Вечер в Муристане

Ни Евангелия, ни апокрифы, ни легенды не донесли до нас правды о тех событиях. Даже теория Бумчика кажется более правдоподобной, чем христианский канон.

Уже утро. Мы с Бумчиком из новостей узнали, что после того, как мы ушли вчера от Западной Стены, там были беспорядки. Тысячи арабов ворвались в полицейский участок, сожгли его и принялись кидать камни в молящихся евреев. Полиция открыла огонь. В результате убит 21 араб, ранено 26 евреев.

Комиссия по безопасности ООН осудила Израиль. А что полиция, интересно, должна была делать — смотреть, улыбаясь, как бьют наших? В любых столкновениях толпы с полицией больше погибнет толпы, чем полиции. Англию почему–то не осуждают, когда она дает по башке ИРА, а Испанию — за то, что она дает по башке баскам. А нас–то за что, спрашивается?

Октябрь 1990 года

Мы с Полотовым и Кокбекаевой переехали на новую квартиру. Мебель, холодильник и плита у нас хозяйские. Бабарива сшила занавески. Дедамоня принес свой старый радиоприемник. Сонькины родители — чугунный казан и текинский ковер. Полотовы — набор эмалированных кастрюль. Мама с папой — пылесос. Ломброзо подарил телевизор. Изабелла Евсеевна прислала сумку–холодильник, набитую разной снедью. Бумчик притащил бутылку водки. Натик привел свою подружку — скрипачку. Она принялась было что–то исполнять, но пришли соседи и сказали, что не стоит начинать наше проживание в их доме с такого шума. Потом явились другие соседи, принесли торт и вежливо поинтересовались, кто из нас скрипач. Узнав, что скрипач не из жильцов, а из гостей, просияли и удалились.

«Счастлив дом, где пенье скрипки наставляет нас на путь…»

Наша квартира находится возле Синематеки, на улице Кирьят — Асефер, а офис Ломброзо — на улице Темкина, минутах в восьми ходьбы. В те дни, когда занятия начинаются с девяти, я еду в университет с Вадькой, а если утром есть время поработать, иду на работу с Сонькой.

Между ними (Вадиком и Соней) проскакивают какие–то искры и флюиды. Мне это неприятно. Я не имею видов на Соньку, но мне противно быть третьим лишним.

Психиатр, читая мой дневник, наверное, спросит себя, а почему молодой здоровый парень ничего не пишет о девчонках, дискотеках, перепихонах?

Я бы, наверное, пустился бы во все тяжкие, если бы не Тая. Мне нравится хранить ей верность. Хотя я и понимаю, что она ко мне не приедет, и я, скорее всего, не увижу больше ни ее, ни дочь.

Ноябрь 1990 года

Дома скандал. Полотовы против Кокбекаевых. Мадам Полотова орет:

— Не затем я везла своего сына в Израиль, чтобы он на казашке женился! Кокбекаева отвечает, что она сама еврейка, дочь ее еврейка, и даже Шимшон, хоть и казах. А вот сынок Полотов непонятно в кого голубоглазый блондин. Папа — Полотов, голубоглазый блондин, и папа-Кокбекаев, природный казах, растаскивают жен по углам ринга. Шимшон Кокбекаев что–то бурчит про плавильный котел. Полотов бубнит, что в Ашдоде один его знакомый женился на московской прописке. Мне нет места на этом празднике жизни. Я иду в контору поработать.

Заставку, которую я сделал на пробу, действительно запустили в производство. То есть, не заставку, конечно, а сценарий по ней. Это мультсериал, и рисую его я. Аванс меня впечатлил. Только, думаю, Ломброзо получит за это в несколько раз больше. Но он — босс, а я — бедный студент.

Прихожу я на работу, в конторе никого нет. Включаю компьютер, открываю окно. Вообще–то, этого делать нельзя. Когда я открыл окно впервые, ко мне тут же прибежал снизу охранник. Но я не могу дышать несвежим воздухом из кондиционера. Я просто задыхаюсь. И мне плевать, если на улице жарко. Главное, чтобы воздух содержал кислород. Короче, я поработал над датчиком, и он больше не посылает на пульт охраны своих идиотских сигналов.

Окно в доме напротив тоже распахнуто. Это окно кухни. Ее обитательница, молодая хорошенькая женщина, все время что–то готовит. Запахи ее стряпни сводят меня с ума. Я, конечно, не голодаю, но таких запахов моя еда не источает. Я несколько раз видел эту девушку у нас в здании, она разносит по офисам обеды в алюминиевых судках. Цурило заказывает у нее то печеную форель, то лазанью, то тушеную куриную печень с пюре из батата. Цурило делает заказ всегда в десять часов, орет на весь офис, Иначе, откуда мне знать, что там у него на обед? Я в обеденное время обычно в университете.

Я сижу, рисую свой мультик, поглядываю на свою соседку, на ее высящиеся крышками над подоконником кастрюли, на ее торчащую над кастрюлями грудь, на ее черные блестящие волосы, на ее лицо и руки, и мультик рисуется сам собой.

Мой мультсериал — это трехминутные истории. Герои абстрактные — не то пуговицы, не то ягоды, но мужчины. Три друга. Сериал об их приключениях. По ходу текущей серии одному из них должен был присниться эротический сон. Я этот сон решил выполнить в своей (пока корявой) технике виртуального игольчатого экрана. Это выглядит, как художественная черно–белая съемка при очень резком свете, почти без полутеней. Но девушка получилась настоящей — из окна напротив.

Если я забуду тебя, Тая, нехай отсохнет моя десница. А она отсохнет, если я буду пользоваться ею так же интенсивно, как сегодня.

Интересно, а Пигмалион дрочил на Галатею?

Декабрь 1990 года

Вчера мои компаньоны по квартире серьезно обсуждали, какую им после женитьбы взять общую фамилию. На букву «п». Нормальную, ивритскую фамилию. Например, Пеэри или там — Пирхи. Долго спорили, потом оставили фамилию Полотов, хоть в ней и звучит исконная жалоба.

Все обсуждения будущего бракосочетания и дальнейшей жизни молодых происходят на нашей съемной территории. Мы так не договаривались, но я молчу. Прихожу поздно и пытаюсь проскользнуть в душ и в свою комнату. Однако, оба семейства избрали меня на роль третейского судьи. То и дело я слышу: «Ну скажи ты им, Миш» — с обеих сторон. Это касается чего угодно — платья, букета, галстука, распределения обязанностей или воспитания будущих детей. Может быть, они узнали о Риночке?

Риночке уже два года. Она умеет разговаривать. Когда же я смогу поговорить с ней?

Ломброзо посмотрел серию с эротическим сновидением. «Кто это снимал?» — спрашивает, — «Бумчик?». И еще добавил, что, мол, странно, что Талила согласилась сниматься. Я чуть было не спросил, кто такая Талила. Но понял — та, из окна. Я ему объяснил, что это мультипликация. И тогда он велел мне изменить черты лица этой самой Талилы, потому что из–за нее могут быть неприятности. Я не понял, что за неприятности и почему, но черты изменил. Жалко мне, что ли? Тем более, что оригинальный отрывок я тоже сохранил.

Кроме свадьбы Полотова с Кокбекаевой, надвигаются еще два события — новый 1991 год и война. Второго августа товарищ и брат Саддам Хуссейн напал на Кувейт. Там хорошо живут и много нефти. Америка готовится освободить Кувейт и напасть на Ирак. Ирак при этом готовится бомбить Израиль — вот такая ближневосточная логика. А мы готовимся держать удар. Нам всем раздали картонные коробки с противогазами.

Да, еще к нам пришел представитель домового комитета и показал, где находится бомбоубежище. Это довольно тесное подвальное помещение, в котором предусмотрительные жильцы разместили несколько матрасов и старых диванов, черно–белый телевизор, детский горшок, запас воды и туалетной бумаги. Мы принесли нарды и Дедамонин заслуженный радиоприемник, который берет такие волны, какие местным приемникам и не снились. Подготовка к бомбежке лишена военной романтики. Люди думают об попить и пописать.

На работе устроили учения — все организованно спускались в бомбоубежище без помощи лифта. Бомбоубежище на работе — это не то, что дома. Натуральный бункер. Ряды кресел, как в кинотеатре. Несколько нар. Аккуратно сложенные на нарах одеяла. Огромные канистры с водой. Подача очищенного воздуха на случай химической или ядерной атаки. Герметически закрывающиеся двери. Насчет этих дверей нас предупредили, что их будут закрывать, даже если кто–то еще не добежал. Поэтому лучше поторопиться. Опоздавшему ни в коем случае не выходить наружу, а оставаться в предбаннике, потому что от конвенционального оружия, без химических боеголовок, он нас защитит.

В университете тоже были учения. Наши русские всё вспоминали своих военруков и уроки гражданской обороны, которые, казалось, никогда в жизни не пригодятся.

Несмотря на надвигающиеся военные действия, русских на улицах все больше и больше. Два года назад мы были почти экзотикой. Сейчас везде звучит русская речь. Дешевые гостиницы, куда хаживали в обеденный перерыв тель–авивские офисные прелюбодеи, сняты Сохнутом и Министерством Абсорбции на несколько лет вперед. Квартиру снять невозможно. Флигель Ломброзо превратился в воронью слободку. Изабелла Евсеевна пообещала мужу и сыну, что больше никого у себя принимать не будет, а флигель отремонтирует и предоставит Натику.

Так что мы еще вовремя приехали.

Декабрь 1990 года

Новый Год никто отмечать не собирается. Дедамоня не для того ехал в Израиль. Мама в новогоднюю ночь будет в самолете, папа — на дежурстве. Мы решили встречать впятером — Вадик с Сонькой, Натик со скрипачкой и я. Скрипачка настаивает на том, что Сильвестр надо встречать в баре. Мы сказали, что никакого Сильвестра не знаем, а праздник будем встречать дома с хлорвиниловой елкой из багажа Полотовых.

Сонька участливо поинтересовалась, не хочу ли я пригласить подружку.

Я сказал, что не прочь пригласить Талилу из окна, но мы с ней не представлены друг другу. Сонька сказала, что ее приглашать не стоит, а то будут неприятности. Второй раз я уже слышу про эти неприятности. Сколько я ни допытывался, но больше Сонька ничего мне не рассказала.

Та–ли–ла: кончик языка отталкивается от зубов, чтобы совершить путь в три шажка вниз по небу. Та. Ли. Ла.

Она, конечно, не нимфетка. Нимфа.

Скоро отсохнет моя правая рука…

Январь 1991 года

Вот и истекли сроки всех ультиматумов. Америка бомбит Ирак. По телевизору велели примерить противогазы. Мы примерили. Очень смешно.

В университете отменили все лекции. Ломброзо закрыл офис.

Переждать войну у родителей мы наотрез отказались. Сонька с Полотовым — потому что не в силах оторваться друг от друга. Я — потому что хочу во время войны поработать над усовершенствованием своего метода. Монохромная съемка при резком освещении не всегда уместна. Кроме того, я не хочу удаляться от загадочной Талилы. Ключ от офиса я взял у Соньки и скопировал в мастерской.

Весь день готовили герметично закрытую комнату, в соответствии с распоряжениями Службы Тыла. То есть — заклеили окно в Сонькиной спальне полиэтиленовой пленкой. Под такой пленкой Бабарива на даче выращивала помидоры.

Едва мы уснули, началось. Завыли сирены, мы бросились к Соньке. Вернее, это я бросился — Вадька уже был на месте. Кое–как натянули противогазы, и тут выяснилось, что забыли принести мокрую тряпку, чтобы закрыть щель под дверью. Я, как был, в противогазе, бросился за ведром и тряпкой. Пока я наливал воду, раздалось несколько взрывов. Потом еще один, наш дом тряхнуло. Из окна кухни вылетело стекло. Закрылись мы в комнате, тряпку мокрую под дверь положили. Сидим. Радио нет — отнесли в бомбоубежище. Телевизор в гостиной. Полотов пытается поцеловать Соньку. Оба в противогазах.

Решили сидеть, пока не дадут сигнал отбоя. Говорить в противогазах не очень–то удобно. Получается какой–то бубнёж. Тут зазвонил телефон. Его мы тоже забыли принести, хоть он и беспроводной. Что делать? Идти за телефоном по зараженной газами квартире? Решили не рисковать.

Короче, плохо нас учили гражданской обороне.

Когда дали отбой, сбегали в бомбоубежище за радио и в гостиную за телефоном. В бомбоубежище сидел старший по подъезду и раскладывал пасьянс. Он и нас туда звал. Сказал, что Саддам не посмеет кинуть в нас химическую боеголовку. Но мы в бомбоубежище не пошли, а легли спать втроем в Сонькиной кровати. Полотов, собственник, лег посерединке. Он обнялся с Сонькой, а я — с противогазом.

Через пару часов опять завыло. Но радио уже было с нами. Пресс–секретарь армии, Нахман Шай, разговаривал с народом. Сначала сказал, что надо оставаться в противогазах. Потом посоветовал всем успокоиться и попить водички. В противогазе, что ли, ее пить?

Утром по улице прошла бригада стекольщиков. Еще ходили оценщики ущерба, но мы в них не нуждаемся. Подумаешь, окно вылетело. Новые стекла мы тут же заклеили крест накрест, как в фильмах про войну. Потом чета Полотовых завалилась спать. А я пошел прогуляться.

Все вокруг закрыто — город на чрезвычайном положении. Мирное население просят не покидать свои дома. Сказали, что ближе к вечеру откроют магазины, чтобы граждане запаслись провизией.

Пустой город принадлежит кошкам. Кошки здесь худые, мелкоголовые, вовсе не хорошенькие. Наверное, они остались еще от египтян. Машин почти нет. Воздух чистый, как в Йом Кипур. Пахнет морем. Я подхожу к дому Талилы. Ее окна, слава богу, целы.

Две вещи происходят со мной: непонятная война и непонятная любовь.

Январь 1991 года

Ну вот, все уже привыкли к чрезвычайному положению. Город понемногу ожил. Все ходят по улицам, ездят в автобусе, сидят в кафе, неся на бедре картонную коробку с противогазом. Коробки эти покрылись надписями и наклейками. У Сони красуются вырезанные из газеты Саддам, Горбачев и пресс–атташе армии Нахман Шай. Полотов наклеил себе вырезанную из старого «Огонька» «Гернику» Пикассо. Я из того же «Огонька» вырезал плакат «Родина–мать зовет».

Спим мы втроем. Воду в ведре меняем раз в сутки. (Не считая одного случая, когда тревога затянулась, и Вадька туда пописал.) Все родители очень за нас переживают. Даже Натик звал переехать к Ломброзо, но мы отказались. Сам Ломброзо с беременной женой уехал в Италию. В его замке царит теперь скрипачка. Натику она надоела, но он, видите ли, не может бросить ее в военное время.

Я сжалился над Катериной и написал ей письмо. Понимаю, что из–за этой войны она на самом деле за меня волнуется. Письмо Тае у меня никак не выходит — правая рука отказывает.

Я погрузился в работу — у меня же есть ключ от офиса. Оказалось, что не все конторы в нашем здании закрыты. Работает банк. Открыто адвокатское бюро «Ротштейн и Гольдштейн». Сидит у входа охранник с пистолетом. Натирают полы уборщицы, забросив противогаз на ягодицы.

В конторе окна не загерметизированы. По крайней мере, сегодня я открыл окно. Талилы на кухне не было. В обеденный перерыв я вижу ее в наших коридорах. Очевидно, у адвокатов и банковских служащих аппетит не может отбить даже Саддам Хуссейн.

Днем обстрелов, как правило, не бывает. Cегодня, как раз в обед, завыло. Я бросился в бомбоубежище. Но сначала запомнил все файлы на компьютере — от попадания может выбить свет и тогда вся работа насмарку. Я бежал вниз по лестнице, когда прозвучали два довольно близких бума. Бункер уже закрыли, задраили герметичную дверь — я опоздал. Но не только я. В железную дверь о семи замках, рыдая, билась Талила. Упаковки с обедами валялись вокруг — печеная форель плавала в чечевичном супе, неподалеку высился лес фаршированных артишоков. Истерика — понял я. Где–то совсем рядом грянул взрыв.

Я подошел к ней, попробовал успокоить. Но, похоже, она решила разбиться насмерть об эту проклятую дверь. И разбилась бы, если бы не я.

Когда дали отбой, мы все еще целовались. Никогда не было у меня такого поцелуя и не будет. Думаю, от этого поцелуя Саддам должен вывести войска из Кувейта и зачехлить свои ракетные установки, Горби должен развалить СССР и уйти писать мемуары. Арафат должен удавиться на своей куфии в палестинскую клеточку.

Мы удрали оттуда, не дожидаясь, пока из бункера вырвутся голодные адвокаты.

У нее дома пахло чабрецом, укропом и горьким миндалем. Постель отдавала лавандой. После ускользающей Таи, с которой никогда не уверен, что она — это и на самом деле она, Талила казалась непреходящей константой, вечностью. Будто сначала была Талила, а уж вокруг нее создали остальную Вселенную.

Потом она кормила меня обедом. Божественным обедом… Я даже не спрашивал, что это за блюда. Не хотелось называть вещи своими именами.

— Спасибо, что помог мне, — сказала она, — Я ведь из Кирьят — Шмона. Ну, ты понимаешь.

— Не понимаю, — говорю.

— А, ну да. Ты ведь тут недавно. Кирьят — Шмона — это город такой на северной границе. Он все время подвергается обстрелам с ливанской территории. Все детство они меня забрасывали «катюшами». Я лучше помню интерьер бомбоубежища, чем нашей детской. Поэтому, сразу после армии я поселилась тут, в Тель — Авиве. И на тебе — опять.

— А почему ты сейчас не уедешь домой, — спрашиваю, — Там ведь спокойно.

— Не могу. Я тут связана обязательствами.

— В смысле — обедами?

— Да нет, это другое. Я тебе потом расскажу.

— Расскажи, пожалуйста, сейчас. Меня и так все пугают неприятностями, связанными с тобой.

— Какими неприятностями?

— Не знаю. Все говорят. Ты мне давно нравишься, но мне все твердят про неприятности, вот я и держался на расстоянии.

— Хорошо, я расскажу. Обычно я не рассказываю, пока не уверена. Но ты мне помог. И ты мне тоже нравишься.

И она мне рассказала. Когда она переехала в Тель — Авив, подрабатывала, где только могла. Выводила чужих собачек, мыла окна, заправляла бензобаки. Наконец, ей подвернулась работа официантки в зале торжеств.

Как–то раз там справляли свадьбу, и за одним из столиков сидел пожилой адвокат Рами Гольдштейн с супругой. Пока супруга ушла попудрить носик, Рами не растерялся, и за добрые чаевые вытащил из официантки телефончик.

Он взял ее на содержание. Снял квартирку напротив своей конторы, чтоб недалеко бегать. И начал бегать. Тут его лучший друг и коллега Габи Ротштейн, с которым делили танк еще во время войны Судного Дня, а потом вместе учились, открыли адвокатскую контору, и вообще, дружили семьями, заявил, что он тоже хочет пользоваться девочкой. По–честному, на паях.

Рами, как ни был влюблен, другу и компаньону отказать не смог. Талилу они убедили (не иначе, методом математической индукции), что где один, там и двое. Она согласилась, но цену подняла.

С тех пор прошло пять лет. Ротштейн из адвокатов выбился в депутаты парламента, оставив компаньону на память лишь фамилию для вывески. Оба друга постарели и поутратили мужскую силу. Тем не менее, они не забыли Талилу, навещают ее и любят. Очень ее опекают. Они разрешают ей заниматься любимым делом, помогают с поставками продуктов и оснащением кухни. Они отправили ее учиться на шеф–повара. Они даже разрешают ей заводить романы. Единственное условие — избранника должны одобрить депутат с адвокатом. Для этого назначается «родительское собрание» — пайщики приезжают к Талиле, сюда же приглашается и претендент для смотрин.

Да, и еще — между друзьями существует договоренность — тот, кто первый овдовеет, женится на Талиле. Почему они так уверены, что жены уйдут в мир иной раньше них?

Несмотря на шок от услышанного, я согласился быть предметом обсуждения на «родительском собрании».

Февраль 1991 года

Никто уже и не представляет себе, как это он раньше жил без противогаза на боку. Мы поменяли тактику нашей гражданской обороны. Сначала решили спускаться в бомбоубежище. Все равно боеголовки конвенциональные. А потом вообще плюнули, продолжаем спать под вой сирен.

Спасибо Америке — подарили нам установки «Патриот». Они сбивают ракету в воздухе. Это, несомненно, снижает опасность прямого попадания — осколки сыплются помельче, но зато в удвоенном количестве.