Помоги проекту - поделись книгой:
— Взрывпакеты взорвались. Причина неизвестна, — докладывает командир в плащ-накидке.
И тут командир полка не выдерживает, кричит:
— Как неизвестна! Вы что, не понимаете: нападение японцев провоцируют! Обшарить каждую щель! Предупредить соседей. Диверсанты у нас в тылу! Диверсанты!
Командир в плащ-накидке козыряет, выскакивает с КП. За ним выбегают еще несколько человек. Слышится в темноте топот их ног. А ночь между тем истекает, начинает светлеть небо, слабеет ветер.
Когда окончательно рассвело, командир полка устало сказал:
— Теперь не начнут. По Халхин-Голу знаю. Большие любители ночного боя.
Трое суток продолжалось это изнуряющее нервы ожидание выступления японцев.
Все еще Монголия. Были с Молчановым у зенитчиков. Трудная жизнь. Сутками не отрываясь смотрят в небо. Несколько дней назад был перелет границы японскими самолетами. Сделали круг над позициями и ушли назад.
Зенитчикам категорический приказ — огня не открывать. Еще не пробил час.
Освобождение Франции от гитлеризма несет японцам еще одного серьезного противника. Франция будет бороться за свои интересы в Индокитае.
В Чите. Стоят чудные дни «бабьего лета». Так лучисто, ласково светит солнце, что невольно думаешь: не вернулось ли лето? Не произошел ли какой-то сбой в механизме Вселенной? Сопки вокруг Читы пестры, как бухарские ковры.
Был на междугородной, разговаривал с Иркутском. Возвращаясь, слышал, как над Читой проносились косяки гусей. Свист их крыльев навевает тоску. Небо было в звездах, по временам звезды гасли — это летящие птицы закрывали их своими крыльями.
Ночью передали сообщение: наши войска вступили в Таллинн. Вспомнил письмо от брата Ивана: «От Нарвы пробиваемся к побережью. Огрызаются. Выходили на прямую наводку». Уцелел ли?
Будучи в Монголии, записал с натуры картину пейзажа. На память. А может быть, где-нибудь и когда-нибудь пригодится.
Ослепляюще сияет сентябрьское солнце. В полдень, когда оно поднимается в зенит, воздух становится до того горячим, что его прикосновение ощущаешь кожей.
Небо прозрачно, и голубые оттенки, которыми подернуто оно, нежней, чем незабудки. Степь, испещренная лентами дорог, томится, тихо плещется розовое марево.
Но вот всколыхнулось степное безмолвие, ветер со свистом взметнул с обнаженных бугорков яркое облачко песчаной пыли и понес его к горизонту.
Из безбрежных просторов повеяло холодком, поблекла вмиг синева, и на зеленой равнине явно обозначились желтеющие пятна. Потом высоко над землей с широким росчерком крыльев в строгом курсе на юг проплыли треугольники гусей. Это еще не отлет, но призывно прозвучали в степи возгласы вожака. Так в сияние почти летнего дня ворвались звуки осени.
Мы были поставлены здесь, на Дальнем Востоке, затем, чтобы враг не нанес Родине удара в спину. Мы были в постоянной готовности отразить удар. С 1 октября (а то и раньше) до 1 мая (если не было заморозков позже) мы днем и ночью подогревали моторы самолетов и танков. Морозные и вьюжные зимы 1941 и 1942 годов мы пролежали в окопах, не снимая рук с оружия. Мы были бдительны до предела, и враг это знал. Его беспрерывные провокации, которых не счесть, закалили нашу волю. Теперь враг притих, он уже опасается играть огнем. Зато мы можем спокойно и мужественно смотреть врагу в лицо.
О нас не писали в сводках, но в этом великом стоянии были свои герои, и подвиг их не стал меньше оттого, что они безвестны.
Хочется прожить сто лет! Временами берусь подсчитывать, в 1951 году — мне будет 40, в 61-м — 50, в 71-м — 60, в 81-м — 70. Но это еще не предел.
Физическая усталость, которая грузом лежит на мне, — это от напряжения и неустроенности жизни. Зато духовно никогда не ощущал тяжести жизни.
Удалось поработать над романом. От того, что живу в атмосфере героев, состояние неизбывной удовлетворенности. Порой не верится, что есть Чита, служба, ночные бдения и бесконечные поездки по степным просторам.
Хорошо ощущать свою власть над материалом. Во всем этом есть что-то от волшебства.
Проводил И.И. Молчанова в Монголию. Чувствовал, что уезжать ему было тяжко. Ведь для него война началась еще с Халхин-Гола.
Промозглый ветер, ранние сумерки. По дороге с вокзала думал, что искусство письма состоит в умении приводить в действие самые обычные слова о самых обычных явлениях.
Был в ДКА на торжественном заседании памяти И.А. Крылова.
— В последние дни понемногу пишу. Видимо, поэтому бывают минуты удовлетворения.
Писать ежедневно — это как клятва.
Морозы. Чита лежит в тумане. Снега на улицах нет, и потому ощущение какой-то неестественности гнетет душу.
Кризисное самочувствие. Не могу писать. Сознание несовершенности своих писаний. Мысли об отсутствии одаренности. Что же делать? Утешение и отрада — роман. Берусь за него.
Дома, в холодной комнате, в темноте лежали на своих кроватях. Я сказал И.С. Луговскому:
— Почему-то довольно часто думаю о смерти, не хочу, но думаю!
Он отозвался горячо:
— Гони эту мысль к черту! Как ни трудна жизнь, жить хорошо! Мы должны быть бесконечно благодарны природе за то, что она наградила нас жизнью. Подумай, миллиарды других веществ мира лишены этого.
Подумал. Это действительно счастье.
Разговаривал по телефону с А. Слышал в трубку, как плакала Оля, кричала: «Папу надо».
Пришел в час ночи дежурить по номеру. С полосой вхожу к редактору. Он замер перед репродуктором. Передавали сообщение о денонсации договора с Японией.
Итак, создается новая обстановка для развязывания восточных узлов.
Ночью выходил во двор редакции. Над Читой море звезд. Ветер. Редкие огоньки.
Вчера в одном из переулков Читы видел старуху: в черной широкой юбке, в черной плисовой кофте, в шали…
Она шла медленно, и вид у нее был строгий, как у монахини. Взглянул на нее, и все во мне взбудоражилось: встала старая Русь, как живая.
Сегодня исполнилось 34 года. Наступление этого дня встретил в поезде. Приехали с И.С. Луговским на границу. С полковником Разиным были на артиллерийской стрельбе.
Потом под вечер ездили на наблюдательный пункт у самой границы. Близился уже вечер, и небо было розоватым. Была хорошая видимость. Сбоку дымился Отпор, а дальше за проволокой лежал город Маньчжурия. Над линией границы тишь и спокойствие. По железной дороге прошел паровоз с двумя вагонами из Отпора в Маньчжурию. Вдоль проволочных заграждений проехали верхом пограничники. Под сиянием вечернего солнца они напомнили всадников из какого-то исторического романа о Древней Руси, прочитанного в юности. В небе плавал с величественным спокойствием орлан: для него не существует границ.
Граница. Кроме безмолвия и местами взрытой плугом земли, здесь ничто об этом не напоминает.
Стемнело. В Маньчжурии сверкнули огоньки и тут же загасли.
— Смотрите, какие японцы стали обходительные — огней не зажигают, — сказал полковник, указывая рукой за рубеж. — Недавно по всей границе ввели полное затемнение. А в 1941–1942 годах, до разгрома немцев на Курско-Орловской дуге, держали себя нагло, каждый свой гарнизон напоказ выставляли. Притихли.
Ночью передали, что войска Жукова с востока, а войска Конева с юга ворвались в Берлин.
Исторический день! Великое событие! А сколько стоило это? Миллионы человеческих жизней и неисчислимое горе.
Свершилось!
Ночью радио передало сообщение о полной капитуляции берлинского гарнизона и о взятии советскими войсками Берлина.
Сообщение передали на рассвете. От расцветшего багульника, стоявшего в банке на окне, струился розовый свет.
Уезжаем с И. Луговским на границу, на учения. Войска будут отрабатывать способы взламывания и преодоления укреплений обороны противника.
Приближается наш час!
Приехали в воинскую часть. Рано утром торопимся с И. Луговским в столовую. Навстречу полковник Тагиров. Здоровается с нами. Он протягивает руку, говорит:
— Поздравляю с праздником!
— С каким?
— С Днем Победы. Германия полностью капитулировала.
Мы принялись горячо, со слезами радости на глазах поздравлять друг друга.
Поделиться книгой: