Помоги проекту - поделись книгой:
Но к трактовке фольклора нужно подходить с большой осторожностью, иначе можно вызвать из небытия не только «зерна ягеля», но и населить прошлые века всевозможными монстрами, как это уже произошло с «псковскими крокодилами».
Глава 4
Тверской монстр
В первую минуту, увидев чудовище, я усомнился в здравом состоянии моего рассудка, или, по крайней мере, глаз, и только спустя несколько минут, убедился, что я не сумасшедший и не брежу. Но если я опишу это чудовище (которое я видел совершенно ясно и за которым наблюдал спокойно все время, пока оно спускалось с холма), мои читатели, пожалуй, не так легко поверят этому.
Мы уже видели, как непонятное переписчику название болезни «коркота» превратилось в Псковской летописи в страшного речного монстра — «псковского крокодила», которого теперь неустанно ищут международные общества криптозоологии[84]. Этот образ ужасного водного чудовища по-прежнему живет в народной, а теперь уже и в медийной культуре и продолжает эксплуатироваться СМИ: недавно телекомпания НТВ выпустила фильм «Загадочные крокодилы-оборотни пугают новгородцев». В фильме повествуется о том, как в давние времена патриотично настроенные крокодилы, вылезшие из окрестных болот, спасли Новгород от нашествия хана Батыя, а также рассказывается множество других полезных и достоверных историй (посмотреть можно на сайте телекомпании).
Подобная ситуация может сложиться сейчас и с другим таинственным монстром — «двигой». Недавно этнокультурное объединение «Твержа» проводило творческий конкурс: всем тем, кто любит рисовать, предлагалось изобразить загадочную двигу — «мифическое существо, которое встречается в западных районах Тверской области». На первый взгляд, в этой фразе есть ошибка — существо либо мифическое, либо оно существует. Но де-факто задача была сформулирована верно — таинственное существо, мифологизированное в местном фольклоре, действительно существует (в отличие от псковских «коркодилов») и иногда встречается в лесах и полях, и не только в Тверской области, и не только в России. Описывалось оно так: «Двига не рождается и не умирает, у нее есть телесная форма, но нет как такового тела, она разрозненная и целостная, одна и много, живая и неживая одновременно. Двига не испытывает эмоций, не имеет души, но может проявлять волю, не добро, но и не зло, способна приносить удачу или предвещать войну». Описание двиги также было дано вполне адекватно для фольклора. К слову, некоторые рисунки монстра на этом тверском конкурсе получились вполне достойные. И в самом творческом конкурсе, естественно, ничего плохого нет (до тех пор, пока темой не заинтересуется НТВ). Затравкой, пробуждающей фантазию участников, послужила известная быличка «Про двигу», записанная с полвека назад в Пеновсом районе Тверской области:
Это отнимают колдуны спор в хлебе (ржи), и рожь невидимо идет к нему*.
Она имеет, если посмотреть сразу, вид змеи; и голова, и хвост, и по величине — ну совсем змея; а если приглядеться, можно разглядеть — состоит из маленьких червячков, и они так близко прижаты друг к другу, что, даже когда передвигаются, не расходятся.
И я так напала на двигу и увидела, куда шла эта рожь. А она (двига. — А. Г.) вся плотная, будто свитая веревкой. Последняя — большая — состояла из трех голов.
Догоняет меня старушка и говорит: „Скоро, матушка, будет война“. И научила меня положить перед двигой хлеб, платок и деньги и посмотреть, в какую сторону она поползет.
И вот я сняла с головы чистый платок и положила все возле нее. Головы-то ее ходили, ходили, но средняя все-таки перетянула к чистому платку — и взошла на него. Значит, будет голод, будет война.
Я взяла деньги и хлеб, а платочек с двигой несу к своему отцу (был Микола или Серьгов день, и я ходила к нему в гости). Он говорит: „Завяжи, принеси домой и высуши. А когда посеешь рожь, рассей двигу по всему полю — никакой колдун твою рожь не возьмет“. Я так и сделала: завязала ее в платочек.
В деревне той жила бабка — ее все считали волшебной колдуньей. И у нее не было хлеба. Мать моя и говорит: „Снеси ей хлебца!“ Жалко, мол. Я и понесла половинку хлебца. Тут двига и ушла в хлеб, покамест я несла этот хлебушек, и мне ничего не осталось, только несколько червячков. Вот так я тогда и свой хлеб, и маткин отдала**. А мы с тех пор были голодные; хоть фунт, хоть пуд хлеба съедали, все равно не наедались. Вот такие люди бывают! А тут скоро и война началась.
* Спор (спорынья) в хлебе — обозначение хорошего урожая и сытости при употреблении готового хлеба в пищу (разг).
** Рассказчица сообщила, что она трижды видела двигу. Тут речь идет о последней встрече, перёд самой войной[85].
Действительно, выглядит «чудище» довольно непонятно и загадочно. Что же это за многоголовое существо? Какая связь может быть между мистической двигой, рожью, колдунами, спорыньей, «волчьим голодом», высеванием на поле червей, гаданием на платке и грядущей войной? Фольклористы двигой давно заинтересовались, собрали ряд интересных материалов, но полной картины составить не смогли. По-другому быть и не могло, поскольку здесь необходимо понимать не только, что такое двига, но и что такое спорынья в русской культуре, что такое «закрутки», с помощью которых упомянутые колдуны отнимают спорынью у ржи, от чего возникает «волчий голод», в какие именно годы можно наблюдать двигу, в какие годы вероятность войны повышена и т. д. Фольклористы этого не знают, поскольку, не выходя за рамки непосредственно фольклористики, определить исходный смысл таких народных поверий невозможно; проанализировать достоверность или надуманность элементов былички — тоже нереально. Такие понятия как спорынья, закрутки, двига — двойственной природы, за каждым из них стоит не только абстрактное значение или объект ритуального обряда, но и изначально конкретный физический смысл. Может ли таинственный монстр действительно приносить удачу (спорынью) или предвещать войну? Может ли так оказаться, что его более частое появление зависит от определенных глобальных природных циклов, и народное поверье возникло не на пустом месте? Использование двиги в народной магии фольклористы обычно сводят к нескольким пунктам:
Одна из основных характеристик двиги (впрочем, как и змеи) — ее ярко выраженное хтоническое начало. В связи с этим можно выделить несколько основных сфер ее магического использования:
а) двига — клад, который можно взять, зная определенный заговор;
б) червонный гад используется при гадании;
в) двига помогает в уборке и хранении урожая: придает в жатве «скорость и спорость», если ее запустить в амбар, то зерна будут лучше храниться[86].
Только вот является ли последний пункт действительно «магическим», или это просто народная примета? Но чтобы иметь повод усомниться в этом, надо понимать, что такое двига и спорость. Сообщения о двиге попытался обобщить филолог Михаил Лурье:
В августе 1997 года двумя группами фольклорной экспедиции Академической гимназии Санкт-Петербургского государственного университета независимо друг от друга был записан не встречавшийся нам ранее ни в старых этнографических публикациях, ни в собственной полевой практике материал. Крестьяне Андреапольского района Тверской области рассказывали о ползущем по земле живом существе, состоящем из огромного множества одинаковых небольших червячков. Это существо, называемое рассказчиками двигой, имеет, по утверждениям очевидцев, «голову», «хвост», перемещается вполне целеустремленно, в определенном направлении, и встреча с ним является для человека сигналом для совершения ряда действий: постелить на землю платок, положить хлеб и деньги, перемешать червей палочкой, собрать и засушить их и т. д.[87]
Лурье находит другие названия таинственной двиги: «двина», «ратная червь». А также приводит слова другого респондента, упоминающего связь двиги с рожью: «И была эта двига, когда старики, бывало, рожь жали… Старики все время видели. Это мы сейчас не сеем свое ничего, так и не примечаем. А фактически, это самое есть, оно и продолжается» (Пен.)». Респондент был прав — «оно продолжается», двига никуда не пропала, ее можно увидеть и сегодня. Стоит отметить и верное заключение Лурье:
В заключение поделюсь одним наблюдением. Как сказано выше, наше столкновение с рассказами о двиге — не первое и далеко не единственное в собирательской практике последних десятилетий, причем на них выходили как начинающие фольклористы, так и опытные, наблюдательные исследователи. И было бы естественно, если бы такая находка подвигла кого-либо из них к дальнейшим разысканиям и попыткам осмысления «странного» материала. Однако этого не произошло[88].
Почему «осмысления материала» не произошло, я отметил выше: при отсутствии междисциплинарного подхода его и не могло произойти. Нужно было выйти за рамки чистой фольклористики, за те красные флажки, которыми ученые сами отгораживают свое поле исследований. В какой-то мере это касается и статьи самого Лурье.
Итак, крестьянские представления о двиге (биологически представляющей собой не что иное, как группы мигрирующих червеобразных личинок) и связанные с ними ритуальные магические и мантические практики, как мы попытались показать, отличаются изрядным многообразием и разработанностью. Возникает естественный вопрос, каковы границы их географического распространения. Рассказы о двиге зафиксированы нами на территории Плюсского района Псковской, Андреапольского и Пеновского Тверской, Лодейнопольского, Бокситогорского и Тихвинского Ленинградской областей. Однако другие обнаруженные в публикациях и архивах свидетельства и устные сообщения собирателей позволяют значительно расширить предполагаемый ареал распространения данного комплекса народных поверий и ритуалов, включив в эту зону как другие районы указанных областей, так и некоторые территории иных крупных административных регионов — Новгородской, Вологодской, Архангельской, Пермской областей и Удмуртии. Все это позволяет высказать предположение о том, что представления о двиге — не фактор специфики одной локально-региональной традиции, а широко (если не повсеместно на территориях расселения русских) представленный элемент крестьянской повседневной мифологии и магии[89].
Вот здесь как раз тот момент, когда необходимо было «забежать на чужое поле» и выяснить, что двига представляет собой биологически, а не просто отметить биологическую природу объекта в скобках и сразу об этом забыть. В таком случае стало бы ясно, что данный «элемент крестьянской повседневной мифологии и магии» почему-то был распространен более давно, чем кажется, и далеко не только на «территориях расселения русских». И тогда уже можно было бы предположить, что для возникновения соответствующих мифов, быличек и народных магических практик существовали одинаковые предпосылки, а фольклор изначально отталкивался от реальности.
В действительности же описание двиги (ратного червя), как и связанные с ней магические гадальные практики, включая расстеленные платочки и пр., мы можем найти не в чисто этнографических источниках, а в знаменитой «Жизни животных» Брема. Из нее мы узнаем, что «ратный червь» был хорошо известен в прошлые века и представляет собой скопище личинок «ратного комарика» из семейства сциаридов (грибных комариков), хорошо знакомых многим цветоводам. И что гадание с платком, приметы, предзнаменование войны — все это было давно известно, и у Брема описывается[90]. Только непонятно — где именно происходили наблюдения червя и связанные с этим магические практики, поскольку за основу современного российского издания Брема взят один из первых сокращенных переводов начала XX, из которого выброшен весь накопленный этнографический материал (чем издатели в предисловии почему-то особо гордятся). Поэтому обратимся к старому классическому тексту под редакцией биолога, анатома и антрополога Петра Лесгафта:
Личинка, появляясь въ огромномъ количествѣ, пріобрѣла извѣстность въ качествѣ такъ называемаго ратнаго червя. Въ 1603 г. въ первый разъ это явленіе возбудило шумъ въ Шлезвигѣ, потомъ оно возобновлялось въ Норвегіи, отъ времени до времени въ саксонскихъ герцогствахъ, въ Тюрингенѣ, Ганноверѣ и Швеціи, и продолжалось, постепенно превращаясь въ спорный научный вопросъ, до 1868 г. Простые люди, на основаніи появленія ратнаго червя, предсказывали войну, другіе — неудачную жатву: шлезвигскіе горные жители считали предсказаніемъ хорошей жатвы, когда черви шли по направленію долинъ, и противоположнымъ предзнаменованіемъ, когда они шли въ горы; а суевѣрные жители Тюрингенскаго лѣса считали первое направленіе — признакомъ мира, второе — признакомъ войны. Другіе еще пользовались этимъ явленіемъ, какъ оракуломъ, при гаданьи. Они бросали на пути движущихся насѣкомыхъ платья и ленты и считали счастливымъ предзнаменованіемъ, если червяки переползали черезъ брошенное, и, наоборотъ, считали, что тотъ, одежду котораго они обходили, обреченъ на близкую смерть. Въ іюлѣ или въ началѣ августа насъ извѣстили, какъ жителей Эйзенаха въ 1756 и 1774 гг., что въ сосѣднемъ лѣсу показался ратный червь; мы отправились и вотъ что увидѣли мы.
Сѣрая змѣя до 376 ст. длиною, не вездѣ одинаковой ширины (отъ трехъ пальцевъ до ширины руки) и съ большой палецъ въ толщину, движется во мракѣ лѣса съ неповоротливостью улитки и имѣетъ въ себѣ рѣшительно что-то наводящее страхъ. Она состоитъ изъ тысячъ и тысячъ блѣдныхъ личинокъ, которыя, благодаря липкой поверхности тѣла, держатся всѣ вмѣстѣ, какъ бы составляя одно тѣло, хвостовой конецъ котораго на мгновеніе подымается на стебелькѣ вверхъ. Такъ какъ каждая личинка въ этомъ обществѣ обычнымъ, свойственнымъ червю, движеніемъ выдвигаетъ впередъ заднюю половину туловища и тогда, ощупывая, вытягиваетъ переднюю, то и получается поступательное движеніе всего отряда, верхняя поверхность котораго производитъ такое впечатлѣніе, какъ медленно текущая вода[91].
Здесь мы уже видим не только более подробное описание, но и привязку фольклора к местности. Вот на этом и стоило бы сосредоточить внимание: как, например, так получилось, что в тюрингенских лесах и на тверских полях народные практики гадания «на черве» оказались одинаковы? Кстати, в еще более раннем иллюстрированном издании Брема XIX века есть и полностраничная вставка-иллюстрация ратного червя — можно было «тверского монстра» скопировать прямо оттуда, изображен он с не меньшей фантазией, чем конкурсные рисунки — длиной до горизонта[92]. А описание «червя» в этом издании еще подробнее, причем со ссылкой на Белинга, который изучал двигу, проводя «прилежныя и многолѣтнія наблюденія надъ личинками, живущими на волѣ и содержимыми въ неволѣ»[93]. Но пренебрежение исходной биологической причиной магических практик не дает российским фольклористам исследовать взаимосвязь фольклора различных этносов. Впрочем, это только малая часть вопроса. Что касается непосредственно двиги, то нам сейчас значительно легче, чем предыдущим исследователям. Теперь не обязательно путешествовать по тюрингенским лесам, и нет больше необходимости расспрашивать о внешнем виде двиги малограмотных деревенских старух — мы можем просто зайти на YouTube и посмотреть на двигу «вживую» на полутора десятках записей, снятых за последние годы. И отметить для себя (учитывая все же недостаточную репрезентативность выборки), что чаще всего двигу в Европе наблюдали в 2013 году (год перед солнечным максимумом).
Мы знаем теперь, что собираются личинки в «змею» тоже не по какой-то «таинственной», а по вполне утилитарной причине — им так удобней передвигаться: одна личинка ползет по земле, другая по ней, по той — третья, скорость «змеи» суммируется, в результате «червь» в поисках пищи «ползет» в несколько раз быстрее, чем если бы личинки двигались по отдельности. Грибные (листовые, плодовые) комарики (по принятой классификации это мушки, обычные комары — другое семейство) распространены повсюду, но вместе с тем остаются наименее изученной группой в отряде двукрылых насекомых (Diptera). Питаются ли сциариды непосредственно грибами — вредителями зерновых? Что они едят на полях? Случайно ли респонденты упоминают об отборе спорыньи у ржи? Переносят ли сциариды споры спорыньи? Как быть с гаданиями на урожай и с поверьем, что если двигу запустить в амбар, то зерна будут лучше храниться? Появляется ли больше грибных комариков синхронно с грибным годом? Вопросов пока больше чем ответов, но теперь мы можем хотя бы ставить такие вопросы.
Сто лет назад знали, что двига питается (в том числе) грибами:
Личинки этих крошечных грибных комариков питаются грибами (включая культивируемые грибы) и гниющей растительностью, часто живут в почве горшечных растений. Многие, особенно вид Sciara, объединяются для путешествий в «армии» при поиске лучшей пищи или перед окукливанием[94].
Позже заметили, что грибные комарики лакомятся спорыньей в виде медвяной росы:
По мере развития спорыньи происходит обильное выделение вязкой жидкости, известной как медвяная роса, которая содержит огромное количество конидий и привлекает многие виды насекомых. Более сорока их видов, особенно мухи и грибные комарики, питающиеся медвяной росой, загрязняются конидиями внешне или внутренне и переносят их на другие цветки[95].
Затем выяснилось, что комарики могут не только распространять спорынью, но также могут питаться и склероциями многих грибов, повреждая их плотную оболочку:
Хотя некоторые склероции покрыты наружной оболочкой, есть доказательства, которые ясно показывают, что насекомые (например, грибные комарики, жуки-гладыши) способны прожевать это плотное покрытие склероция (Steiner, 1984; Anas and Reeleder, 1987). Склероции, поврежденные личинками насекомых, гораздо более восприимчивы к микробному разложению, чем неповрежденные склероции (Baker and Cook, 1974)[96].
То есть в этом варианте сциариды, и двига в частности, в какой-то мере действительно могли бы «отнимать спорынью» у хлеба, повреждая склероции. А когда двига превратится в комариков, то будет уже спорынью распространять. Но еще мы не знаем, питаются ли личинки непосредственно стромами спорыньи — до того, как аскоспоры смогут попасть в завязь цветков. Если да (а почему нет?), то шансов на «отъем» спорыньи, похоже, будет больше. Проползет двига по полю — может, и тот самый пугающий крестьян «прожин» получится (на который, согласно народным поверьям, уходит урожай, то есть опять же спорынья). Крестьяне были уверены, что этот зловещий прожин (прорез) — дорожку во ржи, в вершок шириною — делает колдун, который стоит в это время обеими ногами на двух иконах, как на лыжах, и ведет дорожку, как колесо катит. Или пролетает над полем вверх ногами. Максимов еще в XIX веке объяснял, что прожин «срезают жучки и черви в то время, когда рожь в цвету, и потому, конечно, никаких следов человеческих ног по сторонам никогда не замечается»[97]. Ключевое здесь — «когда рожь в цвету». В это же время, подстраиваясь под рожь, прорастают и стромы спорыньи. И появляется двига. Шествия ратного червя в Центральной Европе происходят с мая по июнь. Личинки окукливаются с июля по август. Могла ли двига действительно предвещать войну? Здесь возникает ряд следующих вопросов, снова намекающих на необходимость междисциплинарного подхода.
Биологи знают, что личинки грибных комариков приносят много разочарования грибникам — в большинстве случаев именно их белые с черной головой личинки кишат на изломах «червивых» грибов, делая их непригодными. Энтомологи могут знать, что двига представляет собой
Глава 5
Закрутки и «закрутки»
— Была у нас лет пять тому назад такая ведьма… Только ее хлопцы с села прогнали!
— Куда же они ее прогнали?
— Куда!.. Известно, в лес… Куда же еще? И хату ее сломали, чтобы от того проклятого кубла и щепок не осталось… А саму ее вывели за вышницы и по шее.
— За что же так с ней обошлись?
— Вреда от нее много было, ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите…
В одном из своих первых крупных произведений Куприн показал нравы проживающих в Полесье диковатых и суеверных крестьян, которые за посещение церкви избили «ведьму» Олесю, после чего «лесные колдуньи», уже изгнанные в свое время из деревни, вновь были вынуждены бежать из родного дома. Мы знаем, что подобное отношение к ведьмам было в Полесье даже в конце XIX века типичным, а суеверия крестьян совершенно дремучими:
В 1875 году на Полесье мужики в одном селе, по совету стариков и старосты, задумали испытать ведьм водою и просили помещика, чтобы он позволил «покупать баб» в его пруде. Когда помещик отказал, все женщины села были подвергнуты осмотру через повивальную бабку, нет ли у которой из них хвоста[98].
Старуху Мануйлиху Куприн нарочито показал адекватно народным представлениям: «Все черты бабы-яги, как ее изображает народный эпос, были налицо». И вред, наносимый этой «бабой-ягой», живущей после изгнания на болоте, тоже был типичным: «закрутки вязала в жите». Закрутки или заломы ржи, производимые ведьмами и колдунами, широко известны в народной культуре. Художник-передвижник Василий Максимов (1844–1911), хорошо знающий быт крестьян, запечатлел на своем полотне «Залом ржи» (1903, Николаевский художественный музей им. В. В. Верещагина) такого колдуна, портящего урожай, то есть, согласно народным представлениям, с помощью залома отнимающего у жита спорынью.
«Ведьмы» у Куприна действительно считали себя колдуньями — они также не могли не впитать народные представления о себе. Олеся говорит о бабушке: «Да, она, правда, колдунья». И с выражением «мрачной покорности своему таинственному предназначению» подтверждает, что ее душа принадлежит дьяволу: «Как же я посмею в церковь показаться, если уже от самого рождения моя душа продана ему». В этом смысле Амфитеатров справедливо отмечает, что ведьмы походили на своих гонителей — ведь они были продуктом той же самой народной культуры, пропитанной суевериями и магическими практиками:
Засуха 1880 года едва не стоила жизни тремъ бабамъ деревни Пересадовки Херсонской губернiи. Ихъ сочли за колдунiй, держащихъ дождь. Бѣдныхъ женщинъ насильно купали въ рѣкѣ, пока онѣ, чтобы спасти свою жизнь, не указали, гдѣ онѣ «спрятали дождь». Староста съ понятыми вошелъ въ показанную избу и въ печной трубѣ нашелъ замазанное «гнѣздо» съ напильниками и запертымъ замкомъ. Находка доказываетъ, что вѣдьмы были не умнѣе своихъ гонителей, и, дѣйствительно, пробовали колдовать. Завязанный узелъ, запертый замокъ — старинный и повсемѣстный магическій символъ задержки плодородія: жатвы уничтожаютъ закрутомъ, браки дѣлаютъ безплодными, замыкая замокъ и забрасывая его, куда глаза глядятъ, съ извѣстнымъ колдовскимъ приговоромъ. Въ Польшѣ жгли старыхъ бабъ не только при засухахъ, но и когда придется — на всякiй случай, чтобы застраховать себя отъ будущихъ засухъ и градобитiй[99].
Что же такое колдовские закруты, о которых упоминают Куприн, Амфитеатров и сотни других авторов? Мы не найдем правильного ответа на этот вопрос в этнографических и фольклорных материалах. Точнее, те объяснения, которые присутствуют во множестве работ, таким ответом не являются. Не осознавая, чем была для крестьян спорынья, трудно понять, что такое закрутки, завитки или заломы. Различные исследователи видят лишь свой профильный аспект: представители естественных наук и аграрники уверены, что закрутки (закрута, завитка) — это просто очередное название спорыньи, такое же, как чертовы рожки или проклятый куколь[100]. Это совершенно верно, но вопрос «закрутов» в народной культуре выглядит несколько запутанней. Филологи и фольклористы, не обращая внимания на физическую спорынью как таковую, рассматривают только магические обряды с колдовскими «закрутками», суть которых могут только описать, но не объяснить. Спорынья для них «счастье», «удача», «прибыль», «сдвоенный колосок», а спорынья (рожки) — лишь эвфемизм («зерна ягеля», подсаженные О. Н. Трубачевым в словарь Фасмера).
В реальности дуализм народного восприятия закруток поначалу лежал в плоскости обычной симпатической магии. Длинные рожки спорыньи действительно часто изогнуты, закручены («крючки» по Далю), иногда вообще выглядят «завитыми» вокруг колоса, изначально это и называлось закруткой или завиткой. Ведьмы — то есть обычные деревенские знахарки и повитухи — собирали эти закрутки на полях (протаптывая тем самым «прожин» — он не во всех местностях подразумевался узким) для абортов и облегчения родов. Это основное, с древности известное действие спорыньи, давшее закруткам и другое название: «маточные рожки». Многовековое использование спорыньи как родовспомогательного средства в мистическом народном сознании закономерно стало ритуалом, и со временем люди стали делиться своими караваями с запеченной в них спорыньей даже с реками, чтобы помочь им «родить»:
Весна в этом году выдалась неверная и холодная. Даже в последних числах мая лед на Байкале не сломало. «Родами матушка мучится», — говорили посадские женщины, глядя с берега на вспученную, но бессильную скинуть лед Ангару, и чтобы помочь реке, по суеверному обычаю, бросали в прибрежные полыньи хлебные караваи с запеченной в них спорыньей[101].
Существует широко распространенное представление, что «злые корчи» начинались только в голодные годы, когда крестьяне вынуждены были питаться хлебом из зараженной спорыньей муки, так как выбора у них в голодные годы просто не было. Такое мнение основано на ошибочной проекции рациональности на мистически настроенных крестьян прошлых веков. Серьезные эпидемии эрготизма не менее часто происходили именно в урожайные годы, поскольку такой урожай во влажный год после нескольких лет засухи как раз и оказывался сильно пораженным спорыньей (первый крестовый поход в своей «народной» части, например). Сейчас нам известно, что спорынья — яд, но тогда крестьяне этого не знали, да и знать не хотели. И если бы у них и был выбор, то большинство все равно предпочло бы хлеб со спорыньей. Зачем им лишать себя сакрального «сельского наркотика», вреда которого они не осознавали?
А заглянет вдруг какой-нибудь заезжий фольклорист — Максимов или Даль — и начнет удивленно допытываться у крестьян: за что они так вредную спорынью любят? Зачем в хлеб ее запекают? Крестьянин хитро прищурится и ответит: «хлеб от нее зело хорош» — что эти городские понимают? Даль так и запишет в свой знаменитый словарь: спорыш — зерно уродливое, в пище вредное, но квашня от него хорошо поднимается, поэтому и зовется спорыньей[102]. Максимов подтвердит: спорынья «в пище ядовитая», но «некоторое количество ее в муке любят деревенские хозяйки за то, что от таких зерен хорошо подымается квашня, хорошо хлеб спорится (отсюда и ее название), то есть увеличивается объемом»[103]. А хлеб-то из муки с «крючками» поднимается обычно плохо, разваливается, крошится, а то и красным становится, и мясом пахнуть может, и селедкой — но не в этом его сила. Тогда это понимали не слишком хорошо, и даже окружной судебный врач Фабриц, писавший, что «спорынья представляет собой рѣзкое наркотическое средство»[104], имел в виду не совсем то, что мы подразумеваем сегодня.
Появление рожков на поле нередко свидетельствовало о большом урожае, поэтому спорынья в народной культуре начала ассоциироваться с плодородием.
Спорынья, по наблюдениямъ русскихъ крестьянъ, преимущественно развивается на хлѣбахъ въ годы урожайные, когда и рожь растетъ хорошо:
Брицы — черные рожки (спорынья); когда житу годъ, и на ихъ родъ (Смолен. губ.).
Якъ есть в хлiбi рiжки, будутъ и пирiжки (Малор.)[105].
Спорыш (спорынья, споръ), который в виде кудрявого (проекция завиток?) человечка ходит по полю, стал в восточнославянской мифологии воплощением плодородия. Спорыш — это не бог, как считали кабинетные ученые XIX века, скорее воплощенный дух жатвы и урожая. Дух спорыньи, от которой «зерно вырастает втрое» (Даль). А сама спорынья, производившая в «удачные» годы определенный состав алкалоидов, стала явлением сакральным — хлеб с запеченными «зернами чернушки» наполнял иногда крестьянина чувством эйфории и давал возможность лично побеседовать с Богом и с любимыми святыми (или встретить дьявола — в зависимости от «установки» и «обстановки»). То, что потом это заканчивалось злой корчей или отвалившимися членами, крестьяне с хлебом никак не связывали.
«Вынимывать спорынью» из хлеба стало представляться страшным грехом ведьм и занятием сказочной Бабы-яги в частности. Баба-яга — олицетворение болезни (язя, яза, ѣза) и наглядное воплощение страданий от эрготизма (костяная нога), но причиной болезни полагалась вовсе не спорынья, а украденный хлеб (отнимание спорыньи). Спорынья стала синонимом урожая, счастья и удачи. Как в восточнославянской жнивной песне о добром урожае: «Как на ниве Спорынья? — Всё ужиниста была, эко диво, эко диво, всё ужиниста была!». Спорынья стала живой и поселилась в домах. Именно об этом говорит «странный» эпиграф к книге, однако с фольклорной точки зрения он вполне адекватен, составители ничего лишнего не придумали (они просто знают только один аспект Спорыньи) — такой ее видел народ.
Но крестьяне стали также замечать, что после появления на полях множества закруток деревню нередко охватывал страшный мор. Многие сгорали от ужасного внутреннего огня (что могло отразиться в фольклоре — например, прилетел Змей Горыныч и деревню пожег). Такое несчастье происходило далеко не всегда, поскольку жаркая погода летом резко уменьшает количество алкалоидов в спорынье, и тогда мора зачастую не случается, даже если спорыньи в урожае значительно больше, чем обычно (согласно опытам венгерских исследователей, повышение температуры всего на три градуса может уменьшить процент алкалоидов в рожках спорыньи почти вдвое[106]). Поэтому проследить причину «моровой язвы» крестьянам было трудно. Да и обвинить сакральную спорынью в болезни они обычно просто не могли. Зато, заметив на поле очередную повитуху, собирающую необходимую ей спорынью, легко могли списать порчу и язву на нее. Соответственно, «ведьм» стали обвинять в том, что они, собирая на поле закрутки и «отнимая спорынью» у хорошего урожая, насылают на деревню голод и болезни. Иногда ведьм за такую наведенную порчу сжигали, как случилось в 1410 году с двенадцатью «вещими женками» в Пскове после эпидемии коркоты (эрготизма). Или в селе Обуховка в 1745 году, где сожгли женщину, потому что на поле стали появляться закрутки, и крестьяне посчитали, что именно потому подохло много коней (и в этой части своих рассуждений были правы).
Ситуация начала становиться запутанной для крестьянского восприятия, но запрограммированной в своем развитии. Фактически можно различать четыре вида закруток: спорынья непосредственно, последствия ее сбора, закрутка для вызова спорыньи (могла иметь две противоположных цели — вернуть спорынью на поле для спорыньи-счастья или для спорыньи-отравы; и то и другое — симпатическая магия) и ритуальная закрутка (порча, «черная» магия без понимания смысла действия). Закрутки, завитка, спорынья — синонимы в первом значении. Во втором значении: спорынья — плодородие, счастье, удача; закрутка и завитка — магический ритуал, залом.
Изначально залом и «закрутки» появлялись просто как результат сбора закруток на поле (сложно оторвать закрутку, не повредив колос). Появились закрутки — крестьяне радуются: хороший уродился хлеб (спорый). Заметили повитуху, собирающую закрутки — насторожились (урожай отнимает, саму священную суть его, спорынью). Поели хлеба нового урожая — умерли. Те, кто выжил — повитуху сожгли. В другой год увидели закрученные и заломанные колосья — значит, опять ведьма на поле была, закрутки собирала. Поели хлеб — умерли. Те, кто выжил — ведьму обнаружили и сожгли. Опасными стали считаться не сами закрутки, а последствия сбора их знахарками (детьми, любящими есть рожки, наркоманами, стремящимися собрать свежий урожай «счастья» вперед соседей, пока он есть, иначе нечего будет в хлеб запекать) — заломы и «закрутки». И сбоя логики у крестьян тут почти нет: есть «закрутки» на поле — люди болеют и умирают. Нет «закруток» на поле — не ходят там ведьмы (ведуньи, знахарки и прочие сборщики), не закручивают колосья, ибо нет в этот год закруток в урожае, собирать нечего — никто и не болеет. В иной год и знахарки не нужны — проползет по полю условная «двига», привлеченная спорыньей, оставит узкий прожин — можно хватать в деревне любую подозрительную бабу и жечь.
В некоторых местностях спорынье не удалось полностью сакрализоваться — часто урождалась с минимумом галлюциногенных алкалоидов. Только хлеб портила: он и в печи не поднимается, и разваливается, и Никола Угодник в гости не приходит, и ангелы не поют, и настроение после съеденного каравая до небес не взлетает — никакого толку нет, никакой
Историк Катерина Диса, проанализировав 198 связанных с чарами дел в украинских воеводствах, написала работу на основе этих архивных материалов. В данных материалах влияние закруток видно наглядно:
На Левобережной Украине чародейством часто объясняли так называемые закрутки на полях. Найти такую закрутку на своем поле было плохим, зловещим знаком. Считалось, что их завязывают ведьмы для вреда владельцам нивы, а развязать, точнее вырвать колосья с закруткой, мог только тот, кто завязал, или же опытный знахарь. Если это делал человек без соответствующих магических способностей и знания, то после окончания жатвы ожидали великого бедствия и неприятностей: прежде всего верили, что заболеют горе-волшебник и те, кто ел хлеб из этого поля. В 1785 году люди в селе Гатуровка неожиданно заболели какой-то загадочной болезнью: сначала у них отнялись руки и ноги, а потом восемь человек умерло. В рапорте киевскому наместнику было указано, что причиной болезни и смерти стали чары. Среди жертв непонятной недуга была семья Василия Чорнодида, который имел славу колдуна. Как выяснилось, на поле нашли закрутку и Василий заявил, что может ее «ликвидировать», потому что у него есть для этого соответствующая сила. Но когда с той нивы собрали урожай и Васильева семья поела хлеба из нового зерна, все одновременно заболели. А Василий будто сказал односельчанам, что уже ни он, ни его семья не выздоровеют, и они действительно умерли. Вроде бы из-за этой закрутки погибла и семья Ивана Будила. Тела осмотрел образованный врач и объявил, что люди умерли от загадочной болезни, которую он не может классифицировать. Во всех этих документах зачарованность представлена как специфическая болезнь — неожиданная, тяжелая и часто смертельная. К сожалению, не везде есть описание ее симптомов, но несколько более подробных источников мы все-таки имеем. Скажем, в 1700 году у зачарованного Костя Лободзинского из Каменца была специфическая боль, будто он весь пылает изнутри[107].
Описание не оставляет поводов для сомнений, от какой именно «зачарованности» умирали сельские жители. К тому же мы знаем, что как раз в указанном 1785 году по Украине (и одновременно по Европе) действительно прокатилась большая эпидемия эрготизма. Некоторым врачам причина заболевания стала понятна и тогда. Упомянутая «загадочная болезнь» в 1785–1786 гг. охватила также Овидиополь и Хаджибей (Одессу) и была описана штаб-лекарем Остерского уезда Киевского наместничества Яковом Стефановичем-Донцовым. Лекарь представил в 1786 году в медицинскую коллегию сочинение «Примечание о неслыханных и редко бываемых болезнях от употребления неспелого с рожками хлеба», в котором вновь (исследования Шобера были к тому времени давно забыты, гангренозная форма в России проявлялась реже, а злая корча воспринималась как другая болезнь) правильно определил этиологию заболевания. Но коллегия поначалу отнеслась к выводам лекаря об отравлении спорыньей недоверчиво (хотя на рожки указывали и другие полковые лекари). Лишь в 1797 году дополненный вариант работы под названием «Описание о перемежающихся корчах в Малой России 1785 и 1786 годов бывших, от которых члены почернев отпадают» был напечатан, а Стефановичу-Донцову присуждена степень доктора медицины[108].
Кроме порчи погоды и скота, ведьме может приписываться порча полей, здоровья, людей. Обычно ведьма «портит» поле, делая «заломы и закрутки»: заламывая и связывая, скручивая стебли, прижимая колосья к земле, она «связывает плодородие», препятствует созреванию злаков и губит урожай. По поверьям, если ведьма делает в поле залом или прожин, пережин (прожинает полосу), то нечистая сила начинает таскать зерна с этого поля в закрома ведьмы (Яросл., Тульск., Орл. и др.). «От пережина жнива черненькая делается, — рассказывали владимирские крестьяне, — пережины бывают в конце цвета ржи. Поэтому, подходя жать, подмечали, нет ли на полосе «спаленных колосьев»[109].
Здесь уже видно, что крестьяне (защищая спорынью или уже просто путая) стали приписывать ведьмам поражение поля другими вредителями: «черненькая жнива», «спаленные колосья» — это, очевидно, головня. И вот она, действительно, губит урожай. То есть, как и ведьмы — отнимает от урожая спорынью.
Отнять у хлѣба спорынью значитъ: отнять, уничтожить урожай и произвести голодъ. Такое дѣйствіе естественно стало представляться самымъ ужаснымъ грѣхомъ. На Украйнѣ до сихъ поръ вѣрятъ, что вѣдьма можетъ задерживать дожди и производить неурожай. Какое пространство земли въ силахъ она обнять своимъ взоромъ, на такое можетъ наслать голодъ и моръ, на такомъ пространствѣ можетъ отнять у коровъ молоко: сближеніе многозначительное! Съ отнятіемъ у хлѣба стихъ тѣсно связываетъ преданіе о заломѣ ржи. Въ южной Россіи передъ жатвою женщины съ пѣснями отправляются въ поле; одна изъ нихъ, взявши горсть колосьевъ на корнѣ, завиваетъ ихъ узломъ и перегибаетъ или заламываетъ ихъ, при чемъ другія поютъ пѣсню на завиваніе вѣнковъ. Послѣ этого уже рука лиходѣя и колдуна не можетъ испортить хлѣба[110].
Мор и пропажу молока у коров Афанасьев называет «многозначительным сближением» не потому, что он догадывался о реальной причине: молоко у коров пропадало от той же спорыньи, производные алкалоидов которой тормозят секрецию гормона пролактина, нарушая лактацию. Но первые диссертации на тему влияния спорыньи на лактацию появятся в России только двумя десятилетиями позже, да и саму спорынью Афанасьев понимал не буквально. Поэтому ему пришлось в другой книге фантазировать, притягивая за уши очередные «ягели»: «Сопоставленiе рядомъ отнятiя у коровъ молока, а у хлѣба спорыньи звучитъ, какъ отголосокъ глубокой старины, которая подъ молокомъ разумѣла плодородящiе дожди»[111]. А в «завивании венков» из колосьев можно увидеть обычное проявление симпатической (гомеопатической) народной магии. Если закруток (спорыньи) в поле нет, то их можно призвать магически, то есть подобием. И заблаговременно защитить от закруток «злых» колдунов. Или наоборот — в разных областях крестьяне могли иметь противоположенное объяснение ритуала. Где-то могли и от спорыньи защищаться таким магическим образом (там, где понимали ее вред). В других же местах «закрутки» (не непосредственно спорынья, а «колдовская закрутка», «завиток», залом) стали считаться действиями «злых» ведьм и колдунов, которые таким образом хотят лишить урожай спорыньи. Поэтому магическим противодействие этим «закруткам» будет, соответственно, их «раскрутка» или «развод». Такой «залом или закрут хлеба на корню» Владимир Даль считал обычным суеверием о злом знахаре:
Злой знахарь берет в руку горсть стеблей хлебных и, произнося заклятие на хозяина этой нивы, ломает хлеб в правую сторону, а закручивает его в левую. Обычно в самом узле залома находят немного золы, которая берется из печи того же хозяина. Иногда под закрут кладут, кроме золы, также соль, землю с кладбища, яичную скорлупу, распаренные хлебные зерна, уголь. Закрут может быть разведен только хорошим знахарем. В противном случае хозяина нивы постигнет всякое бедствие: домовины вымрут, дом сгорит, скот падет и прочее. В особенности опасно сорвать или скосить закрут, если его во время недосмотрят и это сделается, то беда неотвратима[112].
Даль обращает внимание на то, что «эту штуку злого знахаря, делаемую из мести, не должно смешивать с заломом травы, для заговора червей» (нет, вышеописанная двига здесь ни при чем). Залом жита — это та же «закрутка» (только колосья еще и сломаны), но это слово не имеет двойного значения (в отличие от спорыньи, завитки, закрутки). Если речь идет о заломе, то именно о колдовском, как в 1666 году, когда мельник подал в суд «на какую-то Арину, что она якобы „умѣла зъ своего знахарства жита заламоваты“, и называлъ ее вѣдьмою»[113]. В некоторых областях залом стал считаться сильнее «закрутки».
С закрутками также связан ряд ритуалов с куклами (изначально — просто другое название магической закрутки в некоторых областях: «То же колдовство, въ орлов., называется куклы: это тоже колосья ржи или овса, особеннымъ образомъ завязанные съ лѣвой руки на правую; они дѣлаются колдунами на чью-нибудь голову, или на чей-нибудь скотъ или хлѣбъ: кто сниметъ куклу, тотъ будто бы умретъ»[114]). В Псковской губернии из спорышей делали куклу-спорынью. Из них же сплетали «бороду», посвященную святым Косме и Дамиану (скорее все же случайное совпадение со святыми, и без того связанными со спорыньей[115]). Завивание бород отразилось в жнивных песнях:
К числу «бородных» относятся и песни о «спорыше (спорынье)», исполняемые после завивания последних колосьев:
Усё лета спарыня
З намi на нiвушке была
А сягоння спарыня
Мы сарвалi з карня[116].
Спорыш здесь обычно трактуется фольклористами как «сдвоенный колос» — спорынью попытались нагрузить третьим значением. То ли исследователи сильно оторвались от народа, то ли народ и в самом деле уже забыл, для чего сажали в поле спорынью, и создал карго-ритуал, но известный этнограф Зеленин так и записал: «Как правило, к высеваемым семенам добавляют в магических целях „особое“ зерно… Далее добавляют зерна так называемого спорыша (иначе — спорынья, житная матка), то есть стеблей ржи или пшеницы с двумя или с большим количеством колосьев»[117]. Однако можно предположить, что «сдвоенный колос» означал колос «сдвоенной природы» — колос со спорыньей. Дело в том, что на Урале и в Украине уже давно понимали: спорынья по своей природе чужеродна ржи. Поэтому рожки спорыньи называли «кукушками», что можно увидеть в любой энциклопедии XIX века[118]. А это к тому же дает нам повод присмотреться более внимательно и к другому обряду, с вышеописанными, по мнению фольклористов, не связанным — похоронам кукушки. Обряд сопровождался похоронным шествием, оплакиванием кукушки. «Кукушка» — это антропоморфная ритуальная кукла (закрутка) из растительного материала. Согласно брянскому фольклору, хоронили ее во ржи: «прячем кукушечку, заносим в рожь и прячем ее там, закапываем»[119]. Чем этот ритуал мог быть изначально, до того как его смысл был утерян за давностью лет?
Параллельно с магическими закрутками продолжали существовать и изначальные (рожки спорыньи), но в некоторых областях считалось, что их тоже насылают колдуны (где описываются закрутки-рожки, а где магические закрутки — определить не всегда просто):
В средние века в Украине существовало поверье, будто бы ведьмы и колдуны портят урожай, делая «закрутки» на колосьях. Крестьяне также знали, что тот, кто осмелится собрать зерно с «околдованного» поля, обречен на скорую гибель. Понимание опасности употребления в пищу «закруток» (рожков спорыньи) является весьма прогрессивным для того времени. Одно из первых упоминаний о заражении злаков спорыньей в Украине датируется 1627 г., когда некто Ясько Кошин подал в суд на своего соседа Юхима Любичанина, который, якобы, различными способами пытался околдовать его, в том числе делал «закрутки» на колосьях ржи. В 1765 г. житель с. Годуновки Алексей Литвин обнаружил «закрутки» на ржи на своем поле. Испугавшись проклятия, он хотел было отказаться от уборки урожая, но, во избежание голодной смерти своей семьи, решил обратиться за помощью к жительнице соседнего села Мотре, которую считали специалистом по «раскручиванию» «закруток». Однако умение Мотри оказалось неэффективным. Отведав свежеиспеченного ржаного хлеба, родственники Алексея заболели, а дети погибли[120].
В данном случае видно появление «антиведьм» — специалистов по «раскручиванию» закруток. В этом варианте суеверия магические закрутки — зло, но и бороться с ними необходимо теми же закрутками (или раскрутками). Имело значение, в какую сторону (с какой руки) закручивать. Залом же можно было сжечь. Для этого заломанные колосья замазывали в печь или подвешивали в печной трубе, чтобы изготовитель залома был сожжен жаром и иссушен дымом — симпатическая магия пошла на второй круг. Подобный подход стали практиковать те же ведьмы и колдуны, а также священники: «Уничтожить залом мог колдун, сжигавший его или топивший. Приглашали для этой цели и священников, служивших в поле молебны»[121].
Но для появления «антиведьм» нужен спрос на их услуги, а это значит, что отношение к сакральной спорынье постепенно меняется. Общество готовится спонтанно разделиться на два лагеря — традиционных наркоманов и тех, кто вред спорыньи начнет осознавать. Это еще не явно заметно, ведь уничтожающий залом колдун борется против «злой» ведьмы, которая этот залом или «закрут» сотворила для «отнятия спорыньи» у хлеба. Таким образом «добрый» колдун или священник, наоборот, «возвращают спорынью» урожаю. То есть на магическом плане поддерживают наркотизацию населения. А в реальности, вместо того, чтобы обратиться за помощью к властям по обмену ядовитой ржи на хорошую (в XIX веке власти этим занимались во время эпидемий, хотя и с сомнительным эффектом), за небольшую мзду проводит бессмысленный ритуал, чем способствуют вымиранию своих односельчан или своей паствы. Впрочем, если на поле обнаруживалась закрутка, а по близости не находилось священника или колдуна, то всегда можно было отворожить зловредную ведьму истинно народным, хотя и не слишком магическим методом:
Не менѣе важный вредъ хлѣбу, по общему предразсудку, причиняли такъ называемые завитки (клочекъ ржи среди нивы, скрученный въ узелъ). Такъ, напримѣръ, въ 1723 году въ селѣ Мошкахъ, около Овруча, дворявки Люба и Анастасiя Мошковскiя заподозрѣны были своимъ односельцемъ, дворяниномъ Ильею Духовскимъ, въ томъ, что онѣ занимаются чародѣйствомъ и дѣлаютъ завитки. Когда же завитка оказалась на нивѣ Никона Мошковскаго, то Духовскiй взялся отворожить ее и, съ этою цѣлью, встрѣтивъ Любу Мошковскую, удариль ее въ грудь на-отмашь такъ сильно, что опрокинулъ ее ударомъ на землю[122].
Заметим, что эти завитки в Овруче (Житомирская область нынешней Украины) в данном случае появились в 1723 году, на следующий год после эпидемии эрготизма во время персидского похода Петра I и одновременной эпидемии в Европе. Участники этнографической экспедиции конца XIX века, которые приводят данную запись из Овручской городской книги, считают эти завитки априорно колдовскими, хотя о каких именно завитках шла речь, определить невозможно (судя по году, о вполне «натуральных»). В этом же XIX веке наступает перелом, когда в народном сознании «спорынья-счастье» и «спорынья-рожки» начинают разделяться — наблюдения за частыми эпидемиями и постоянная разъяснительная работа властей и врачей все-таки вырабатывает у крестьян некоторых деревень (но далеко не всех, по разному в различных регионах) понимание опасности спорыньи. Правда, уничтожать такой урожай крестьяне все равно бы не стали, они могли только пытаться продать его в соседнюю деревню или в город, так что отравленное зерно в любом случае всегда находило свои жертвы:
…въ 1885 и 1886 годахъ я наблюдалъ отдѣльные случаи заболѣванія рафаніею, на которую приходится смотрѣть, какъ на болѣзнь, свойственную этой мѣстности; и дѣйствительно, крестьяне знакомы издавна съ этою болѣзнью, хорошо знаютъ причину ея и какъ только замѣчаютъ обильный урожай спорыньи, то стараются поскорѣе сбыть хлѣбъ въ видѣ муки на сторону, между прочимъ также и въ Кiевъ, какъ ближайший крупный рынокъ; такъ, въ 1880 году въ Кiевѣ наблюдалась рафанiя, обязанная своимъ появленiемъ сбыту хлѣба съ спорыньей изъ с. Вишенки, остерскаго уѣзда[123].
На Ярославщине даже при обезвреживании залома урожай уже считался испорченным, и его не брали для домашнего употребления, а старались сбыть на сторону. И это было со стороны крестьян разумно — такой урожай опасен (моральный аспект действия «накорми ядом соседа» нас тут не интересует — да и не изменилось с тех пор ничего, только метод теперь чаще действует на уровне стран, а не отдельных деревень). Насколько хорошо эта опасность осознавалась крестьянами, а насколько это действие (когда-то кем-то логично предложенное) уже стало ритуалом — другой вопрос (любая рациональная мысль в архаичном обществе обречена выродиться в ритуал или стать частью культа).
Колдовские закрутки (уже почти потерявшие в народном сознании связь со спорыньей) часто упоминаются в художественной литературе. Что они изначально обозначали, никто уже давно не понимает. Писатель Владимир Короленко родился в Житомире и хорошо знал о распространенных (особенно в Полесье) колдовских «закрутах», он упоминал о них в рассказе «Глушь», где православный священник отец Ферапонт развязывает «закруты» на хлебной ниве, ничуть не смущаясь исполнением этого «языческого» обряда — обряда, который сам же охарактеризовал как «плод суеверия и невежества». В рассказе Короленко «В дурном обществе» тем же занимается колдун Тыбурций:
Вследствие окружавшей Тыбурция тайны, в числе других профессий ему приписывали также отличные сведения по части колдовского искусства. Если на полях, примыкавших волнующимся морем к последним лачугам предместья, появлялись вдруг колдовские «закруты», то никто не мог вырвать их с большею безопасностью для себя и жнецов, как пан Тыбурций[124].
При этом реального физического действия закруток Короленко не знал. И когда столкнулся с неким загадочным явлением в глухой вятской деревне — предположить, что же именно случилось, не смог. Зато классик литературы оставил нам описание того, что мы вполне можем посчитать эрготинным психозом.
Глава 6
Трагедия лесной глуши
— Это превосходит мое искусство, — сказал доктор Спорынья, выпрямившись после долгого и молчаливого прослушивания пульса.
Российская просвещенная публика XIX века, взахлеб зачитывающаяся романами Джеймса Фенимора Купера, так и не узнала, что среди его героев есть не только Чингачгуки Большие змеи, Длинные Карабины и Кожаные Чулки, но и Доктор Спорынья (роман «Долина Виш Тон Виш» переведен тогда не был). В XIX веке баночки со спорыньей продавалась во всех аптеках, лекарство широко рекламировалось врачами. Если бы Купер писал свои романы в XX веке, то это бы был Доктор Аспирин. Явно сатирический персонаж «добрейший доктор Спорынья», возникающий во второй части романа и действующий «с находчивостью, столь часто практикуемой в благословенных заведениях, упомянутых нами, когда логика не управляет практикой, а подлаживается под нее», вполне вписывается в ряд других невежественных эскулапов Купера.
Впрочем, методы лечения, практикуемые реальными, а не сатирическими врачами XIX века, с современной точки зрения отличались не сильно. Отравившихся спорыньей крестьян лечили в лучшем случае небольшими кровопусканиями, приставлением пиявок и настойкой бузинных цветов[125]. Поэтому писатель Короленко, пытающийся вылечить заболевшего касторовым маслом (с сожалением, что у него не нашлось под рукой хинина) — это далеко не худший вариант.
Весной 1879 года по подозрению в революционной деятельности Короленко был выслан в Глазов Вятской губернии. Позже он попадает в почти отрезанную от внешнего мира русско-пермскую деревню Березовские Починки (ныне — деревня Ванино) на северо-восточной окраине Глазовского уезда. Там Короленко сталкивается с коллективным психозом местных жителей. Семья в деревне «видит» таинственную «лихоманку», которая якобы приходит искушать Якова и не дает ему спать с собственной женой. Причем это не единственная семья в деревне, куда повадилась ходить лихоманка. «В увлекательной правдивой картине описывает Короленко проявление деревенского коллективного психоза, трагедию лесной глуши. Эта глава является одним из лучших созданий Короленко», — так в 1922 году охарактеризовал этот сюжет, вошедший в «Историю моего современника», саратовский этнограф и фольклорист профессор Борис Соколов[126].
Слышит приход «лихоманки» вся семья, чему Короленко не верит. «Ты вот баешь, Володимер, будто нет ее… Напрасно… Да ведь не один Яков, все мы ее слышим». Жена Якова рыдает в истерике: «„А это он с нею, с проклятущею, спутался“… И опять взрыв истерического плача заглушил ее слова, прорываясь порой почти кликушескими восклицаниями». Старуха пытается Короленко убедить:
Ее большие глаза смотрели на меня пристально и неподвижно, но голос был ровен, точно она рассказывает самые обыкновенные вещи…
— Потом, слышь, скрыпнет дверью, входит в избу… Потом на полати полезет, подваливатся к Якову…
— Да что вы мне рассказываете!.. — крикнул я невольно.
— Истинная правда — вот те крест. Потом, слышим, начинает он ее целовать… И дверь пробовали запирать… Ей ничего, и запор не берет. И слышь — не видно никого, а только слышно… Кого хошь спроси.
В это время Ефим слез с печи и подошел к нам. Поражавшее меня в его лице выражение угнетенности и скорби теперь было особенно сильно. Темно-синие детские глаза глядели с наивной трогательной печалью.
— Верно, — подтвердил он. — И я чую… Да не то что я — все чуют, вся семья.
Мне осталось только предположить, что вся эта семья переживает то, что мы по-книжному называем коллективной галлюцинацией[127].
Заканчивается история смертью Якова при живописных плясках с серпами и ножами:
Вдруг Яков выпустил мою руку и весь рванулся.
— Вот она, пришла за мной!.. — крикнул он испуганным и диким голосом.
Я невольно оглянулся и вздрогнул. За мной стояла женская фигура, рисуясь на светлом фоне резко очерченным силуэтом. Я не сразу узнал Алену, подошедшую тихо к постели. Старуха тоже кинулась к сыну.
— Что ты, что ты! Ай не узнал родную жену… Но глаза Якова стали совершенно безумными. Он, видимо, ничего уже не понимал и был весь во власти завладевшего им образа. Лицо его исказилось. Скошенные глаза блуждали и сверкали белками. Сильно рванувшись, он протянул руку к косе, но я сразу уперся руками в его плечи, отвалил его на подушку и старался держать его в этом положении.
— Зарублю… посеку… — бормотал он сквозь стиснутые зубы.
Я напрягал все силы, понимая, что если безумный овладеет косой, то может произойти какое-нибудь страшное дело. Между нами началась борьба. Я все время налегал на его плечи, не давая ему подняться. Он шарил руками кругом, стараясь захватить со стены серп или косу. Я хотел сказать кому-нибудь, чтобы убрали косу, но, оглянувшись, увидел себя в центре какого-то повального безумия. В избе водворился настоящий шабаш. Все члены семьи, особенно женщины, похватав заготовленные в стенах орудия, размахивали ими как сумасшедшие в надежде убить невидимую «лихоманку». Даже девушка-подросток, сверкая в исступлении своими черными глазами на побледневшем лице, вертелась на середине избы, размахивая серпом. Только старуха мать, видимо, не потеряла головы и могла еще рассуждать. Я увидел ее около себя: она тоже держала в руке большой нож-косарь и колола им в воздухе с таким расчетом, чтобы ранить лихоманку, когда она захочет навалиться на Якова. Лицо ее было скорбно, но спокойно, как у человека, сосредоточившего внимание на одной трудной задаче. Старик сидел беспомощно на лавке, килачи забились в угол у печки.
Мне удалось совершенно овладеть Яковом, и я чувствовал, что не дам ему подняться. Глаза его теперь смотрели как-то покорно и неподвижно…
— Пришла, пришла!..
Этот крик вырвался у Ефимихи сосредоточенно и печально, и она стала колоть и рубить воздух у самых ног Якова. Ей на помощь кинулась Алена с искаженным злобой лицом.
— Что вы, безумные! — крикнул я. — Видите: больной успокаивается.
— Ай ты не видишь, Володимер? — прозвучал надо мной печальный голос матери.
Я взглянул пристально в лицо Якова, и дрожь прошла у меня по телу. Глаза его уставились в пространство с странным выражением истомы и безнадежности. Все тело ритмически двигалось под моими руками, из груди вылетали такие же ритмические, прерывистые вздохи… Он походил на человека в любовном экстазе.
Я все еще растерянно держал его за плечи и почувствовал, что рубашка его стала вся мокрая. Он сделал еще несколько движений, все слабее и слабее…
— Ну вот ему лучше, — сказал я.
— Кончается, — сказала мать.
Что это она говорит?.. Не может быть. Это безумие, подумал я, но через некоторое время заметил, что, пылавшее прежде жаром, тело Якова начинает холодеть у меня в руках. Лицо его странно и быстро успокаивалось, и через некоторое время на него точно кто накинул покров полного спокойствия… Я взял его за руку. Она была холодна…
Алена завыла.
Обычно такие психозы трудно связать с каким-нибудь внешним фактором, хотя подобное «набрасывание с топором» вследствие эрготизма было зафиксировано в следственных делах XIX века[128]. Однако в случае вышеописанного рассказа Короленко мы имеем несколько подсказок. Психоз произошел в русско-пермяцких Березовских Починках, а отношение пермяков к спорынье всегда было сугубо положительным, в ее вред они совершенно не верили. То есть очищать от нее хлеб им бы и в голову не пришло: спорынья оставалась в XIX веке для них сакральной, даже при переезде в новый дом существовали обряды сохранения спорыньи, чтобы уезжающие не забрали ее с собой:
Остающаяся семья, боясь, чтобы спорина въ хлѣбѣ и во всемъ другомъ не перешла въ новый домъ, принимаеть для этого свои предупредительныя мѣры: она надѣваетъ на себя шубы, предварительно вывернувъ ихъ наружу шерстью; на руки одѣваютъ теплыя шубницы (рукавицы), а на голову шапку. Разряженная такимъ образомъ семья сидитъ на лавкахъ и не встаетъ съ нихъ, пока выселяющiеся не выселятся совсѣмъ[129].
Естественно, та же спорынья использовалась для абортов — «не только дѣвушками, но и тѣми бабами, которымъ надоело рожать». Пресловутые «зерна чернушки» пермяки употребляли в любом виде: «Въ почетѣ также спорынья. Ее ѣдятъ прямо въ зернѣ или же толкугь и пьютъ въ видѣ порошка. Въ послѣднемъ случаѣ чаще всего ее пьютъ въ брагѣ»[130]. Разницы между спорыньей и «спорыньей» в мистическом сознании не существует. Результаты сохранения «спорыньи в доме и в хлебе» были соответствующие — в конце того же XIX века «Русские ведомости» писали:
В Соликамский уезд земством были командированы два агронома для организации мер борьбы против распространившейся среди местного населения «злой корчи», вызываемой употреблением в пищу ржаного хлеба с примесью спорыньи. Из донесений этих лиц видно, что они натолкнулись на совершенно новые препятствия к успешному ведению борьбы, являющийся продуктом невежества пермяков-инородцев: последние решительно не хотят признавать спорынью за причину бедствия; спорынья, по их словам, никому не вредит, а напротив, от нее хлеб делается белее и лучше; болеют, — говорят пермяки, — только от краденного хлеба; кто украл хлеб и поел его, того непременно «скорчит»[131].
В Березовские починки Короленко попал осенью, в самом конце октября, в январе он уже оттуда уедет (то есть в самое время для проявления максимума действия «волшебного хлеба»). Лихоманка, по словам Якова, «пришла к нему и запретила жить с женой» за три месяца до описываемых событий, то есть сразу после уборки урожая. Эпидемии «злой корчи» в 1879 году шли одновременно в Германии и в России[132], в то же время психические эпидемии (по Чижевскому) шли в Тоскане и в Ирландии, годом раньше — эпидемии бесоодержимости в Ундине и Вециньи. И мы имеем прямую подсказку от Короленко, который логично заинтересовался, что же именно ел Яков до приступа (хотя никаких выводов из ответа не сделал):
— А чем кормили Якова? — спросил я.
— Да чем кормили!.. Все будто здоров был. Есть запросил. Поесть, бает, больно охота мне. Налила старуха квасу-те, хлеба накрошила, да хрену… Больно охоч он до квасу с хреном. Чашки три, гляди, опростал. А стало вечереть, тут его и схватило пуще вчерашнего.
Хлеб и квас. Хлеб и «жидкий хлеб». Теперь мы знаем, что не только сам хлеб, но и напитки (пиво, квас, самогон) при заражении зерна могут быть смертельно опасны, что неоднократно отмечалось врачами во время эпидемий как в XIX веке, так и в советское время. И хлеб отдельно, и напитки из него, а тем более все это вместе — могли вызывать эрготинные психозы с чувством тревоги, беспокойства, страха, помрачением сознания (сумеречное состояние, делирий), нередко (но не обязательно) сопровождаемые «злой корчей».
Происходило это «въ 1879 г., когда саранча опустошала нѣкоторыя мѣстности Закавказья»[133].
В декабре 1889 года, десять лет спустя после описанного им случая деревенского психоза, Короленко познакомился с Горьким. В это время сам Горький пребывал в довольно странном психическом состоянии, которое вполне могло напомнить Короленко его рассказ о «невидимой лихоманке». Признался ли тогда Горький Короленко — которого он позже будет называть своим учителем — в своих проблемах, рассказал ли о своих регулярных кошмарах и видениях? Вряд ли. Но позже, когда Короленко уже умрет, Горький в очерке «О вреде философии» расскажет нам о своих странных галлюцинациях того периода.
Глава 7
Окрыленная нога верблюда
«Максим Горький» — псевдоним, который взял себе Алексей Максимович Пешков, — много говорит о писателе. Имя «Максим», взятое писателем в память об отце, в то же время выражает его декларируемый максимализм. «Горький» — потому что рассказывает горькую правду о горькой жизни. Значит ли это, что свою задачу писатель видит в том, чтобы с бескомпромиссным максимализмом говорить читателю горькую правду?
Пелагея Ивановна всплеснула руками и молвила:
— Вообразите, доктор! Он все десять порошков хинину съел сразу!
В искусстве и в литературе прошлых эпох отражается множество явлений, понятных современникам, но забытых нами. Мы их либо игнорируем (защитная реакция от непонятного), либо выдумываем оторванные от реальности интерпретации (особенно любят этим заниматься искусствоведы). То, что описано ниже, можно посчитать как раз такой «неверной интерпретацией». Или возможной реконструкцией событий. Это, собственно, не важно — люди всегда соглашаются только с тем, с чем подсознательно готовы согласиться. Но не обращать внимания на этот эпизод нельзя: не зря им периодически интересуются психиатры, хотя понять истоки психоза им так и не удалось. Рассмотрим один яркий трип, описанный в литературе, однако нарочито игнорируемый литературными критиками:
Я видел нечто неописуемо страшное: внутри огромной, бездонной чаши, опрокинутой на-бок, носятся уши, глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напоминая медведя, шевелятся корни деревьев, точно огромные пауки, а ветки и листья живут отдельно от них; летают разноцветные крылья, и немо смотрят на меня безглазые морды огромных быков, а круглые глаза их испуганно прыгают над ними; вот бежит окрыленная нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется рогатая голова совы, — вся видимая мною внутренность чаши заполнена вихревым движением отдельных членов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом иронически безобразно.
В этом хаосе мрачной разобщенности, в немом вихре изорванных тел, величественно движутся, противоборствуя друг другу, Ненависть и Любовь, неразличимо подобные одна другой, от них изливается призрачное, голубоватое сияние, напоминая о зимнем небе в солнечный день, и освещает все движущееся мертвенно-однотонным светом[134].
Это обсуждение картины Босха или Брейгеля? Цитата из жития св. Антония? Отрывок из книги принявшего ЛСД-25 Альберта Хофманна? Нет, это собственноручное описание трипа Максима Горького из его очерка «О вреде философии», впервые напечатанного в 1923 году. Название этого очерка — иронический эвфемизм, который может скрыть подтекст только от литературоведов. Сам Горький, конечно, понимал, что его состояние было вызвано вовсе не изучением философии per se. «О вреде черного хлеба с хинином» — вот подразумеваемое настоящее название данного рассказа.
Описанная Горьким серия «бэд трипов» еще в 20-х годах привлекла внимание приглашенного работать в СССР Анатолием Луначарским швейцарского психиатра Ивана Галанта (чьим именем до недавнего времени называлась хабаровская городская психбольница). Галант написал несколько статей о психическом заболевании писателя и даже хотел ввести в психиатрию специальный термин «делирий Горького». Профессора Галанта понять можно — какой психиатр устоял бы от искушения разобраться с таким описанием психического состояния будущего «буревестника революции»:
А предо мною все плавали оторванные руки, печальные чьи-то глаза… Я остался с тревожным хаосом в голове, с возмущенной душой, а через несколько дней почувствовал, что мозг мой плавится и кипит, рождая странные мысли, фантастические видения и картины. Чувство тоски, высасывающей жизнь, охватило меня, и я стал бояться безумия…
Жуткие ночи переживал я. Сидишь, бывало, на «Откосе», глядя в мутную даль заволжских лугов, в небо, осыпанное золотой пылью звезд и — вдруг начинаешь ждать, что вот сейчас, в ночной синеве небес, явится круглое, черное пятно, как отверстие бездонного колодца. А из него высунется огненный палец и погрозит мне. Или — по небу, сметая и гася звезды, проползет толстая серая змея в ледяной чешуе и навсегда оставит за собою непроницаемую каменную тьму и тишину. Казалось возможным, что все звезды млечного пути сольются в огненную реку, и вот — сейчас она низринется на землю.
Вдруг, на месте Волги, разевала серую пасть бездонная щель, и в нее отовсюду сбегались, играя, потоки детей, катились бесконечные вереницы солдат с оркестрами музыки впереди, крестным ходом, текли толпы народа со множеством священников, хоругвей, икон, ехали неисчислимые обозы, шли миллионы мужиков, с палками в руках, котомками за спиной, — все на одно лицо; туда же, в эту щель, всасывались облака, втягивалось небо, колесом катилась изломанная луна и вихрем сыпались звезды, точно медные снежинки.
Я ожидал, что широкая плоскость лугов начнет свертываться в свиток, точно лист бумаги, этот свиток покатится через реку, всосет воду, затем высокий берег реки тоже свернется, как береста или кусок кожи на огне, и, когда все видимое превратится в черный свиток, — чья-то снежно-белая рука возьмет его и унесет.
Из горы, на которой я сидел, могли выйти большие черные люди с медными головами, они тесной толпой идут по воздуху и наполняют мир оглушающим звоном, — от него падают, как срезанные невидимою пилой, деревья, колокольни, разрушаются дома; и вот — все на земле превратилось в столб зеленовато-горящей пыли, осталась только круглая, гладкая пустыня и, посреди — я, один на четыре вечности. Именно — на четыре, я видел эти вечности, — огромные, темно-серые круги тумана или дыма, они медленно вращаются в непроницаемой тьме, почти не отличаясь от нее своим призрачным цветом…
Длинным, двуручным мечом средневекового палача, гибким как бич, я убивал бесчисленное множество людей, они шли ко мне справа и слева, мужчины и женщины, все нагие; шли молча, склонив головы, покорно вытягивая шеи. Сзади меня стояло неведомое существо, и это его волей я убивал, а оно дышало в мозг мне холодными иглами.
Ко мне подходила голая женщина на птичьих лапах вместо ступней ног, из ее грудей исходили золотые лучи; вот она вылила на голову мне пригоршни жгучего масла, и, вспыхнув точно клок ваты, я исчезал.
«Нигде в психиатрической литературе, и в литературе вообще не найдем мы такого типичного, удачного описания лихорадочного делирия. Описанный Горьким лихорадочный делирий до того типичен и поучителен для психиатра, что он должен остаться в психиатрии под ярлыком:
Профессор, впрочем, подошел к разгадке довольно близко. Он не воспринял всерьез название рассказа (Галант все же не литературовед, а психиатр).
Судя по заглавию очерка: «О вреде философии», легко допустить, что Горький обвиняет свое увлечение философией и философскими проблемами в развитии той психической болезни, которою он страдал в 1889/90 годах, и мы имели бы перед собой своего рода «morbus philosophicus». Однако вряд ли Горький сам верил тому, что философия его сделала душевнобольным… Вернее думать, что Горький немного подтрунил над самим собой и дал юмористическое выражение тем напрасным усилиям разрешить неразрешимое (вопрос возникновения мира), которые утомляли его юный ум. Философией же Горький занимался в то время очень мало, и по собственному его признанию не стал читать «Историю философии», которую он достал. Она ему показалась скучной…[135]
Однако надо заметить, что философия (в прямом смысле) на состояние Горького действительно влияла, давая ему «установку». И философия это была мрачная, давая на выходе лишь «бэд трип». Но концепция влияния «установки» и «обстановки» при приеме психоделиков возникнет только спустя полвека после того, как Галант заинтересовался «делирием Горького», поэтому шансов понять истоки психоза у профессора почти не было. Однако Галант обратил, конечно, внимание на «безумного химика», который обучал Горького философии:
Поделиться книгой: