Предназначение

Александра Лисина

Сердце Зандокара.

Часть 1. Предназначение

Пролог

Сумерки. Тишина. Ночь подкрадывается к порогу незваной гостьей. Холодный западный ветер неприятно ерошит верхушки высоких трав. Темные небеса пристально смотрят на притулившееся у подножия гор селение, и, хотя ничего вокруг не предвещает беды, почему-то именно сегодня их взгляд ощущается особенно остро.

Домов в деревне немного - десятка полтора или чуть больше. Добротные, деревянные, крытые свежей дранкой и обнесенные снаружи крепким тыном, чтобы не дразнить лихих людей. Стоит она вдалеке от больших дорог, рядом с Ленточкой - последней из многочисленных притоков могучей Арги. Как раз перед тем, как великая река, истончаясь и постепенно слабея, юркнет в Охранные леса, а потом бесследно пропадет в глубинах легендарного, известного своей кровожадностью Занда.

Как ни странно, местные жители не боялись его близости, несмотря на нехорошую славу, недобрые слухи и даже тот факт, что случайные путники старались держаться от него подальше. Но они вообще мало чего боялись - эти еще не горцы, но уже и не равнинники. Вынужденные жить там, где мало кто рискнет просто появиться.

За годы, проведенные рядом с опасным соседом, они поневоле приспособились и поэтому не пугались ни странных звуков, иногда долетавших со стороны Занда, ни следов неведомых зверей, которые частенько попадались на окраине Охранного леса, ни ходячих деревьев, ни дикого зверья, ни нависающих почти над самыми головами крутых скал... вообще ничего. Кроме тех редких дней, когда с недалеких гор так же медленно, как и сейчас, сплошной лавиной слетали плотные серые клубы, похожие то ли на дым, то ли на магический взрыв, а то ли на проклятие небес.

Внезапно в одном из домов распахнулась дверь, и на пороге появился грузноватый, но еще полный сил мужчина. С широким, открытым лицом, на котором виднелись редкие полоски старых шрамов, сильными плечами кузнеца, твердыми, как копыто, натруженными ладонями и тяжелым взглядом бывалого воина, нутром чующего приближающуюся опасность. Втянув ноздрями прохладный воздух, он настороженно замер, оглядывая пустой двор, но потом увидел стремительно тонущую в сером мареве границу леса и разом помрачнел.

- Туман... - обронил он негромко, пристально всматриваясь в темноту. - Не время сейчас для него. Совсем не время... а ведь ползет, проклятый. И снова с гор.

За его спиной раздался тихий вскрик и звон разбившейся посуды.

- Как?! Опять?! - испуганно прошептал из глубины дома женский голос.

Мужчина тяжело вздохнул и медленно повернулся: жена в ужасе смотрела на него расширенными от страха глазами. Так и не заметив, что выронила пузатый горшок, который как раз несла к столу, и того, что теперь у нее под ногами безобразной лужей растекалась горячая каша.

Малуша... красивая она. До сих пор еще очень красивая - златогривая, синеглазая, румяная, в поясе почти так же стройна, как в тот день, когда он впервые ее увидел. Руки мягкие, теплые, вкусно пахнут хлебом... и дочка бы выросла такой же красавицей. Если бы, конечно, была жива.

- Да, - хрипло сказал кузнец, опустив взгляд при виде посеревшего лица супруги. - Как раз семь лет прошло. На моей памяти это уже третий раз.

Она судорожно смяла белый передник.

- Всевышний, за что?! Сперва отец, потом дочь... кто теперь? Вэйр?!

- Мама? - беспокойно отозвался из сеней звонкий молодой голос, и мужчина с болью перевел взгляд на единственного сына: высокий, статный, бревно в полтора обхвата за десяток ударов перерубит. В отца силой пошел, это ясно, а вот красотой - в мать, бесспорно. Сам светлый, открытый, чистый... в прошлый раз его только чудом миновала страшная беда. На жалкий волосок разминулась Незваная Гостья, совсем чуть-чуть не дошла. Пощадила. Лишь оставила на память грубую метку - жутковатый шрам, который Вэйр ни тогда - семь лет назад - ни, тем более, сейчас не боялся рассматривать в зеркале. - Отец, что случилось?!

- Ты должен уехать, - тяжело уронил хозяин дома. - Сегодня. Сейчас, пока не стало поздно.

Юноша отшатнулся.

- Что?!

- Да. Туман приближается.

- Мама! - Вэйр растерянно обернулся к матери, но та только заплакала и тоже кивнула.

- Уходи, сынок. С нами уже ничего не случится: дважды эта беда нас не трогала. А ты... боюсь, нового рассвета ты уже не увидишь.

- Я не стану сбегать отсюда, как последний трус! - гневно вскинулся юноша. - Никогда я не отступал перед медведем или вепрем! Ни один зверь не заставил меня показать спину! Никто не может сказать, что победил меня в кулачном бою или что я когда-либо просил пощады! Отец! За что же ты теперь меня позоришь?!

- Уезжай, Вэйр, - поджал губы мужчина, а потом быстро оглянулся и помрачнел еще больше. - Так надо, поверь.

- Но...

- Не спорь. Это приказ!

Юноша побелел, как полотно, потому что никогда прежде не чувствовал себя таким униженным, но слово отца непререкаемо - когда он говорит, остальные должны лишь молча подчиняться. Особенно, сын, хотя душа и сердце всеми силами восставали против этого.

Вот и теперь отец будто окаменел, очерствел, упорно прячет взгляд. На мать уже страшно смотреть - сквозь щель в приоткрытой двери она тоже увидела безобразные клубы серого ворога, стремительно набегающего от темной границы леса. Еще час-два, и он накроет деревню с головой. Приглушит все звуки, усыпит бдительность, задавит разумы, погрузив жителей в странное оцепенение... совсем как в тот день, когда Вэйр получил свой первый в жизни шрам.

Но разве это повод удирать из родного дома без оглядки?!

- Отец, я не собираюсь...

Однако закончить юноше не дали: разом постаревшая мать вдруг юркнула куда-то за печь, проворно всунула ему в руки туго набитый мешок, торопливо прошлась губами по щекам, а потом настойчиво подтолкнула к выходу.

- Беги, сыночек. Беги, пока не поздно. Дня через три все успокоится, и тогда можно будет вернуться...

- Нет! - резко оборвал ее муж. - Ему нельзя сюда возвращаться! Туман коварен. Он может прийти и через неделю, и через год, если в этот раз останется без добычи. Такое уже было, когда он забрал отца. А кроме тебя, у нас больше нет юношей, которые могли бы ему понадобиться. Поэтому беги... беги, сын, пока он не свел тебя с ума.

Вэйр взглянул в потемневшие глаза отца и до крови прикусил губу.

- Отец... да как же я могу?!

- Вон!!! - вдруг гаркнул мужчина, внезапно шагнув вперед и со всей силы отвесив сыну тяжелую оплеуху. - Пошел вон отсюда, сопляк! Живо! Чтоб ноги твоей здесь больше не было!!!

Юноша с тихим стоном упал на одно колено - рука у отца была тяжелая. Но мягкие ладони матери тут же подхватили его под локти, уверенно поддержали и, не медля, с удивительной силой потащили прочь, к еще открытым дверям. Она что-то быстро говорила по пути, незаметно глотая соленые слезы, торопливо гладила трепаную голову, тихонько причитала, утешала, но он не слышал - в ушах до сих пор звенело после неожиданного удара, а левая щека неистово горела от незаслуженной обиды.

Впервые в жизни отец поднял на него руку, но от этого становилось больно вдвойне.

- Прости, - прошептал Вэйр, с трудом держась на ногах. - Прости, мама...

- Как только все уляжется, мы тоже уедем, - исступленно зашептала женщина. - Мы поедем в Серву. Или в Парму. Или, может быть, в Ард. Куда-нибудь, только подальше отсюда. Как только, так и соберемся с силами. А ты ступай, родной, не то станет поздно. Ступай. Ты потом поймешь, что отец был прав...

- Я найду вас, мама. Обязательно найду.

- Беги, мой мальчик. Я не хочу, чтобы ты сгинул так же, как твоя сестра. Беги...

Юноша негнущимися пальцами взял заранее (ох, мама! ты ведь знала, что так будет!) собранный мешок, с порога оглянулся на замершего возле стола отца, но тот непримиримо сложил руки на груди и демонстративно смотрел в сторону, упрямо вздернув подборок. Вэйр хотел добавить что-то еще, спросить хотя бы: "за что?!", но понял, что ничего иного не дождется, и начал медленно отступать. Не зная, не видя, не сознавая ничего, кроме того, что отец не желает его больше принимать в своем доме и готов покрыть несмываемым позором ради того, чтобы сохранить ему жизнь.

Но разве это правильно? Разве так должно быть? Разве ему не должно остаться, чтобы грудью своей закрыть постаревших родителей? Разве это не будет справедливо: жизнью отплатить за жизнь, подаренную ими? Неужели отец не понимает, что буквально убивает его сейчас?!

Отчаянно борясь с самим собой, Вэйр с тихим вздохом шагнул за порог. Мельком покосившись за плечо, не без внутренней дрожи заметил, что проклятый туман уже подобрался к деревне вплотную. Но, раздираемый сомнениями, все же бросил последний взгляд на уютную комнату, где еще теплился огонь в очаге, сушились лесные травы, вкусно пахло свежесваренной кашей, где украдкой утирала слезинки мама и мрачной глыбой застыл возле стены упрямый отец.

- Я не прощаюсь, - тихо пообещал юноша, с тяжелым сердцем посмотрев на его угрюмое лицо. - Сейчас я принимаю твою волю и ухожу. Но потом вернусь. Клянусь. Я непременно найду вас. И это будет скоро.

Он отвернулся, чтобы не видеть слез матери, рывком закинул мешок за спину и, молниеносно оглядев пустой двор, почти бегом скрылся в темноте.

Кузнец какое-то время стоял у стола неподвижно, сжав громадные кулаки и словно боясь, что дерзкий отпрыск вдруг заупрямится и все-таки вернется, а потом со вздохом опустился на осиротевшую лавку и закрыл ладонями кривящееся, словно от беззвучного плача, лицо.

Глава 1

Теплым весенним утром, когда мир только-только просыпается, а воздух буквально звенит от ликующей свежести, всегда хочется жить. В эти мимолетные мгновения бескрайнее синее небо кажется особенно глубоким и чистым, яркое солнце весело подмигивает сверху желтым глазом, под его лучами холодная роса искрится и переливается всеми цветами радуги. Молодая травка выглядит совершенно нетронутой, а звонкие птичьи трели заставляют сердце сладко замирать от восторга. Особенно, когда тебе всего семнадцать, когда твое будущее еще не определено, все дороги мира открыты перед тобой, а строгий батюшка впервые за долгое время отпустил любимое чадо порезвиться на солнышке.

Любава глубоко вдохнула, отчего узкий сарафан дразняще обрисовал ее аппетитную фигурку, и, звонко рассмеявшись, помчалась по лесной тропинке во всю прыть. От быстрого бега ее пышные волосы расплелись и свободно разметались по плечам. В каштановых прядях запутались сухие иголки с расправивших ветви елей, пара зеленых листиков и даже тонкий клочок прошлогодней паутины. Но она все равно была счастлива. Конечно, младшей дочери богатого купца не пристало ходить в таком растрепанном виде, однако девушку это не смущало: сейчас на нее некому любоваться, поэтому она вполне могла себе позволить побыть простоволосой, босой и... совершенно свободной.

"Неделя, - мечтательно подумала Любава, закатив темные очи к небу. - Всего неделя, и я узнаю свое Предназначение..."

Затаенно улыбнувшись, она закружилась вокруг первого попавшегося деревца и снова с наслаждением вдохнула лесной воздух, удивляясь про себя, что никогда прежде не замечала, как прекрасен дикий лес... впрочем, откуда ей это знать, если она ни разу в жизни не покидала город? За исключением редких прогулок в ближайшую рощицу в компании няньки, служанки и пары-тройки бравых молодцов, которым батюшка платил за охрану?

Подумав об отце, Любава запоздало вспомнила, что караван скоро тронется с места, и заторопилась. Потому что свобода - свободой, однако ей еще нужно успеть умыться, заново переплести косу, надеть шитые бисером сапожки и вернуться, пока тетка Ила не заметила ее отсутствия и не отчитала перед всем лагерем. Она такая - даже батюшки не постесняется, а то и хворостиной отходит по тугим ягодицам. На радость неотесанным мужланам, коих в этот раз много набралось с ними в Лир. Впрочем, на праздник Обретения всегда собираются целые толпы. Особенно, в столице благословенной Лигерии, одного из четырех королевств Зандокара.

Любава мечтательно вздохнула.

Эх. Скорее бы попасть в Лир... подумать только! Уже через неделю она подойдет к Вещей Арке и узнает свое будущее. Но станет ли она примерной женой какого-нибудь богатого лорда? Уедет ли в Карашэх, где ее будет ждать судьба смиренной и покорной спутницы для венценосного супруга? А может, найдется суженый, что увезет ее в далекие Вольные Баронства, где, как говорят, нередко можно встретить настоящего эльфа?

Девушка смущенно порозовела и принялась спешно плести косу.

А что? Вдруг кому-то из Высокого народа приглянется темноглазая и темнокудрая красавица из Рива? Люди говорят: она пошла в мать, а та в свое время вскружила не одну буйную голову, да таким важным и представительным мужчинам, что не стыдно и родне признаться. К тому же, Любава, на счастье, больше походила именно на матушку - и крупными глазами с томной поволокой, и милыми ямочками на щеках, и задорной улыбкой, и статью, и звонким смехом. Сам дядька Белогор - начальник батюшкиной охраны - одобрительно крякает всякий раз, когда она проходит мимо. Воины постарше лихо подкручивают усы, а молодые парни просто с ног сбились, пытаясь угодить младшей дочери строгого хозяина. Особенно Адис...

Любавины щеки внезапно вспыхнули, как маков цвет. Она торопливо замотала головой и чуть не бегом кинулась к видневшейся неподалеку речке, а то неровен час - тетка Ила заметит и вот тогда устроит ей страшную головомойку. Рано, скажет, о мужиках размечталась, негодница. Сперва в Лир съезди, про судьбу свою узнай, а уж потом на женихов засматривайся: кто тебя без Предназначения-то возьмет? И верно: нет таких дураков. Так что сиди пока, да помалкивай до поры до времени. И моли Всевышнего, чтобы определил тебе достойное будущее...

Подхватив расшитый золотой нитью подол длинного сарафана, раскрасневшаяся девушка почти бегом помчалась по кромке воды, стараясь не слишком сильно замочить дорогое одеяние. Ила не простит нерадивую девчонку, если увидит мокрый подол, а значит, на ткани не должно остаться ни пятнышка. Если, конечно, Любава не хочет отведать розог. Пока нет Предназначения, противная тетка может себе это позволить: и накричать, и отстегать посильнее. И слова против не скажешь - вздорная старая дева будет в своем праве. Так Покон велит.

Любава, вдруг заприметив на берегу нечто необычное, резко остановилась. Странное там что-то виднелось: длинное, белое, покрытое какими-то непонятными лохмотьями и клочьями придонного ила. Довольно большое, примерно с нее ростом. Может, сома гигантского на берег выбросило? Тут всего в трех днях пути Охранный лес, говорят, начинается, а за ним... сохрани нас, Всевышний... и самое проклятое место этого мира - Занд. Оттуда, говорят, еще и не таких чудищ по воде выносит.

Девушка настороженно замерла, старательно вытягивая шею и с беспокойством выглядывая, что ж там за чудо-юдо такое. Но странное "нечто" не двигалось, не шевелилось, не рычало жутким голосом и не било плавниками по прибрежной воде. Даже зубы не показало, чудовище. А может, это просто бревно ошкуренное у мужиков с какой-нибудь переправы сорвалось? Или тюк с проезжавшей подводы свалился, да так вымок, что его побрезговали подобрать? Впрочем, нет. Откуда тут переправа-то? В Занд по своей воле сроду никакие путешественники не ездили. И торговцы тоже, потому что не с кем им там торговать. Разве что с Охранителями? Но те редко с кем беседы ведут - у них совсем иная задача: беречь простой люд от чудищ Занда и не пускать туда тех, кто может растревожить спящее там зло. Говорят, Охранители настолько могучи, что даже тамошних тварей не боятся, да и магов среди них, сказывают, полно. Чуть ли не каждый второй - ого-го, какой чародей.

Готовая каждую минуту задать стрекача, Любава сделала крохотный шажок вперед. Но, вопреки опасениям, непонятный предмет не подавал признаков жизни. Он лежал на отмели, наполовину высунувшись из воды, оттого и не бросился в глаза сразу. Вокруг уже успела нагромоздиться целая куча речного мусора, какие-то водоросли самого противного вида, илистые ниточки с комочками грязи, обрывки ткани.

Любава присмотрелась внимательнее и громко ахнула:

- Всевышний! Да это же...!

И тут неоформленная куча слабо шевельнулась. А потом из нее показались чьи-то тонкие, облепленные грязью пальцы, из последних сил тянущиеся к свету. Какое-то мгновение, пока окаменевшая от ужасной догадки девушка судорожно пыталась вздохнуть, они еще царапали гальку, стараясь подтянуть уставшее тело из воды. Измученно дрожали, скреблись, но потом бессильно разжались, видимо, окончательно сдавшись, и снова зарылись во влажный песок.

Любава, наконец, пришла в себя и истошно завизжала:

- Батюшка-а-а-а...

Посмотреть на Любавину находку сбежался весь лагерь. Аж в два ряда встали, друг за дружкой, смешно вытягивая шеи и выпучивая глаза, чтобы понять, не соврал ли Адис насчет этого чуда и правда ли они тащат с собой удивительный подарок судьбы.

Правда, дядька Белогор не позволил любопытным приблизиться - грозно рыкнул, заворчал в голос, словно старый пес над костью, и молодые парни разочарованно отступили, послушно давая ему дорогу.

Вот незадача: ни беса не видать, одни только контуры, да и то - нечеткие. Скорее угадать можно, что там прячут что-то живое, а подробностей никаких. Одному быстроногому Адису и повезло - успел, наглец, раньше всех примчаться на вопль Любавы, да так, наверное, и замер с раскрытым ртом, бессовестно любуясь открывшимся зрелищем. А остальным седоусый ветеран не даст утолить любопытство. Кутает, зараза, свою добычу в длинный плащ и все время отворачивается, чтобы не дай Всевышний никто не заметил лишнего. Вот только связываться с ним отчего-то не захотелось даже прилипчивому, как банный лист, Левру. Пришлось топтаться неподалеку и вполголоса обсуждать случившееся.

- О-па, деваха! - удивленно вскрикнул кто-то, когда толстая ткань на мгновение все-таки приоткрылась, выставив под солнечные лучи изящную лодыжку. - Точно, деваха! Любава, ты где ее нашла?!

- На берегу, - кусая губы, ответила бегущая за дядькой девушка. - Я сперва подумала, что это сом, а потом подошла ближе и... вот!

В этот момент проказник-ветер рывком приподнял край тяжелого плаща, мельком обнажив испачканное, но без единой царапины, алебастровое (несомненно, женское!) бедро, и ласково пошевелил спутанный колтун на смертельно бледном лице, невольно показав высокие скулы, слегка приоткрытые губы, за которыми мелькнули жемчужные зубки, прямой, изящной формы носик и длинные, подозрительно светлые ресницы.

Белогор с досадой придержал улетающую ткань и ускорил шаг: ну их, обормотов, переживут без чудного зрелища. Небось, девке потом не слишком понравится, если ее обсуждать начнут. Тем более, коли еще незамужняя... ага, точно, колечек на руках нет. Значит, действительно, мамкина пока. Да еще, может, без Предназначения. А тут, хоть и есть, на что посмотреть, все же разумение иметь надо - кто ее знает, кто такая? И почему в таком виде вдруг в реке оказалась? Может, беглянка? Или преступница? Зря, что ль, у нее на ладонях такие рубцы странные нашлись - будто звездой их когда-то разрезали, да потом аккуратно зашили? А может, это просто дочка чья-то любимая, давно потерянная и уже не чаявшая домой вернуться? Вон, какая бледная - каждая жилка просвечивает, будто ее в темнице держали. А уж худая-а-а... у Любавки, вон, стан-то стройный-стройный, но и грудь на месте, как всякой бабе положено, и снизу тоже ничего, а эта - совсем заморыш. Ручки тоненькие, жилистые, хоть и не совсем тощие, ноги длинные, формы дивной, но бедра все же узковаты. Зато волосы у нее ого-го какие длиннющие - аж до ягодиц сплошной волной стелятся. Правда, трепаные, но все еще густые и мягкие. Если отмыть да расчесать, такой водопад роскошный получится, что прямо м-м-м...

Да только вот вопрос: откуда она взялась? И почему в таких обносках, что едва прикрывают самое важное? Их бы последний нищий постыдился надеть, девка продажная застеснялась бы для разврату, а эта... нет. Непохожа на продажную. Не бывают они такими... чистыми.

Белогор покачал головой, дивясь про себя этим странностям.

- Хороший "сом", - одобрительно хмыкнули караванщики, провожая находку выразительными взглядами. Кто-то многозначительно присвистнул, но большинство лишь завистливо покосились на красного, как вареный рак, Адиса и искренне пожалели, что опоздали рассмотреть незнакомку так, как повезло этому прыткому юнцу.

- Жива хоть? - вполголоса поинтересовались друг у друга караванщики.

- Да вроде. Стал бы наш Усач на себе труп переть...

- Может, помрет скоро? Вон, совсем не дышит.

- Может. Утопленники завсегда в этом деле скользкие - тянешь их, тянешь, вроде бы выбрался, землю под ногами почуял, а потом глядь - вместо человека уже мертвяка на горбу прешь. Жаль будет, если помрет - хороша девка. Но как-то еще купец скажет...

Уважаемый господин Териас - осанистый и важный купец, известный в своей гильдии как успешный делец и надежный компаньон, при виде ноши Белогора озадаченно наморщил лоб и задумчиво потеребил роскошную черную бороду, спускавшуюся по атласному кафтану чуть не до середины груди.

- Странные знаки нынче дает нам судьба... дочка, ты где?

Любава немедленно выбежала вперед.

- Здесь, батюшка. Я ее случайно увидела на речке, когда ополоснуться пришла. Сперва думала, что просто сом такой большой на берег выбросился, а потом она пошевелилась...

- Вижу, - так же задумчиво обронил купец, изучая бледное лицо незнакомки. - Знаки на ней охранные есть? Амулеты? Кле...

Он вдруг осекся, быстро покосившись на дочь, не желая, чтобы та знала про преступные клейма или, чего доброго, испугалась, что нашла какую-нибудь лиходейку, пытавшуюся избежать правосудия.

Вмешиваться в чужую судьбу - хуже нет греха перед Всевышним. Смягчать чужую кару неправильно. Это все знают. Однако, с другой стороны, если бы несчастной было суждено утонуть, она бы непременно утопла: Всевышний не навел бы на нее Любаву, не дал бы шанса выплыть. А значит, не время ей еще уходить, не вся чаша испита до дна, не все она сделала, для чего рождена была. Зачем-то попалась им на пути и для чего-то нашла ее именно Любава. Правильно ли? Неведомо. Но с виду девка вроде не похожа на лиходейку. Слабая только, да изможденная, как после долгого голодания. Хотя насчет клейм - вопрос спорный.

На вопросительный взгляд хозяина Белогор отрицательно качнул головой: нет, не имелось на девчонке никаких клейм. И амулетов тоже, и других каких знаков. Только одежка, порванная сразу в сотне мест, будто ее заживо резали когда-то, да шрамы странные на ладонях. Ни цепочки, ни колец, ни подорожной, ни памятной бирочки, с какими радивые хозяйки ходят на большой рынок за покупками, да записывают на них, чего надо для дому, чтобы не забыть. А на этой - ничего. Абсолютно. Словно с неба свалилась.

К тому же, одежка у нее непонятная. Не по росту сделана: мала слишком, словно девку наряжали на потеху развеселой толпе или же просто напялили то, что нашлось поблизости. Да и эти тряпки сильно износились, истерлись, первоначальный цвет уж и угадать нельзя, хотя по обрывкам плетеных веревочек на вороте можно предположить, что когда-то это была ночная сорочка. Грубоватая, мешковатая, но все же любовно вышитая и украшенная мелким орнаментом из кубиков и ромбов, как любят делать на юге Аргаира. А теперь вся красота поблекла, закрылась грязью, тонкое сукно порвалось во множестве мест. Над левой грудью вовсе застыло неприятного вида багровое пятно, будто туда вылили когда-то склянку с кровью. А рукава превратились в сплошное решето.

Господин Териас нахмурился, не заметив, как народу на поляне снова прибавилось. И опомнился только тогда, когда сзади зашуршало длинное платье, ноздрей коснулся тяжелый аромат дорогих благовоний, а надтреснутый голос старшей сестры заставил его чуть вздрогнуть.

- Бродяжка? - старательно скрывая брезгливость, поинтересовалась у купца высокая худая женщина в строгом коричневом платье и с вечно кислым выражением на костистом лице.

Любава тут же возмущенно вскинулась.

- Тетушка Ила!

- А кто тогда? Принцесса? Королевна? - в голосе воспитательницы проскользнула насмешка. Она неторопливо приблизилась, мельком заглянула в щелочку между полами плаща, недовольно фыркнула и отвернулась.

- Замарашка!

- Да вы посмотрите на нее: ни следочка от солнца! Ни царапинки! - Любава подхватила безвольно свесившуюся кисть незнакомки и насильно сунула тете под длинный нос. - Вон, какие пальцы! Не хуже моих! Гладкие, да белые! А у нашей Броньки какие - вы видели?!

Тетушка Ила досадливо поморщилась: да, руки у девчонки действительно не знали грубой работы. Ну, или знали, но когда-то очень давно. Кисти узкие, пальцы тонкие, кожа ровная, не тронутая ни грубой щеткой, ни грязью, ни щелоком, ни злым летним солнцем. Шея нежная, гладкая. Лицо из-под грязи выглядывает молодое, привлекающее не той броской красотой, что у легкомысленной воспитанницы, а, напротив, строгое, правильно заостренное у подбородка, с высокими и слегка выпирающими скулами. Такое и знатной даме иметь не грех. Если, конечно, ее подкормить и приодеть, как положено.