Вечер в Муристане

— Обычным путем. Через Москву и Будапешт. Ты не переживай, все будет замечательно! Мы ждали твоего аттестата. Едем через пять дней. Успеешь на выпускном вечере погулять.

Так вот оно что! Извечные кухонные разговоры, к которым он давно привык, закончились настоящим решением об отъезде! И как он, действительно, не догадался? Не догадался! После продажи дачи, исчезновения мебели, фотографии на визу прошлой зимой, маминых телефонных разговоров, массового обучения вождению.

Мишку никто ни о чем не спросил, никто не обучил вождению, никто не предупредил, что он — отрезанный ломоть, и целый год он жил бессмысленно, ибо не может же быть смыслом жизни, пусть даже одного ее года, сомнительный аттестат мнимой зрелости.

Все радости и беды начинающейся жизни, все, что мучило и захватывало полностью, нужно было оставить в этой стране, где зимой бело от снега, а летом — от тополиного семени, а самому, а самому–то? Куда? Зачем?

Отрезанный ломоть

На выпускном вечере сразу после вручения аттестатов он отправил родителей домой, а сам кинулся в Таиланд. Директриса, заметив его отступление, пожала плечами, от современной моды получившими подушечное подкрепление, но не остановила беглеца. С Катериной же в момент его бегства случилась крупная девичья авария — купленные на барахолке немецкие колготки пустили стрелку, и ей пришлось в туалете переодеваться в запасные советские.

Мишкина с Таей самая бестолковая, последняя ночь прошла под пьяные крики туземных выпускников и голодные вопли Риночки. Под утро Тая, утомленная ласками и кормлениями, задремала. Мишке же не спалось. Он заглядывал в глаза Булгакова, любовался спящей дочерью, чесал за ушами Таезу, перебирал на полках книги, бумаги на столе. Среди бумаг наткнулся на свежее свидетельство о рождении. Спокойно, не ожидая подвоха, пробежал глазами узорчатую бумажку.

Фрид Рина Романовна… «С чего бы Романовна? Михайловна же!» — все еще спокойно подумал Мишка. Родители… Отец: Лазарский Роман Евгеньевич.

— Та–а–а-я–я–я!

— Мишка, ты чего? Я только уснула…

Он молча ткнул в документ.

— Ой, ну перестань. Ты же не думал, что я впишу туда тебя или поставлю многозначительный прочерк?

— Уж лучше прочерк! А он–то про это знает?

— Конечно, знает. Он думает, что это его ребенок.

— Как? У вас все–таки что–то было?

— Ну, было. На гастролях, в августе. Я тогда уже была беременна. И потом, когда я к тебе на дачу опоздала, помнишь? Когда приехала на такси. Неприятности средней тяжести… Поверь, я этого не хотела. А потом, как только я ему сказала про ребенка, он дал много денег. Мишик, тебя это не должно касаться! Это мои проблемы. Ты же знаешь, что я люблю тебя.

— Я знаю, что ты — гениальная актриса. А я — дурак.

— Миша, я с тобой всегда была честна. А уж теперь, когда ты намереваешься покинуть меня…

— Я не намереваюсь. Меня увозят, как младенца. Как котенка. Как Таезу. Я не имею права быть мужчиной. А я — мужчина, но никто этого не замечает. Даже ты.

— Вот и будь мужчиной. Поверь мне и прости.

В их последнем, благословлённом крепким младенческим сном дочери, примирении была и первобытная нежность любящих тел, и смертельная тоска навеки расстающихся душ.

Утром он поехал к старичку–фотографу.

— О, молодой человек! Вы еще не уехали? — узнал его тот.

— Уеду через несколько дней.

— Решили сфотографироваться напоследок?

— Нет. У меня к вам просьба. Отдайте мне, пожалуйста, фото Таисии Фрид.

— С какой это стати я всякому сопляку буду отдавать фото своей любимой артистки? — ответствовал старичок, открывая витрину «художественная съемка» и осторожно вынимая оттуда портрет Таи. — Погодите–ка, вот еще.

Он скрылся в подсобке и вынес связку фотографий. Это были фотографии Таи, и в разных ролях, и без грима.

— Берите, негативы у меня есть, я еще отпечатаю. Интересная женщина! Будете в Иерусалиме — положите в Стену Плача записочку, что, мол, есть такой Гриша–фотограф, сын Менахем — Мендла и Песи, да будет благословенна их память.

Потом старичок усадил Мишку перед объективом, нащелкал нарядного выпускника во всех ракурсах, благо посетителей пока не было. За фотографиями велел приходить послезавтра.

Через месяц старый фотограф наткнулся на Мишкины снимки, за которыми так никто и не пришел. Подумав, встретил Таю у служебного входа после спектакля.

— Взгляните, пожалуйста, вам нужны эти карточки? — предстал он перед Таей.

Та заплакала, взяла фотографии и вынула из кошелька банкноту.

Фотограф от денег отказался и поспешно ушел, размышляя о том, из–за каких сопляков плачут порою такие женщины. Правда, из–за еврейских сопляков.

А Мишке пришлось прятать фотографии Таи во внутреннем кармане, улыбаться и рассказывать родителям, как погуляли на выпускном. К обеду явилась Катерина.

— Ты куда вчера делся–то? Впрочем, не отвечай. Знаю. А что это у вас тут происходит? Ты что — поступать едешь с четырьмя чемоданами?

— Нет, Кать. Мы уезжаем. Насовсем. В Израиль.

— Вот и дружи с евреями. Натик свалил, теперь ты…

Пришел Борька. Над раскрытым чемоданом, куда Мишка запихнул бобины со своими мультиками и пакет Таиных фотографий, завели разговор о планах, о предстоящем поступлении. Мишка, чье будущее было туманнее всех, снова и снова подводил итог своей почти уже семнадцатилетней жизни.

Один удачный спектакль, одна новая жизнь, одна любовь, одно предательство и две смерти. Да, и еще — книга! Загадочная, никем не растолкованная книга. Впрочем, уже через неделю он, Мишка, будет в Ершалаиме. Эта мысль заставила его с нетерпением ждать отъезда.

Часть 2. Игольчатый экран

Эксодус

Море закончилось, показался белый сияющий город.

«Тель — Авив» — сказал Дедамоня. В полупустом самолете летели те, кто дожидался этой минуты долго и мучительно. Те, кто подавал на выезд еще при Брежневе. Им был знаком ритуал прибытия в Страну — аплодисменты после приземления, пение «Хевену Шалом Алейхем», поцелуй в почву. Дедамоня хлопал, пел и целовал за все свое ассимилированное семейство.

Возле зала приема новых репатриантов маячила высокая фигура, оказавшаяся Натиком Фишелем. Это Катерина не поленилась отправить ему международную телеграмму.

— Физкультпривет! — поприветствовал прибывших Натик.

Долго заполняли какие–то анкеты. Получили временные удостоверения личности и деньги на первые расходы. Потом чиновница с нежной улыбкой предложила поехать в Иерухам, в репатриантское общежитие, но Натик заявил, что забирает их к себе и буркнул:

— Иерухам — дыра!

Чиновница не стала настаивать на Иерухаме, дала талончик на бесплатное такси и переключилась на насмешившее всех своей фамилией семейство репатриантов Полотовых.

Места в такси хватило только старшим, а Мишка нырнул под распахнутое крылышко Натикова фольксвагена. Он глядел во все глаза из окна машины. Финиковые пальмы и апельсиновые деревья. Плоды гниют на земле. Кривой от зноя воздух. Привязанный у обочины ослик. Классные иностранные машины, среди которых затесалась запряженная в телегу–развалюху тощая лошадь. Стадо овец на выжженном лугу, при них — дремучего вида пастух с кассетным магнитофоном на плече. Зеркальные витрины банков и магазинов. Рекламные щиты, дразнящие невозможностью их прочесть.

Натик выжимал из «жука» все соки, несся на всех парах и даже обогнал такси, в котором ехали старшие Фриды. Наконец, «Фольксваген» въехал в тенистый городок, сплошь застроенный двухэтажными особняками с красными черепичными крышами. Возле одного из них Натик припарковался.

— Это что — ваш дом? — удивился Мишка.

— Это дом нашего третьего мужа.

У Изабеллы Евсеевны, мамы Натика, было три мужа, один другого удачнее. Начав с талантливого Марика Фишеля, из страны она выехала с помощью его последователя, которого бросила ради богатого и роскошного Якопо Ломброзо, наследника итальянской еврейской династии. Они познакомились на теннисном корте. Якопо не подозревал, что кареглазая блондинка, обладательница великолепных форм и точного удара — случайная пташка на престижном корте. Ее фирменная юбочка и теннисные туфли куплены у спекулянтов на московской барахолке, а абонемент в кантри–клуб достался от муниципалитета бесплатно как новой репатриантке. Впрочем, Якопо не жалел о сделанном выборе. Она очаровала его братьев, Бенино и Данона, папу и даже маму. Она держала в порядке дом, разбиралась в живописи, музыке и счетах, ее соусу «песто» позавидовала бы любая итальянка. Он любил свою Беллу, и всегда с радостью принимал в доме ее друзей.

Вот и сегодня он учтиво уволок чемоданы в скрытый стеною волосатых пальм флигель и сказал ошалевшим от его гостеприимства Фридам, что они смогут жить в гостевом домике, сколько захотят.

Изабелла застелила привезенный старшими Ломброзо из Венеции в Яффо на зафрахтованном пароходе стол восемнадцатого века советской клеенкой в клубничку, и выставила на него дары Запада и Востока: овечий сыр, лазанью, винегрет, селедку и блюдо жареных шариков фалафеля. Мишкина мама не осталась в долгу, изъяв из чемодана банку красной икры и бутылку «Столичной».

После пиршества Натик предложил Мишке:

— Поехали, погуляем. А то мне завтра в армию возвращаться.

Тель — Авив, утром сверху показавшийся ослепительно белым, ночью изнутри оказался цветным, немного душным, пахнущим морем и чем–то пряным. Они оставили машину на стоянке торгового центра на улице Дизенгофа и вышли к вращающемуся фонтану, который, впрочем, сегодня не вращался. Мишку поразило количество прогуливающихся в темноте людей. Cтолик в кафе нашли с трудом.

— Якопо — классный мужик. Теперь, будь спок, абсорбция пройдет на уровне. — начал разговор Натик.

— Абсорбция? Это, вроде, химический термин, — пробормотал Мишка, сдавший химию ровно две недели назад.

— Ну да, впитывание в среду. Мне, честно говоря, больше нравится «интеграция». Но у нас в Израиле «интеграция» — это совместное обучение бедных подростков из южного Тель — Авива и богатых из северного в школе. Но хрен получается, а не интеграция. Дубасят друг друга на переменах, и тут преимущество на стороне бедных.

Принесли кофе, штрудель, мороженое и взбитые сливки.

— Сейчас Якопо увлекся рекламным бизнесом. Правда, у нас в стране и телевизионная реклама, и само телевидение в заднице. Но ничего, все еще впереди. В этом бизнесе скоро закрутится куча денег. А то ведь баба Голда с товарищами по партии вообще не хотела телевидение открывать, как источник буржуазной идеологии. До сих пор у нас только один государственный канал. Собираются, правда, открыть еще один, уже на коммерческой основе. Папа Якопо ищет помещение для студии. А мультипликационную студию он оборудовал прямо дома, то есть во флигеле, где вы живете. Пока что в ней работают студенты–кинематографисты. Он их прикармливает с прицелом, что они ему потом отработают на рекламе.

— А меня он туда пустит?

— А ты что — мультипликатор?

— В прошлом.

— Точно, мне же Катерина про студию писала! Пустит, я попрошу. А чем ты собираешься заниматься?

— Может быть, тоже поступлю на факультет кинематографии. Я хочу стать режиссером.

— Забудь. Тут режиссеров не требуется.

— Нигде не требуется. Я — требуюсь.

— Ладно, я рад, что ты такой целеустремленный, не буду тебе обрубать крылья. Скажу только, чтобы ты был готов к тому, что их обязательно обрубят. А с Папой Якопо я договорюсь.

Обратно ехали по шоссе Аялон. Мишка любовался красивыми машинами, звездным небом, огромными рекламами, вывешенными на глухих торцах офисных зданий. С одной из таких реклам во всю длину небоскреба вытянулась длинная, тонкая, модная, родная Катерина.

— Натик! Смотри! Катька!

Натик притормозил и бросил взгляд на рекламу.