Мы здесь

До той минуты, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд.

Человек в джинсах и мятой белой рубашке. Темноволосый, черты лица мужественные, стоит и смотрит на Дэвида немигающими неотступными глазами.

Писатель моргнул, и человека на том месте больше не оказалось – ушел, что ли? Какой-то промежуток времени его не было видно, но Дэвид чувствовал, что тот на него смотрит. А также то, что этого человека он и сам прежде где-то уже видел.

– В чем дело? – Возвратилась Доун – судя по ее виду, от посещения туалета не получившая никакого облегчения. Ее супруг молча тряхнул головой.

Они выбрались на перрон – тот самый, на который прибыли утром. Но оказалось, что вечерний поезд отходит не с него, и муж с женой заметались в предотъездной панике смертельно опаздывающих людей. Дэвид методом дедукции понял, куда им надо идти, и сказал супруге бежать туда первой. Доун рванула вперед с веселой лихостью, подзаряженной радостным днем в городе, да еще и немалой толикой вина. По ступеням они ссыпались на нужную платформу и припустили трусцой к своему поезду, который уже вот-вот собирался отчалить.

Как раз в то время, как Дэвид спешил за ней, от толпы отделился смутно различимый силуэт и врезался в него, да так жестко, что писатель припечатался о него лицом и отлетел назад.

Выпростанная из-за пояса белая рубашка, жесткие голубые глаза…

Снова он, тот субъект.

– Привет, Дэвид, – сказал он. А потом добавил еще что-то, после чего скрылся за углом.

Ошеломленный и слегка струхнувший, писатель растерянно глядел на то место, где только что находился этот странный человек, но позади его уже тревожно окликала жена, да еще кто-то поторопил трелью свистка. Дэвид заспешил туда, где его у двери в вагон дожидалась Доун.

– Уф-ф, успели! – облегченно выдохнула она, когда они забрались внутрь. – Вот видишь? Боги теперь точно на нашей стороне!

Минут через пятнадцать Доун уже спеклась, положив голову мужу на плечо. Дым ее душистых волос легонько щекотал ему шею. Сам Дэвид сидел нарочито прямо, пытаясь как-то отвлечься видом городских окраин, медленно плывущих за мостом под стук вагонных колес. Но отвлечься никак не получалось.

Значит, они с тем типом врезались друг в дружку.

А затем тип, по всей видимости, поперся за ними аж на вокзал. Поначалу он таращился на литератора в главном вестибюле, а затем протирался следом через толпу с тем лишь, чтобы снова шмякнуться о своего обидчика – так, что ли?

Но зачем ему все это?

Потому что он двинутый, вот зачем. Ньюйоркцы вообще славятся своей напористостью, жесткостью. Даже приезжие и те вскоре перенимают эту их склонность к боданию, которое для них сродни контактному спорту. Ну а уж двинутые, вероятно, и вовсе им бредят.

Вот и причина. Всего делов.

И все же…

Когда поезд начал свой часовой разгон в сторону Рокбриджа, где находился их дом, Доун окончательно задремала. А Дэвид все не мог отделаться от одной мысли – в частности, о моменте перед тем, как странный незнакомец растворился в толпе. Тревожило даже не то, что он назвал его, Дэвида, по имени – если на то пошло, он мог его имя элементарно подслушать в их разговоре с Доун.

Дело в другом. В тех двух словах. Слова, обычно звучащие как вопрос, но сейчас это было утверждение или даже команда. А может быть, и угроза.

«Помнишь меня», – бросил напоследок незнакомец.

Глава 2

Когда я остановился у квартиры скинуть продукты из супермаркета, Кристина все еще валялась в постели. Ночка накануне затянулась (так оно у нас в основном бывает, как минимум, пять дней из семи), но мне нравится начинать день пораньше, с длительной прогулки. Что до Кристины, то она предпочитает проводить это время в коматозе под одеялом, распластавшись там бледным длинноногим пауком, рухнувшим с большой высоты.

Управившись с запихиванием провизии в крохотный холодильник – только для него и хватало места на кухне, представляющей собой, по сути, обособленный уголок гостиной, – я направился в спальню. Эпическое путешествие длиной в три метра. Окно было приоткрыто – что означает, Кристина в какой-то момент лунатически выкарабкивалась с постели. Ночами оно у нас, как правило, закрыто (а иначе не заснуть: под окошком улица колобродит до утра – шум, гам, нетрезвая гульба). Обогреватель зловеще молчал. До этого он уже несколько недель кряду недужил, натужно сипя, словно старый курильщик. Осень покуда была щадящей, но в мои первостепенные задачи уже входило найти кого-нибудь, чьи ремесленные навыки хотя бы на пару делений превосходят мои собственные: чинить технику я могу разве что насупленным взглядом, время от времени давая ей беспомощный пинок.

Возле кровати я поставил большой стакан американо – туда, где из-под простыни свисала рука Кристины:

– Напитки с доставкой на дом. Распишитесь в получении.

– Иди на фиг, – донесся до меня загробный голос откуда-то из-под подушки.

– Сама иди. Кстати, если интересно: утро нынче дивное.

– Блин.

– И между прочим. Та твоя мадам, Кэтрин. Она ведь считает, что я действительно кое-что могу, да?

Кристина натруженно повернула голову и смахнула с помятого лица две длинные пряди черных волос.

– Вот именно, что кое-что, – вяло отозвалась она. – Я ей озаботилась об этом намекнуть. Что ты у нас очень даже «кое-что»: краснобай, но все-таки не козлина.

– Серьезно?

– Ну а как? – сказала она, не разлепляя глаз, но уже с улыбкой. – Кушайте на здоровье. А за кофеек спасибо. С доставкой.

– Тогда до встречи. В три?

– Если раньше не стыкнемся.

Я посмотрел на нее сверху вниз и подумал, насколько это все-таки симптоматично: так запасть на кого-то за какие-то полгода. Не следует ли нашим сердцам чуть поубавить пыл? Ребенок или котенок, притронувшись по неопытности к горящей свече, учатся ее заблаговременно обходить. А эмоциональные мозоли не отличаются ни прочностью, ни постоянством.

Нагнувшись, я поцеловал Кристину в лоб.

Она открыла глаза:

– Это еще за что?

– За то, что я от тебя без ума.

– Жесть.

– Слово не воробей.

– Да ладно. Жесть она и есть жесть. – Кристина потянулась, как кошка, – упругой струной, все конечности в единой параллели. – А насчет этого ты порешаешь?

– Насчет этого? Порешаю.

– Класс. Тогда выметайся. Мне надо еще поспать.

– Так ведь пол-одиннадцатого!

Ее глаза закрылись:

– Где-то ж должно быть пол-одиннадцатого. Всегда.

– Мудро. Запиши эти слова.

– Джон, правда. Не вынуждай меня вставать только затем, чтоб дать тебе поджопник.

На этом я ее оставил и, сбежав трусцой по пяти лестничным пролетам до первого этажа, шагнул в неимоверный простор города, живущего прямо за дверью по своим неисповедимым законам. Было в нем что-то от грандиозного поезда, потерпевшего крушение.

Остаток утра я провел на боевом посту, где сменил за тротуарным прилавком Пауло, подавая разношерстным прохожим пиццу и бутылочки «Поланд спринг». Подобное занятие отводится обычно тому, для кого даже стоять без посторонней помощи на задних конечностях – большое дело. Пауло – недавно принятый на работу чей-то племянник – был как раз из подобной породы: чудо уже то, что смекает, где на улице лево, а где право. Хотя мне-то что? Паренек добрый, приветливый: глядишь, понемногу и английский освоит. Работенку нашу я тоже, можно сказать, по-своему любил. Без мозголомства. Пицца всего двух сортов: простая и пепперони. Напиток один. И то и другое по доллару – не обсчитаешься. Даже приятно: стоишь себе на раздаче и балагуришь помаленьку с местными, облегчаешь им жизнь простотой. Когда жизнь у человека и без того сверх меры загружена, простота для него – все равно что глоток чистой прохладной воды. Подачу которой в этот обеденный час я и осуществляю – на углу Второй авеню и Четвертой улицы. Цена по доллару.

По окончании своей смены я пристроился поболтать с хозяином ресторанчика Марио и его сестрой Марией (оба родились от родителей с чувством юмора, хотя явно в годы бескормицы), под кофеек за одним из тротуарных столиков. «Адриатико» был затиснут между почтенного вида еврейской булочной и секонд-хендом с претензией на богемность, в пяти минутах ходьбы от пивнушек Сент-Маркс-плейс и легендарных погребков вроде «Максорлис». Держался этот ресторанчик стойко вот уже лет сорок, а то и больше, во многом из-за открытости содержащей его семьи ветрам перемен, какими бы шквалистыми и косыми они подчас ни были. За то время, что здесь трудились мы с Кристиной – я обслуживал столики, а она заправляла ночным баром в подвальчике, – хозяева успели сменить навес и цвет загородки вокруг тротуарных столиков (был тусклый – стал яркий, как фазан в брачный период), а также добавили во все строчки меню слово «экологичный». Какое-то время посетителей больше всего интриговала шарада «экологичное рагу с натуральной пастой и экологически чистым соусом бешамель, готовится в духовке в традициях натурального вкуса» (перевод: лазанья). В конце концов мне удалось убедить Марио поменять формулировку – семь потов сходило, пока объяснишь, о каком блюде идет речь, причем с изрядной долей привирания! – хотя стойкость в отстаивании взглядов он проявил невиданную. Так что, думаю, понятно, почему этот ресторан все еще исправно функционировал, в отличие от того места, где я работал прежде – по другую сторону континента, на орегонском побережье.

Ушел я под привычное журчание людских голосов. Кофе из «Адриатико» славится своей крепостью – такой, что в туалете здесь висит плакат из разряда студенческих стенгазет прошлых лет, изрядно подмоченный и писанный от руки. Там есть фраза, что он, этот кофе, должен быть внесен в перечень стратегических вооружений, подлежащих контролю мирового сообщества. Никто уже не помнит, как изначально в стандартную кофейную чашку оказался помещен тройной заряд, но так уж, видно, в Нью-Йорке повелось. Кто-то – что это за персонаж, никто, как правило, не помнит – откалывает нечто, не входящее ни в какие рамки, а затем до скончания века это делается уже как должное. И течет эта новоиспеченная традиция по улицам, висит паутиной среди деревьев и пожарных лестниц. Будь ты заезжий турист или местный житель (к кому мне отнести себя, сказать затрудняюсь), ты уже навеки в обществе героев и призраков, сотканных этим городом.

Я управился с рутиной, наведавшись в том числе и в мастерскую по ремонту обогревателей. Там мне сказали, что скоро придут. Так как оба ремонтника были у нас в баре завсегдатаями, у меня были основания им поверить.

В оставшийся для безделья час я устроил себе неспешную прогулку по Гринвич-Виллидж. В нашей части города всегда есть что посмотреть, и мне нравится вот так гулять и непринужденно оглядывать. Надо сказать, что впервые за несколько лет я сейчас был с собою в ладу. Жизнь была проста, содержательна и легка.

Но при этом чувствовалось, что впереди перемены.

От меня Кристина добивалась, чтобы я присмотрел нам новую квартиру. В Ист-виллидже нам нравилось многое. Остатки старого эмигрантского уклада, эти его очаги инаковости, нешумные улочки с деревьями, ветхие, довоенной постройки дома без лифтов, неуклонное в своем тихом упрямстве противление облагораживанию и порядку, на манер хаоса какого-нибудь погрызенного мышами старинного буфета… Нынче, если вы, размахивая модерновым айфоном, шатко выберетесь ночью из здешнего бара, то вас всего лишь быстро и культурно ограбят, а не прибьют.

Хотя временами – а именно, когда здесь шумными оравами кочевали студенты из Нью-Йоркского университета и Института Купера плюс молодая туристская поросль, навязчиво демонстрирующая свою крутизну и клевость (вы, мол, не подумайте: мы не из какой-нибудь там банановой республики и не торговцы какими-нибудь отстойными компами – а кто же вы еще, позвольте спросить?), впечатление складывалось такое, будто тусуешься во дворе студенческой общаги. С некоторых пор модерновый оттенок приобрела и преступность: взять хотя бы воровство пин-кодов кредиток, когда в банкоматах с поистине волшебной легкостью исчезают со счетов деньги.

У меня в свое время студенческая жизнь не сложилась – те годы прошли в армии, – зато теперь я был готов ко второй молодости. А вот Кристину этот аспект местного колорита откровенно утомлял: вечера у нее и без того проходили в «услужении козлищам». Мне тридцать семь – возраст, когда уже можно понемногу поддаваться очарованию ретро. Ей двадцать девять – еще достаточно молода, чтобы считать себя взрослой, и вместе с тем по-прежнему привлекать к себе внимание. Это она начала развивать идею о том, чтобы нам перебраться в СоХо или Вест-виллидж. На это я Кристине напоминал, что она заведует баром, а я подаю к столу жрачку в откровенно убогом ресторанишке. Она же обращала мое внимание на то, что у меня, видите ли, есть деньги от продажи моего дома в штате Вашингтон после разрыва с моей бывшей женой. Чувствуя себя старым занудой, я приводил контрдовод, что мы-де не привносим в бюджет сколько-нибудь новых денег, и нет смысла в подобных обстоятельствах вешать на себя арендную плату за чердак или мансарду, хотя для эксперимента я был бы не против сдавать какой-нибудь крохотный уголок в субаренду, при условии, что мы научимся в обозримом будущем обходиться без еды – и между прочим, нынче от нашей двери до тех улиц, о которых она мечтает, меньше получаса ходьбы, так что зачем вообще затевать весь этот сыр-бор?

И тэ дэ и тэ пэ. В конце концов разговор подвисал, как радио в машине при выезде из полосы радиовещания местной церквушки. Я же ощущал себя при этом евангелистом, заявляющим в своей проповеди, что с ужинов в шикарном ресторане с видом на океан наша семья переходит на питание гамбургерами при автостоянке. И опять по кругу.

Через час тема затихала без следа. Кристина особо не зацикливалась – била с размаха обухом по лбу, но только раз. Когда запал иссякал, утихала и гроза, во всяком случае, до поры.

Однако два дня назад она попросила меня об услуге, и я поддался, поскольку чувствовал, что подвожу ее по целому ряду моментов. Это означало, что перемены не отвратить. Если живешь с сильной женщиной (а они сильны все, как бы ни пытались убедить тебя в обратном – хребет у них так крепок, что никакому мужику и не снилось), то стоит тебе уступить ей хотя бы пятачок пространства, обратно ногу туда ты уже не втиснешь.

И вот сейчас я шел оказывать ей ту услугу.

Глава 3

Кафе располагалось на Гринвич-авеню. Последние сорок метров я намеренно прошел по противоположной стороне улицы и, когда заметил их за одним из хлипких столиков на тротуаре, замедлил шаг, чтобы рассмотреть.

Кристина была в юбке и пиджачке, который я видел на ней впервые. Вообще, за все наше знакомство это был всего второй или третий раз, когда она изменяла обычной цветовой гамме – все радикально черное, с головы до пят. Напротив нее сидела аккуратного вида женщина лет под сорок, привлекательная, но уже не столько телосложением, сколько общей ухоженностью и уверенным видом. Ее гладкие блондинистые волосы были уложены с непререкаемым тщанием. Сам фасон этой прически пафосно заявлял: хозяйка у меня, может, и без университетского диплома, но умом любого из местных за пояс заткнет. Больше на расстоянии ничего особо не читалось, но, судя по одежде и манере держаться, эта дама могла позволить себе квартиру более-менее там, где захочет.

Я перешел улицу. Здесь я был представлен Кэтрин Уоррен, с которой мы обменялись бережным рукопожатием. Поболтали о погоде и еще о том, что я в принципе уже знал: как они с Кристиной познакомились в читательском кружке, который раз в неделю собирается в «Свифте» – независимом книжном магазине, что квартирует в здании, ныне известном как «Нолита». На самом деле это просто бутик, воткнутый клином между СоХо и «Маленькой Италией». Мы сошлись во мнении, что «Свифт» – магазинчик замечательный и заслуживает у своих почитателей всяческой поддержки (я уж не стал упоминать, что персонал там за мной как будто прислеживает – боятся, видимо, что я у них стырю какую-нибудь эксклюзивную открытку, мемуары о холокосте или толстенький томик рассказов о том, как житье в Бруклине делает тебя бедным, но мудрым).

Когда эти темы наконец подвыдохлись, а парочка сухоньких желчных геев за соседним столиком, не переставая препираться, поднялась и пошаркала восвояси, я выложил на столик свои сигареты. Нынче, когда во всем городе курить нельзя, по сути, нигде, этот эффектный жест в сокращенном виде означает: «Ну что, мне тут засиживаться некогда, давайте к делу».

– Кристина говорила, вы хотели спросить у меня какого-то совета? – начал я.

Женщина, осмотрительно оглядевшись, кивнула.

– Думаю, она объяснила вам, что я не коп и не какой-нибудь частный детектив?

Кристина закатила глаза.

– Да, конечно, – снова кивнула Кэтрин. – Она сказала, что вы официант.

– Это так, – любезно согласился я. – И в чем же дело?

Глаза женщины, погуляв некоторое время по столику, поднялись в некоторой растерянности: эта вынужденная исповедь, видимо, вызывала у нее неловкость.

– У меня ощущение, – сказала она, – что кто-то меня преследует. Ходит за мной по пятам.

Не знаю, чего именно я ожидал. Проблемы с соседом? Смутные подозрения насчет мужа? Младшая сестра связалась не с тем парнем?

– Нехорошо. И как долго это уже длится?

– С переменным успехом лет десять.

– Опа! – оторопело произнесла Кристина. – И ты что, ни разу не заявила? А полиция…

– Нет, – быстро ответила Кэтрин. – Никому. Разве что Марку. Моему мужу, – пояснила она. – Это же не было, так сказать, беспрерывно. В этом-то и странность. Отчасти.

– Изложите мне все, – попросил я. – С самого начала.

– Гм. Конкретного дня, когда все началось, я, в общем-то, не помню. Это было примерно в то время, когда мы познакомились с Марком, а может, месяцем-другим раньше. Мы в браке десять лет.

– А чем занимается ваш муж?

– Он из «Данбар и Скотт», – сообщила она с таким видом, словно я об этой фирме просто обязан был слышать и уж тем более оказаться под впечатлением. Но я особо не впечатлился, хотя сомнений нет, что ее муж работал явно не на уровне «Адриатико».

– Так отчего же вы не запомнили, как все это началось? Ведь такие вещи наверняка оседают в памяти!

Кристина через столик полоснула меня остерегающим взглядом.

– Ну да, конечно. Только… – Кэтрин картинно пожала плечами. – Как и откуда провести линию? Когда вы идете ночью по городу – а то и днем, – вы иногда не застрахованы от ощущения, что за вами кто-то втихомолку следует, наблюдает. Ведь вокруг все время столько людей, о которых вы понятия не имеете, кто они, разве нет? Они всюду – на остановках, в парках. В кафе, фастфудах, окольных барах или просто листают журналы в «Барнс & Нобл». В бегстве сами от себя. Праздношатающиеся… или же намеренно идущие с вами по одной улице. И вот иногда непроизвольно возникает мысль: а просто ли они вообще идут или же с умыслом, в частности, насчет вас? Во всяком случае, так свойственно размышлять женщинам. Вы, может, на это и внимания сроду не обращали.

Я бы мог ей заметить, что, по статистике, случайному уличному насилию подвергаются как раз мужчины, но не стал.

– Я понимаю, о чем вы, – ответил я вместо этого.

– Ну вот. Именно такое со мной и происходило, но я все это списывала на городской уклад жизни. И вот как-то раз мы с подругами собрались на вечеринку, с которой я потом возвращалась домой на метро. У меня тогда была квартира на Перри, я ее арендовала у тетушки.

– Вот как славно, – отметил я. Перри – уютный анклав темно-бордовых особняков в самом центре Вест-виллидж, где мне в этой жизни поселиться едва ли светит. Кристина при этом тайно лягнула меня под столиком. Я отодвинул свою ногу из зоны доступа. – И что?

– Я вышла на перекресток Четырнадцатого и Восьмой и дальше пошла пешком. Спустя какое-то время мне показалось, что за спиной я слышу шаги. Но когда я остановилась, они замерли. Я знаю: стоит во что-то обостренно вслушаться, как даже обычные, казалось бы, звуки обретают странные оттенки, но тогда мне все это показалось довольно жутковатым.

– И что вы сделали?

– Поспешила домой. Это же естественно? Юркнуть внутрь, запереться на все замки, и если при этом не увидишь на тротуаре маньяка с мачете, то, глядишь, обо всем и позабудешь. Вот так я и поступила.

– Но это случилось повторно?