Помоги проекту - поделись книгой:
Курица топорщилась, квохтала, рвалась из крепких рук мужика и вдруг пропела петухом.
Александр Павлович затуманился и молвил:
— Говорят, что это дурная примета, если курица запоет петухом…
Никто не осмелился возразить. Все стоят молча. Сотский, видя, что все опечалены, осмелел и утешил царя:
— Так-то, если курица, ваше царское величество, а генерал говорит — это
Александр Павлович повел глазами в сторону генерала.
— Петух, петух, ваше величество! — бормотал Хрущов…
Александр Павлович вспыхнул гневом и, металлически чеканя слова, переспросил горяновского управителя:
— Генерал, скажите мне окончательно: курица это или петух?
Совершенно упавшим голосом генерал прохрипел, задыхаясь:
— Курица, ваше величество!
Дурная примета, если курица запоет петухом.
Александр Павлович нахмурился и пошел со двора к своей карете.
III. О генеральше, жестоко напуганной мужиками и спасшейся от них в гардеробе, и о царском форейторе, которого забодал генерал
Лейла услыхала сквозь неистовый колокольный звон церковное пение. Дом Ипата стоял близ церкви.
Оставив Ипата одного, Лейла выбежала, движимая любопытством, на улицу. На паперти духовенство с иконами пело царю встречный стих. Карета ехала по улице к церкви шагом. За нею поодаль оберегаясь от пыли, шла свита, а с нею поникший генерал Хрущов. Лейла подбежала к самой карете и заглянула в лицо Александру Павловичу. Взоры их встретились.
Время, прожитое Лейлой среди цыган, прошло для нее не напрасно. Она переняла у московских цыганок искусство гадать и колдовать и их нехитрые, но действительные приемы, посредством которых они влияют на суеверных людей.
Встретив взгляд Александра Павловича, Лейла дико расхохоталась и, обогнув карету, провела позади ее босой ногою борозду через всю дорогу в глубокой пыли. Александр Павлович велел кучеру остановиться. Лейла со смехом убежала в дом Ипата. Александр Павлович вышел из кареты и смотрел издали на проведенную Лейлой черту. Свита дошла до черты и остановилась в глупой растерянности, не смея переступить борозду, проведенную Лейлой.
— Приведите сюда эту цыганку! — приказал царь, — скажите, чтобы не боялась, ей ничего не будет.
Свитские кинулись в Ипатов дом и привели Лейлу к тому месту, где она провела черту.
— Как тебя зовут? — спросил Александр Павлович.
— Лейлой…
— Не бойся меня, Лейла, и скажи мне правду..
— Я тебя не боюсь…
— А ты знаешь, кто я?
— Да, знаю. — Лейла опять захохотала: — Я и сама ведь «царская дочь».
— Скажи, зачем ты провела эту черту?
— Затем, что неправдой весь свет пройдешь, а назад не вернешься.
— Поясни свои слова, Лейла.
— Тебе назад нет дороги!.. Больше тебе этой дорогой не ездить!
— Так ли это? Правда-ль?
— Если хочешь знать правду, взойди в этот дом…
Лейла указала рукою на дом Ипата.
Александр Павлович последовал за Лейлой по ее указанию. Двор Ипата был загажен и запущен больше, чем все дворы, — негде было ступить ногой. Не слышалось ни мычанья, ни ржанья, ни кудахтанья и блеянья, ни петушиного пенья. Александр Павлович решительно шагнул в распахнутую Лейлой дверь. Из сеней веяло затхлым смрадом. Внутри избы Александр Павлович остановился уничтоженный: отовсюду смотрели грязь, неряшество и нищета. По запачканной сальной столешнице бегали черные тараканы и рыжие прусаки, привлеченные невероятным ароматом жареной курицы, поставленной на стол чьею-то услужливой рукой, пока Лейла выбегала. Было заранее приказано Хрущовым, на тот случай если бы Александр Павлович вздумал зайти еще в чей двор, кроме крайних изб, — немедленно нести туда задами жареную курицу и во-время поставить ее на стол. Мухи облепили курицу сплошной чернотою.
Около Александра Павловича находился сейчас уже второй его адъютант, генерал Бибиков. Саблин, видя явную немилость царя к своему родственнику, стушевался. Генерал Хрущов, увядший и унылый, стоял у притолоки, смятенный ожиданием, что его заметят, позовут и о чем-то либо спросят.
— Что это? Кто это? — спросил Александр Павлович, остановясь над прикрытым холщевой простынею Ипатом. Хозяин дома был, видимо, снова в забытьи; плечи его двигались от глубокого хриплого дыхания.
— Он болен? — отодвигаясь, спросил Александр Павлович.
— Если хочешь знать правду — смотри. — ответила Лейла, срывая со спины Ипата окровавленное покрывало… Оно уже кое-где присохло к ранам и, отрываясь, причиняло боль Ипату. Он громко застонал…
Александр Павлович, взглянув на иссеченное, истекающее кровью тело, закрыл глаза рукою и поспешно вышел из избы.
На крыльце Александр Павлович приостановился и приказал Бибикову:
— Андрей Павлович, запиши в дорожный журнал: воля моя — чтобы цыганку эту никто не трогал и чтоб заботились о ней, ты мне о ней еще напомни.
Со двора Ипата Александр Павлович прошел к церкви, морщась от оглушительного перезвона: звонари, зная, что царь глухой, звонили во-всю Ивановскую.
Толпу — старожилов и новопоселенцев сотские и десятские, управленские егеря и конюшие сдерживали поодаль. Посещение царем Ипатовой избы было видно всем издали. Крестьяне и питомцы поняли, что Лейла жаловалась царю за себя и за Ипата, и не хотели от нее в этом отстать. Прорвав оцепенение, народ сбегался к церкви. Когда Александр Павлович вышел оттуда, поднялся опять вопль и плач, но уже никто не вставал на колени; теснясь и толкаясь, толпа стремилась к царю. Александр Павлович остановился на верхней ступени в ожидании, что ему очистят дорогу к карете.
В это время к нему приблизилась нарядно одетая жена Хрущова. Она находилась в церкви, предполагая, что будет представлена братом царю. Сумрачный вид Александра Павловича, убитый вид мужа, его упорное молчание, угрюмое невнимание Саблина — все это встревожило Хрущову.
— Что служилось? Скажите же рада бога? — обратилась Софья Алексеевна Хрущева к Саблину.
— Все пропало. Курица погубила Дмитрия Александровича!
— Какая курица? Что за вздор!..
— Ты, ты — курица!.. — прошипел Хрущов на жену: — Послушался я, олух, твоих советов: «хлеб-соль, зажарим гуся, зажарим курицу!» Туда же с куриными мозгами! Эх, матушка!
Хрущова, еще не зная, в чем дело, решилась спасти мужа. Она не знала иного средства, как упасть на колени перед Александром Павловичем.
— Что вам нужно, сударыня, встаньте, — произнес Александр Павлович, делая вид, что хочет поднять даму. Хрущову подхватили под руки Бибиков и Саблин с двух сторон и поставили на ноги.
Толпа у паперти притихла.
— Говорите!
— Ваше величество! Мой муж никого не тронул пальцем, мужики наговаривают на него напрасно…
— Это дело вашего мужа, сударыня…
— Ваше величество! Я хочу разделить его вину, если она есть… Он так заботился о них…
— Врет, курва! — громко выкрикнул кто-то из толпы.
Александр Павлович отвернулся от Хрущовой и нерешительно начал спускаться вниз к карете. Сотские и егеря с трудом пробили дорогу в толпе; царь, изменяя своей горделивой осанке, юркнул в карету, как полевая мышь в нору.
Кучер погнал коней. Мужики падали, цепляясь за колеса, хватая под уздцы лошадей, и гнались за каретой с криком и свистом. Между опекунскими егерями и питомцами поднялась драка. Не проехав так и полверсты, карете пришлось остановиться. Александр Павлович вышел из кареты. Толпа сгрудилась и затихла.
— Дайте мне одного, с кем бы я мог говорить, а прочие все молчите.
Из толпы выпихнули древнего старожила..
— Я вижу, вы чем-то недовольны. Скажи мне, старик, ведь, ты барский, а не питомец?
— Точно, барский!
— За кем же лучше жить: за мною или за барином?
— За барином, милый, жить было куда способней, чем за тобой.
— Почему?
— Да там мы работали три дня в неделю, а теперь мы не видим и праздников: и на казну работай и на этих вот рукосуев работай. Нагнали к нам неспособного народу, зовут себя «царскими детьми», да чай поди, где тебе столько наплодить? Чьи они дети — прах их знает, а мы и на них работай и на управителя работай. Замаялись в корень… Возьмем генеральшу…
— Говори короче! — нетерпеливо сказал Александр Павлович.
— Я могу и вовсе помолчать. Ты спрашиваешь, да и мир велит, вот я и говорю. А ты не ленись, выслушай. А не то я и замолчу.
Обиженный старик замолк.
— Говори, Андрон. Все высказывай, — зашумели из толпы.
— Ну, говори, старик, — покоряясь неизбежной участи, согласится Александр Павлович: — говори все до конца.
— Так слушай и не сбивай… Замаяли, говорю тебе, нас: себе нет времени ни посеять, ни убрать. А «бык» нас сечет и за дело и без дела…
— Кто же это бык?
— А вон он позадь тебя стоит — управитель наш опекунский: прозванье его «генерал Хрущов», а наши бабы его «быком» зовут, не иначе!
— За что же?
— Да истинно он бык. С супругой своей обязанность исполняет, а питомкам тоже нет от него покою. Придет в избу, «царского сына» по щекам — «пошел вин!» Товарища и товарку тоже коленкой; малолеток за уши, а сам и располагается в дому за хозяина…
— Довольно! — остановит Александр Павлович старика и, обратись к толпе, крикнул:
— Хорошо! Я разберу, дети, это дело! Ступайте теперь по домам… Вы, генерал, — обратился Александр Павлович к Хрущову, — поедете за мной, а ты, Саблин, из города вернешься сюда и разберешь все подробно.
Провожаемый нестройными криками толпы поезд Александра Павловича выехал за околицу горяновского поселения. Генерал Хрущов, совсем погашенный и унылый, плелся в хвосте поезда на своей тройке; он даже не посмел проститься с женой и знал, что из ближнего города его посадят в тележку с фельдъегерем.
Горяновские поселенцы, видя, что генерала как бы арестовали, праздновали победу. Толпа на улице бушевала: «Наша взяла!..» Явилось вино. Кто-то дал намек: «„Быка“ увезли, а курва осталась. Чего мы смотрим, братцы?»
— Вали, товарищи, в контору — довольно там на нас писали!
Толпа привалила к дому управителя с криками угрозы. Бабы били в ведра и заслоны. Прислуга бежала из дома, оставив все на произвол разъяренной пьяной толпы. В окна полетели камни. Из конторы выкидывали счетные книги и рвали их в клочья. Хрущова долго металась по безлюдным покоям, ища убежища, и в испуге забилась в большой гардеробный шкаф.
Толпа вошла в дом, переломала всю мебель, выбросив обломки вон, зеркала были разбиты вдребезги в первую очередь.
Так бывает всегда при погроме, ибо человеку в ярости нестерпимо видеть свое звериное лицо. Потом принялись уничтожать барскую утварь. Добрались до сундуков и шкафов и в одном из них нашли Хрущову. Генеральша сидела в шкафу, притаясь…
— Ну, крыса, выходи! — крикнул генеральше мужик, хлопая шкафной дверкой… — Эй, братцы! — крикнул мужик: — Гляди, крыса в шкафу сидит…
Генеральша не шевельнулась. Ее взяли и дернули за руку. Она повалилась из шкафа, как кукла.
Народ отпрянул. Генеральша была мертва.
Покинув мертвую там, где ее нашли, толпа поспешно разбежалась. Наступала ночь. С обратным ямщиком пришло известие, что генерал Саблин ведет из города в Горяново военную команду. Народ забился в дома. Ночь накрыла Горяново всепокрывающей тьмой. В поселении никто не спал, но в домах не вздували огня.
Солдатам велено было войти в Горяново тихо и стать около домов у окон и дверей, чтобы никто не мог уйти. Так и поступили. Все Горяново оказалось арестованным. А кто почитал себя особенно виноватым в бунте и погроме, те убежали еще до прихода военной команды и укрылись в лесу и среди болот.
Саблин, обескураженный внезапной смертью своей сестры и все еще не веря очевидности, требовал от опекунского доктора невозможного: чтобы тот привел мертвую в чувство. По внешним признакам доктор определил смерть от разрыва сердца. Вернуть Хрущова было невозможно. Его опасения оказались справедливыми: тотчас по приезде в город, Хрущову был вручен приказ с перечислением в армейскую пехоту и высочайшее повеление следовать немедля к месту новой службы в Дагестан.
Утром Саблин послал вслед Хрущову эстафету с известием о смерти жены. В зале над покойницей при свете восковых свечей дьячок читал псалтырь. Саблин разослал по соседним селам за понятыми, а в городской острог за опытным кузнецом, кандалами и колодками.
Саблин считал, чти искру бунта зажгла Лейла, но не осмелился что-либо против нее предпринять — Александр Павлович стал суеверен и, наверное, надолго запомнит колдунью.
Ранним утром арестованных привели в зал, где на одном столе под образами покоилась Хрущова, а на другом, поставленном посредине, лежали деньги, десяток яблоков, новый шелковый платок и три пары лозовых розог.
Вид гроба, по расчету Саблина, должен был пробудить в бунтовщиках совесть, розги — ужас, а соблазнительные подарки — поощрить к предательству.
Прибывший с военной командой чиновник казенной палаты приступил к следствию в присутствии генерала Саблина. Следователь указал на стол:
— Тот, кто укажет нам главного бунтовщика, получит вот эти деньги и подарки, если же вы не выдадите его, то мы всех вас поголовно пересечем.
Ни гроб с покойницей, ни подарки не оказали действии. Арестованные, угрюмо потупясь, дружно молчали. Тогда Саблин измыслил другое.
— Дайте нам, — сказал он, — одного умного человека, чтобы нам поговорить с ним, чем же вы недовольны.
— Это вот дело! — ответили из толпы. — Гузно, выходи-кось. Ты вечор ладно с царем разговаривал… Он у нас, ваше высокое превосходительство, говорок!
Поделиться книгой: