую схему. Мужественное сострадание, концентрация воли – так я сформулировал. Как живой получился. Смотрит прямо в душу. У меня аж мурашки по коже, – шевельнул кожаным забралом Р. Т. – Подпись я оставил, какая у коммунистов была: «Как вам живется при капитализме?» Будет как антидот.

– Против чего антидот? – спросил Каргин.

– Против резкого качка к коммунизму, – объяснил Р. Т. – Народ, он же – как дебил, его куда повернешь, туда и попрется. Поэтому пусть знает, что капитализм – дерьмо, но на Ленине – революции и коммунизме – притормаживает, потому что коммунизм – еще большее дерьмо, причем, как ты правильно заметил, не присыпанное новогодним конфетти, а политое геморроидальной кровью! Она же там, в заднице, алая, как знамя!

– Запускай, – размашисто расписался на рисунке Каргин. – Что еще?

– Еще две позиции в рекламной кампании по нашему проекту, – осторожно, как жаба из-под крыльца, выглянул из забрала Р. Т

– Давай, – снисходительно махнул рукой, приглашая его за приставной столик, Каргин.

Ему было плевать, как РэТэ (рот) тратит (поедает) рекламный бюджет. Каргин (в очередной раз!) мысленно восхитился мудростью президента, ненавязчиво воспитывающего у своих соратников равнодушие к деньгам. Он отваливал им столько, что соратники тонули в деньгах, как… народ в дерьме русского капитализма?

– Диалоги об одежде в прямом эфире.

– И все? – разочарованно спросил Каргин.

– Не совсем, – продолжил Р. Т. – В конце беседы ведущая и участник, ну там, историк, модельер, специалист по новым материалам, тканям, срывают с себя одежду и кидаются друг на друга в порыве неудержимой страсти. Естественно, сам процесс мы показывать не будем, но зрителя разогреем.

– А… зачем это? – поинтересовался Каргин.

– Чтобы бежали в магазины брать нашу одежду, потому что наша одежда – это любовь. Бабам – юбки с косыми подолами. Мужикам… Во что ты хочешь одеть русских мужиков? – кольнул Каргина глазами-гвоздиками Р. Т.

– Дизайнеры работают, – хмуро ответил Каргин.

О Выпи и Биве по-прежнему не было ни слуху ни духу.

Он молчал.

Ни у кого ничего не спрашивал.

И все вокруг молчали.

Заговоренная (от слова «заговор») матрешка казалась монолитной. Раздвигающая корпус линия не просматривалась. Но Каргин знал, что монолит должен треснуть. Матрешка с сухим скрипом разделится, как библейский дом «в себе», и на свет явится другая матрешка. А там, глядишь, и… морская в золотой чешуе с плавниками.

Чего тебе надобно, старче?

Ему было плевать, когда и как это произойдет. Более того, Каргину не хотелось, чтобы вообще что-то происходило. Прелесть ничтожества – естественное состояние малых сих – казалось ему высшей и последней стадией Божественной милости. Неужели, ужасался Каргин, я лишился этой милости, как… Р. Т. нормального детства и любящей семьи?

– Нам некуда спешить, – согласился Роман Трусы, – но… сроки поджимают. Это как жизнь, – добавил после паузы. – Человек готов жить вечно, но кто ж ему позволит?

– Тебе бы служить в разведке, – покосился на него Каргин. – Ты читаешь мои мысли.

– Но не направляю их в нужную сторону, – честно признался Р. Т. – Таких разведчиков расстреливают, как раньше расстреливали священников.

– При чем здесь священники? – удивился Каргин.

– Если они не обратили народ к Богу, зачем они? – развел руками Р. Т. – Так, наверное, решили большевики.

– Если в этом высшая справедливость, – сказал Каргин, – то я, как Достоевский, навсегда остаюсь с Христом, но мира Божьего, как Иван Карамазов, не приемлю.

– Неважно, – возразил Р. Т., убирая в папку рисунок, – приемлешь ты его или нет. Ты в нем существуешь. Остальное…

– Цветущая гниль, – подсказал Каргин.

– Я часто думаю, что такое сумасшествие… – задержал взгляд на стене, где соседствовали государственный орел, застекленная (после телефонного разговора Каргин повесил ее прямо у себя над головой) фотография президента и икона, Р. Т.

С иконы пронзенный стрелами святой Себастьян смотрел на президента, как бы призывая его к решительным действиям в защиту народа. Президент, в свою очередь, как бы грустно отвечал, что он хоть сейчас, да не все так просто в усложнившемся со времени Римской империи мире. Очень все непросто в мире скользящих по счетам, но готовых в любой момент раствориться в воздухе миллиардов, газопроводов, нефтяных промыслов, террористов, цветных и прочих революций, майданов, высокоточного оружия и беспилотных самолетов, готовых доставить убийственный заряд прямо в форточку к любому возомнившему о себе, вздумавшему играть не по правилам правителю.

Каргин подумал, что невостребованный яйцеклеточный сирота не только прекрасный разведчик, но и отменный драматический артист. Он чуть не спросил у Р. Т., почему тот до сих пор не сыграл Гамлета?

– Все сходят с ума по-разному, – осторожно заметил Каргин.

– Сумасшествие – это когда уровень непознаваемости мира поднимается, как вода в реке, и поглощает сознание, как набережную, – продолжил Р. Т. – Сознание исчезает в воде, становится ее частицей. Это и есть, – стрельнул глазами в сторону Каргина, – высшая и последняя стадия понимания мира.

Еще и телепат, вздохнул Каргин. Все правильно. Его не востребовали певица и неизвестный донор спермы, но востребовал этот самый непознаваемый мир. Он не сирота, он… почти что бог.

– Как ты заставишь ведущую и этого… у кого она берет интервью, бросаться друг на друга? – спросил Каргин. – Или это будет порно с артистами?

– Обижаешь. – Кожаное забрало разъехалось в довольной улыбке, как раскрывшийся саквояж. Мысль Каргина, что он почти что бог, определенно понравилась Роману Трусы. – Я покажу, как это делается, – продолжил он. – Встречаемся через пятнадцать минут внизу.

– А… словами нельзя? – покосился на него Каргин. – Или… мыслями? Ты же читаешь мои мысли?

– Только те, – не стал отпираться Р. Т., – какие приходят мне в голову, когда я воображаю, что ты – это я.

– И… часто получается? – Каргин подумал, что цветущая гниль непобедима. Ему, к примеру, ни при каких обстоятельствах не хотелось воображать себя Романом Трусы. Сама мысль об этом казалась позорной и отвратительной. Неужели, содрогнулся Каргин, чтобы одолеть цветущую гниль, я (и, вероятно, любой другой нормальный человек) должен вообразить себя Романом Трусы, то есть сделаться частицей цветущей гнили? Но есть ли оттуда обратный путь?

– Честно? – спросил Р. Т.

– Честно, – сказал Каргин. – Я же не читаю твои мысли.

– А мог бы, – внимательно посмотрел на него Р. Т.

– Наверное, – пожал плечами Каргин. – Но…

– Противно?

Каргин промолчал.

– Откровенность за откровенность, – вздохнул Р. Т. – Получается, только когда мне интересно. Но это, извини, происходит редко. Ты – не та тайна, которую я готов разгадывать бессонными ночами. Значит, внизу через пятнадцать минут?

– Зачем внизу? Мы куда-то поедем?

– Недалеко. Не бойся. Не на стриптиз.

Роман Трусы вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем требовалось.

Неужели обиделся? – испытал к нему что-то похожее на симпатию Каргин.

3

Он не сразу узнал в вышедшем через пятнадцать минут из здания «Главодежды» человеке Романа Трусы. Если в одежде существовал стиль «глав», то Р. Т. победительно продемонстрировал его изумленному, слоняющемуся по Бережковской набережной быдлу. Он вышел (вынырнул?) из стеклянных дверей, как из водяных кулис, в белоснежном, растворившем в себе все недостатки фигуры костюме, играя золотой тростью, как волшебной палочкой. На нем были лаковые (из кожи анаконды, не иначе) желтые туфли со стразами. Золотые часы на запястье, золотые запонки в манжетах, золотая бабочка под твердым воротником накрахмаленной манишки.

Каргин поймал себя на мысли, что не вполне представляет, что такое манишка. Кого и куда она манит? В советском толковании манишка олицетворяла мерзость, разврат и мошенничество. Достойные люди не смели ходить в манишках. Манишки манили слабых духом, падких на легкие деньги отщепенцев. Советская власть изгнала манишку из социалистического гандеропа. А как иначе, если по статистике восемьдесят процентов всех преступлений в мире совершаются из-за денег (корыстных в бесконечных вариациях побуждений), а оставшиеся двадцать – по злобе. Каргин снова вспомнил Хрущева, собиравшегося не только до отвала накормить народ и скотину кукурузой, но и установить к 1980 году в СССР коммунизм. А что такое коммунизм? Прежде всего отмена денег. Каргину даже вспомнилось литературное произведение начала шестидесятых, где описывалось, как это будет происходить. Герои утром вышли на улицу, а по асфальту ветер вместе с осенними листьями гнал никому более не нужные дензнаки. Дворники (эта профессия, в отличие от денег, не отмерла при коммунизме) сгребали в кучи листья и дензнаки да и сжигали их на газонах. Горько-сладкий дым прошлого стелился над городом, писал забытый, но шустрый (успел ведь накатать роман!) автор. Хрущев, подумал Каргин, хоть и боролся с религией, след в след шагал за Христом. Иисус утверждал, что легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому – в рай. Нет денег – меры всех вещей и… восьмидесяти процентов преступлений, полагал Хрущев, не станет. Корыстное побуждение утратит материальную привязку к бытию, превратится в фантом. Ну а с оставшейся (двадцатипроцентной) злобой любушка Советская власть уж как-нибудь справится. Не впервой!

Солнечный луч ударил в идущего к автостоянке Р. Т., и он стал похож на лебедя с золотым клювом и бриллиантовыми лапами. Кожаное забрало сошло с него, как с гуся вода. Лицо Р. Т. выражало безграничное презрение к миру нищих.

«Убьют!» – опасливо подумал Каргин, не строивший ни малейших иллюзий относительно страстей, главенствующих в душе его народа. Но народ, странное дело, почтительно расступался перед кобенящимся царь-лебедем. Р. Т. легко преодолел игольное ушко народной ненависти. Каргин не сомневался, что, если бы кто-нибудь неловко заступил ему дорогу, Р. Т. немедленно огрел бы нерадивого золотой тростью.

– Куда изволите, любезный? – Каргин и сам оробел и присмирел, остро ощущая собственную неотменимую принадлежность к миру нищих, и – не менее остро – что это его не спасет.

– Поедем на моей, – произнес Р. Т., распахивая дверь серебристого «ягуара».

Каргин поникшей серой мышью устроился рядом с богоподобным Р. Т.

Взревев и разогнав собравшихся возле лужи голубей, «ягуар» рванул по набережной в сторону Киевского вокзала.

Р. Т. тронул кнопку на проигрывателе. «Oh, when the Saints goes marching in, oh, when the Saints goes marching in, – хрипло (почти как „ягуар“) заревел Луи Армстронг, но, возможно, и какой-то другой (из афроамериканцев) джазмен, – I wanna be right there in that number, oh, when the Saints goes marching in».

– Музыка толстых, – вспомнил Каргин слова великого пролетарского писателя Максима Горького.

– Не в этом дело, – небрежно заметил Р. Т., даже не повернувшись в его сторону.

– А в чем? – осторожно полюбопытствовал Каргин.

– Видишь ли, это, можно сказать, народная американская песня, – пояснил Р. Т. – Неважно, что ее придумали негры – потомки рабов, среди которых было мало толстых.

Каргин пристыженно молчал, проникаясь глубиной высказываемых Р. Т. соображений. Человек с золотой тростью не мог говорить глупостей.

– Можешь себе представить русского, – продолжил Р. Т., – пусть даже песенно, но лезущего в строй святых? – И после паузы: – В храм со свечкой – да; к чудотворной иконе – да; к попу: «Благослови, батюшка!» – да; в миллионную очередь к поясу Богородицы – да! Но чтобы… to be right there in that number… – осуждающе покачал головой Р. Т.

– А немца можешь себе представить? – вдруг спросил Каргин.

– Эти еще хуже, – вроде как даже обрадовался идиотскому вопросу Р. Т., – не сами – in that number, а… – обернулся на заднее сиденье: не затаился ли там немец? – самого Gott загнали в свой фашистский строй. Что там было выбито у них на солдатских пряжках? Gott mit uns! За это, – добавил после паузы, – и получили пряжкой по харе!

– А на пряжках люфтваффе, – вспомнил Каргин (об этом ему поведал много лет назад одноклассник по фамилии Гогот, ходивший в джинсах, заправленных в высокие шнурованные сапоги и носивший во внутреннем кармане германский Железный крест как талисман), – «Gott mit uns!» не выбивали.

– Еще бы, – усмехнулся Р. Т. – Gott бы в небесах такого не потерпел. В небесах он вообще, – понизил голос, – значительно строже, чем на земле. Особенно к летающим на самолетах грешникам.

– Значит, нам на Запад никак? – вздохнул Каргин.

– Никак, – подтвердил Р. Т. – Нам вообще пока дико везет, что англосаксы периодически опускают германцев, а не объединяются с ними в едином порыве нас уничтожить. Но все, – добавил мрачно, – к этому идет. Знаешь, как звучит на русском их лозунг «God bless America»?

– Как?

– Гад влез в Америку! – объявил Р. Т. – Через эту пропасть не перепрыгнуть. Мы верим в разных богов.

– Чей сильнее? – спросил Каргин.

– Не знаю, – нахмурился Р. Т., – у человечества пока нет ответа на этот вопрос.

– У человечества нет, а у нашей православной церкви есть! – возвысил голос Каргин, поймав взглядом мелькнувший и мгновенно спрятавшийся между домами золотой купол. У меня тоже есть! – хотел добавить он, но не успел.

«Ягуар» круто свернул на платную парковку у Киевского вокзала.