Прыжок навстречу (СИ)

— Ну, всё равно, ничего ему не рассказывай!

Девчонка смотрит на меня с хитрым прищуром.

По инструкции, в случае возникновения нештатной ситуации она немедленно должна проинформировать инженерную службу. А ситуация, когда едва не погиб проникший на объект посторонний, как раз подходит под это определение. Я не могу заставить пришлую действовать вопреки установленным правилам, да и даже просить об этом не имею права.

— Хорошо, пусть это будет нашей тайной. При одном условии…

— Что за условие? — выдыхаю я. Похоже, гостья собирается меня шантажировать?

— Вы никому не расскажете, что я пыталась вас спасти при помощи строительного робота.

— Конечно! Замётано! — Я вздыхаю с облегчением. — Кстати, как тебе удалось его использовать? Они же полностью автономные.

— А, — девчонка машет рукой в сторону замершего у края пропасти робота. — Взломала системный код, и все дела. Ужасно примитивный агрегат.

Я собираюсь было высказать ей, что наши роботы самые лучшие и надежные на Периферии, и экспортируются на десятки планет, но тут же мне становится смешно. Я что, обиделся за робота? Я не выдерживаю и фыркаю, мгновенье спустя мы смеёмся вместе.

— Похоже, ты неплохо разбираешься в технике, — говорю я, отсмеявшись.

— Ну, да, — без всякой напускной скромности отвечает она. — С малолетства люблю возиться со всякими механизмами. Я собираюсь стать инженером-робототехником, когда вырасту.

Я отвожу глаза. Она просто ещё не слишком хорошо знает наш мир. Инженером ей никогда не стать. По статусу не положено, это профессия только для местных. Максимум, на что может рассчитывать переселенец — работа слесарем в небольшой мастерской или оператором на машиностроительном заводе.

Впрочем, а у меня ведь тоже нет права на выбор будущего. Не важно, кем я хочу стать — программистом, космобиологом или барабанщиком в рок-группе. Выбор сделан ещё до моего рождения. У сына наследного сенатора только два пути — профессиональная политика или дипломатия. Собственно, в плане свободы выбора будущей профессии между сыном крупного политика и дочерью нищего мигранта разницы нет никакой.

— А ты сильная! — говорю я, решив сменить тему разговора.

Она поворачивает голову в мою сторону и улыбается.

- Я жила на планете, где сила тяжести на треть выше, чем здесь у вас. И спортом занималась.

— Это каким же?

— Фрайтболом. В прошлом году наша команда прошла отборочные соревнования и мы участвовали в Чемпионате Периферии среди молодёжных команд.

— Круто! — искренне говорю я.

— На самом деле, нет, — наморщив нос, признаётся она. — Мы так и не вышли из подгруппы.

Мы опять смеёмся. С ней легко и просто общаться. Гораздо легче, чем с моими вечно надутыми и чем-то недовольными одноклассницами.

— Вета — это от какого имени? Светлана?

— Нет, — мотает она головой, — Елизавета. Ветой меня при оформлении в распределительный лагерь переименовали. Нам же не положены «королевские» имена. Ну, я и решила, что Вета — всё же лучше, чем Лиза. Хотя то ещё имечко получилось… Ветка Листова! Ты ведь не знаешь русского?

Я признаюсь, что не знаю. Вета разъясняет мне, как звучит её имя в переводе, и я соглашаюсь: действительно, получилось забавно.

— Но мне всё равно нравится, — тут же добавляю я.

Она пожимает плечами.

— Елизаветой меня решил назвать отец, в честь прабабушки. А Ветой меня мама раньше называла.

— А где сейчас твоя мама? — спрашиваю я.

— Мама умерла, когда я была ещё маленькой, — просто отвечает она. — Я её почти совсем не помню.

У меня в горле словно набухает тугой шероховатый комок, я делаю усилие, чтобы его проглотить. Это мне удаётся, но голос становится чуть осипшим, когда я говорю:

— У меня тоже мамы нет. Уже два года.

Наша медицина — самая лучшая на всей Периферии, наши врачи могут вылечить почти любую болезнь. Почти любую.

Вета протягивает руку и осторожно касается моего плеча. Словно протягивается ещё одна тонкая, прочная ниточка, делающая ещё крепче возникшую между нами связь

— Кстати, я до сих пор не знаю, как вас зовут. Или мне не положено об этом спрашивать?

— Нет, конечно же, можно. Меня зовут Людовиг. Но не вздумай ко мне так обращаться! Для друзей я Люк.

Смотрю на неё — будет смеяться или нет. Вроде, выглядит серьёзной.

— Ну, могло быть и хуже, — говорит она. Я вижу, что в её глазах всё же светятся искры тщательно скрываемого веселья.

— Могло, — соглашаюсь я. — У нас в школе есть Гамлет и Хеопс.

— Это закон такой у вас, давать детям исключительно царские и королевские имена?

— Нет. Просто глупая старинная традиция.

Пусть глупая, пусть нелепая, но наша. И мы не имеем права её обсуждать, тем более с гостями.

Я поворачиваюсь на бок, подпираю голову рукой и разглядываю гостью. Определённо, она мне нравится. И я ей, похоже, тоже нравлюсь.

— Так ты со славянской планеты? С какой именно — Славия, Сибирия? — спрашиваю я.

— Нет. Новая Арктика. Слышал про такую?

— Разве что название.

— Не удивительно. Это на самом краю сектора. Периферия Периферии, можно сказать.

— Расскажи мне про свою планету, — прошу я.

— О! — девочка сразу оживляется. Рука её тянется к коммуникатору. — У меня куча панорамных фотографий есть и голографическое видео…

— Не надо никаких фоток, — останавливаю её я. — Просто расскажи.

И Вета начинает рассказывать.

Новая Арктика начала заселяться совсем недавно, во время Третьей Волны, когда все более или менее пригодные для жизни планеты были уже разобраны. Повышенная гравитация, скованный льдами океан, непригодный для дыхания воздух. Русские колонисты высадились в районе экватора, и стали постепенно продвигаться в сторону южного полюса, километр за километром отвоёвывая землю у вековых льдов. Должен отметить, что сделать им удалось немало. По словам Веты, преобразование атмосферы сейчас полностью завершено, даже озоновый слой создан, так что летом, которое продолжается на экваторе около трёх недель, можно загорать, не рискуя остаться без кожи. А вот купаться нельзя — океан по-прежнему холодный и ядовитый.

Листовы жили в Новомурманске, втором по величине городе планеты. Квартира у них была совсем маленькая, пятикомнатная всего, но по местным меркам это считалось очень престижным жильём. Отец Веты заведовал отделением в филиале федерального госпиталя, преподавал в университете, часто ездил в командировки, — словом, общались они мало.

— Наверное, все отцы такие, — понимающе вставил я. — Я своего тоже вижу только за завтраком, да и то не каждый день.

— Ну, мы выходные обычно вместе проводили, и каникулы тоже, — ответила девочка, и продолжила рассказ. Престижная школа, собственный гравифлаер — на их планете сдавать на права можно было с двенадцати лет, а не с шестнадцати, как у нас.

— Что у вас там произошло? — спросил я. — Почему вам пришлось бежать с планеты?

Вета вздохнула.

— Ну, у нас гражданская война началась. На Новой Арктике с момента начала колонизации большинство в парламенте всегда было у партии терраформаторов. Планета нам та ещё досталось, поэтому все средства бюджета шли на преобразования климата и развитие промышленности, а социальным программам уделялось не слишком большое внимание, они по остаточному принципу финансировались… Я не слишком сложно объясняю? — спохватилась Вета.

— Нет, я разбираюсь в политике. Продолжай.

Вета кивнула.

— Так вот, не все жители Новой Арктики были готовы жить и работать ради будущих поколений. Высказывания «у нас всего одна жизнь» звучали всё чаще, и не только в личных разговорах, но и с экранов телевизоров и со страниц газет. Сторонники преобразований создали Партию Социальных Реформ, в противовес Партии Терраформирования, и благодаря щедро раздаваемым обещаниям смогли сначала войти в парламент, а созыв спустя заполучить там большинство. Тогда и начался период реформ. Они сократили рабочую неделю, уменьшили пенсионный возраст, наводили новых социальных льгот. Большие деньги выделялись из бюджета на возведение новых спортивных и культурных центров, строительство жилья. Жизнь и правда стала лучше… у тех, кто обитал в крупных городах. А вот на Юге, где терраформаторы бились с природой, отвоёвывая земли у вечных льдов, всё было по-другому. Социальные реформы требовали денег, и статьи, из которых финансировались программы по изменению климата, были существенно урезаны. Природа тут же начала отвоёвывать то, что люди у неё отобрали. Мы вынуждены были отступать на Север, отдавая обратно во власть льдов один посёлок за другим. Терраформаторы пытались сначала действовать через парламент, а когда это не удалось, предприняли попытку переворота. Он был неудачным, организаторов арестовали и казнили. Вот тогда-то и началась гражданская война…

Вета вздохнула, когда она продолжила свой рассказ, голос её звучал глухо и бесстрастно.

— Мятежники сожгли шесть самых крупных городов Новой Арктики — применили орбитальные излучатели, которые предназначались для растапливания полярных льдов. Миллионы человек погибли одновременно. Мы с отцом в то время были в отъезде, потому и не смогли спастись. Все наши накопления сгорели вместе с банками. К счастью, у отца оказался вклад в банке на Эллурии — как оказалось, он открыл его, чтобы накопить мне на учёбу. Этих средств хватило, чтобы заплатить пилоту челнока, который вывез нас с охваченной войной планеты.

Девочка замолчала, погрузившись в мрачные воспоминания.

Что ж, недальновидные политики есть везде. У нас в Сенате тоже есть малочисленная фракция реформаторов-радикалов, периодически выходящая с разными идиотскими законодательными инициативами — ну, типа, разрешить «гостям» работать учителями и полицейскими, или позволить женщинам получать водительские права.

Некоторое время мы лежим молча. В просвете между покосившимися небоскрёбами видны вдалеке утопающие в зелени кварталы частного сектора. С расположенного за городом космодрома бесшумно взмывает ввысь межпланетный гравитоплан, на мгновенье зависает в небе сияющей яркой звездой, прежде чем унестись в просторы космоса. Надвигается вечер, по небу разливается розово-лиловый закат. Я слышал, что закаты на Оазисе — самые красивые во всей вселенной. Не берусь об этом судить, мне ещё не доводилось бывать на других планетах.

— Ну и как тебе здесь? — я делаю рукой жест, охватывающий окрестности, потом соображаю, что показываю на подлежащие сносу руины, и поправляюсь. — Я имею в виду, на Оазисе?

— Ну, могло быть и хуже. С учётом обстоятельств — терпимо.

— Терпимо?! — я не ожидал такого ответа. Собственно, а что я хотел услышать? Наверное, что Вета скажет, как она счастлива попасть в наш мир со своей дикой умирающей планеты. — Но почему? У тебя же всё есть — еда, жильё, школа, медицинская страховка, стипендия. Конечно, мы не даём вам роскошную жизнь. Всего лишь спокойную и безопасную. Но всё это мы предоставляем вам совершенно бесплатно! Хочется большего — всегда есть возможность подработать.

Повисает неловкое молчание.

— Прости, — говорит наконец она. — Мы очень благодарны за всё, что вы для нас делаете, правда. Только… Вы, местные, смотрите на меня так, словно я только что из пещеры вылезла. Как на дикаря какого-то. Не на меня одну — на всех нас, пришлых. К этому трудно привыкнуть.

— Гостей, — машинально поправляю я. Слова «пришлые», «мигранты», «понаехавшие» нетолерантны. Конечно, мы их иногда используем… но только в разговорах между собой.

— Мы вас всем обеспечиваем, — повторяю я. — Жильё, еда, одежда…

Вета раздражённо машет рукой.

— Да, это так. Но мы в распределительном лагере на Пальме изучали ваше законодательство. У вас даже административно-уголовные кодексы для местных и переселенцев разные! Словно мы изначально люди второго сорта. Не представляла, что в наши дни где-то такое возможно.

— Конечно, разные, — соглашаюсь я. — Для местных штрафы за правонарушения во много раз выше, чем для переселенцев.

— Мы нищие, и взять с нас нечего, потому и штрафы меньше. Зато статей — в три раза больше.

— А что не так? Местные всё по законам делают, а гости их постоянно нарушают. Кто помладше — попрошайничают, кто старше — воруют, в банды настоящие собираются. Взрослые норовят всякие незаконные производства без лицензии организовывать, или мелким бизнесом без уплаты налогов заниматься. А ещё… — Я вовремя обрываю себя, так как собирался сказать, чем, по слухам, подзарабатывают некоторые приезжие девушки.

— Я не ворую и не попрошайничаю! — сквозь зубы говорит Вета. На её бледном лице появляется лёгкий румянец. Ого, когда она сердится, становится ещё красивее.

— Я не тебя и имел ввиду, — говорю извиняющимся тоном. — Я в целом ситуацию обрисовал.

— Ну и я — в целом. Вы спросили — я честно ответила. Чего заводиться то?

Повисла неловкая пауза. Между нами словно повисает невидимый барьер, подобный гравитационному полю, он натягивает, волокнит и рвёт едва успевшие натянуться между нами тонкие нити доверия и симпатии.

— Всё-таки ты не права, — не сдаюсь я. — Многие граждане Либерти нормально относятся к «гостям». Я, например.

— В самом деле? — парирует Вета. Я вспоминаю, как потребовал у Листовых предъявить свидетельство о регистрации. Чувствую, что начинаю краснеть, но не отвожу взгляда.

— В самом деле. Я не считаю тебя ни глупой, ни дикой. Наоборот, ты умная и красивая.

Вета первой опускает глаза. Когда она вновь начинает говорить, голос её звучит примирительно.

— Челнок, на котором мы спаслись с Новой Арктики, доставил нас на ближайшую орбитальную станцию. Он была переполнена, людей поспешно отправляли через телепорты по всем планетам, готовым дать временный приют беженцам. Нас с отцом едва не разлучили. Мы оказались на одной из лун Силезии, сутки спустя нас телепортировали на Гремлин. Там мы прожили около года, отец работал в местном госпитале, я училась в школе и помогала в свободное время местным ремонтникам. Нам не хотелось провести в этой дыре остаток жизни, и отец искал подходящие варианты для эмиграции. Но у нас не было ни денег, не имущества, а далеко не все планеты готовы принимать таких вот бродяг без роду-племени. В конце концов, на разосланные по всей Периферии просьбы на въезд пришло несколько положительных ответов. Отец выбрал Оазис, сказал, что тут климат лучше. Наверное, он не согласился бы, если бы знал, что не сможет работать по специальности.

Мы некоторое время молчим, каждый из нас погружён в собственные, не очень весёлые мысли.

— А давай куда-нибудь вместе сходим в выходные! — неожиданно для самого себя предлагаю я.

Вета удивлённо приподнимает бровь:

— Это что — приглашение на свидание?

— Ну, никакое это не свидание, — смущённо возражаю я. — Просто сходим куда-нибудь вместе… ну, на гравидром хотя бы. Могу тебе одну из своих борд одолжить. Там ещё очень уютная кондитерская неподалёку есть.

— Мне это не по карману, — неуверенно говорит Вета.

— Я приглашаю, я и плачу! Разве у вас на планете не так?

Девочка мотает головой и улыбается.

— У нас девушка сама за себя платит. Ну, женская независимость, равноправие полов… Слышали про такое?

— Классно! — искренне восторгаюсь я. У нас всё по-другому, и если приглашаешь девочку куда-нибудь вместе сходить, следует быть готовым расстаться с сотней-другой кредитов. — Но, раз уж мы оба здесь, давай всё будем делать по местным обычаям.

— Знаешь, — внезапно фыркает Вета, — а на распределилке девчонки вполне серьёзно рассказывали, что у вас на Оазисе девушка, если выходит куда-то из дома, должна паранджу надевать! А ещё мальчишек пугали, говорили, что всем им будут делать обрезание.

— Глупость какая, — улыбаюсь я в ответ. — Уже сотню лет ничего подобного нет. Даже консерваторы этих древних традиций давно не придерживаются. Хотя всяких старинных обычаев у нас ещё много. Вам там что, заняться больше нечем было, кроме как страшилки друг другу рассказывать?

— Да нечем совершенно, в том то и дело. Семь часов учёбы, час в спортзале, общественные работы пару часов. Хотя я люблю учиться. Язык ваш местный лучше всех в группе усвоила. Забавно было — пишешь справа налево, закорючки вместо букв, словообразование за счёт суффиксов. Только что ж никто не предупредил, что вы им совсем не пользуетесь?

— Им давно не пользуются, — пожимаю я плечами. — Но всё равно учить заставляют. Мы тоже в начальных классах его проходим.