Помоги проекту - поделись книгой:
Признаюсь, меня самого долго мучил вопрос, как определял для себя место в тогдашней российской смуте Василий Сергеевич Ощепков: какую роль в его решениях играли происхождение, воспитание; как он сам и окружавшие его люди рассматривали его социальное положение?
Строить предположения было сложновато: слишком уж много было противоречивых вводных.
И, как бывало в таких случаях и прежде, словно прознав из своего невозвратимого далека о моих затруднениях, на помощь мне пришел мой незаменимый друг и помощник Николай Васильевич Мурашов: я вспомнил, что, рассказывая о добром своем воспитателе – владивостокском священнике отце Алексии, – Николай Васильевич сказал:
– А вы знаете, однажды в разговорах с Василием Сергеевичем я выяснил, что и ему доводилось встречаться с этим человеком. А уж в моей жизни он сыграл в свое время очень большую роль.
Так родилась у меня версия этой встречи, окрепла мысль, что именно в пору нравственного выбора и повстречался Василию Сергеевичу Ощепкову этот незаметный, скромный, но светлый и крепкий духом священник. И слова его должны были упасть на благодатную почву: не могла долго оставаться незаполненной пустота, возникшая после кончины святителя Николая в душе его ученика.
Хотя была ли она, эта пустота? Ведь со смертью святителя не могло исчезнуть все то, что владыка и его сподвижники стремились взрастить в душе своего питомца. И, думается мне, на протяжении всей своей жизни он возвращался к заветам святителя, мысленно сверял с ним свои и чужие мысли и поступки.
Понятнее стала для меня и дальнейшая житейская дорога моего героя: он продолжал жить не только по воле житейских обстоятельств, но и по Божьей Воле, а также по собственному выбору, который сделала его душа.
В чем-то, сознаюсь, повторяли мои собственные раздумья размышления моего героя о Заповедях Божьих. Прежде я не раз задумывался о том, почему так здорово расходятся с жизнью людей советского времени такие, скажем, прекрасные, неоспоримо верные заповеди коммунизма: «Человек человеку – друг, товарищ и брат», или «Непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству», или «Честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни». Ведь человека, соответствующего этим критериям, можно было встретить так же нечасто, как и ни разу не преступившего все десять Заповедей Божиих.
Разумеется, это обстоятельство обычно очень просто объяснялось «пережитками прошлого в сознании людей» или «происками бесовской силы». Но уж очень простое, расхожее и потому не слишком убедительное это объяснение.
И подумалось мне, а не в том ли дело, что со временем и принципы коммунизма, и начертанные навечно библейские заповеди превратились в лозунги, которые воспринимаются давно не душой, а только сознанием, логикой. А не став частью души, разве обязательны они для повседневного исполнения, хотя и известны каждому?
Вспомнился и отрывок нашего давнего разговора с владыкой Кириллом, митрополитом Смоленским и Калининградским, о том, почему после революции российский народ так легко оставил веру своих отцов, почему не было по-настоящему серьезных выступлений народных, когда рушились храмы, не говоря уже о религиозных войнах.
– Надо иметь в виду, – сказал тогда владыка Кирилл, – что и до революции для многих людей христианство состояло почти исключительно в выполнении внешних предписаний: заказать водосвятие, молебен, крестины, поставить свечу, подать поминание, не есть скоромного в пост. Христианство, по существу, было для многих простых людей известным от отцов и дедов набором церковных обрядов и обычаев. Не забывайте, что первый перевод Библии на русский язык был закончен лишь в 1876 году, фактически за несколько десятилетий до революции, а старославянский перевод народ понимал плохо. Большинство обывателей проводило жизнь в бытовых заботах, не задумывалось о труде для спасения души, о внутренней борьбе человека со своими греховными страстями. Да не все из священников и умели учить, скажем, смирять свою гордыню, прощать врагам своим, не завидовать чужому богатству и успехам, быть милосердным к падшим.
К тому же обыденная жизнь, в том числе нередко и жизнь самих духовных лиц, далеко не подавала на каждом шагу примеры соблюдения Заповедей Божиих – скорее, наоборот…
Потому-то, как только народу сказали, что обряды – это выдумка попов и обман, многие легко перестали верить и в Бога – ибо Бог, по существу, и был для них тем, кто за соблюдение обрядов должен дать хорошую жизнь. Если же обряды – обман, то и сам Бог – выдумка… И осталась в душах человеческих пустота, которую, кстати, и моральным кодексом строителя коммунизма не удалось заполнить, как показали дальнейшие события. От него народ отрекся с еще большей быстротой.
– Как же вернуть людям простые и светлые христианские нравственные законы?… – невольно воскликнул я.
– Неустанно напоминать каждому человеку, что он создан по образу и подобию Божию, разъяснять, что это значит, учить, как в житейских превратностях не утратить в себе этот Дар Господень – бессмертную душу, – задумчиво отозвался владыка. – И начинать надо с раннего детства, с младенчества, когда еще детское сердце распахнуто миру, открыто Слову Божьему. Помните, какую роль в жизни мальчика Васи Ощепкова сыграла встреча с преосвященным Николаем?
«Да, – подумал я, – ведь люди все рождаются одинаковыми, даже физически существует среднее понятие нормального веса младенца. Но с каждым годом ребенок меняется, и если с детства он растет с Богом, несет в душе своей веру в Него, то он развивается гармонично и духовно, и физически. Ну а если нет – возникает дисгармония: у физически развитого человека „маленькая“, обедненная душа. Не худо бы и ребенку, и каждому взрослому человеку повстречать на своем пути если уж не святителя Николая, то такого вот отца Алексия. А ведь это не невозможно – нужны только собственные духовные искания, свои вопросы к себе: „Кто я? Зачем я?“ Тогда найдется и духовный наставник».
Но только прежде нужен собственный труд души, и труд нелегкий, тем более что в повседневной жизни эти раздумья могут показаться лишними: ведь они никак не применимы на первый взгляд к нашим будничным проблемам и заботам. Гораздо проще гнать от себя эти мысли, даже если они и появятся, заниматься поисками хлеба насущного, развлечений, лекарств от телесных хворей. Хотя многие из этих хворей, болезней как мы считаем теперь, возникают «от нервов», на самом деле – появляются они от безверия, от душевного неустроения, от неправильного, греховного образа жизни.
Но даже если мы и осознаем это, мало у кого достает сил на коренной переворот всего своего бытия: чаще всего дело ограничивается посещением храма по крупным праздникам да свечкой к образу «своего» святого – то есть опять же действиями чисто внешними. И редко кто пытается удержать себя от гневливости, зависти, лицемерия, лености, самолюбования, осуждения других людей.
«Грехами» большинство людей склонно считать лишь те проступки, которые осуждаются общественной моралью: воровство, супружескую измену, скандальность, употребление наркотиков и т. д. Но ведь за каждым таким явлением стоят более глубокие причины, и далеко не всегда, как мы любим говорить, социальные. Человек чаще всего носит в собственной душе истоки своих пороков и в гордыне своей не обращается к Божьей Помощи для борьбы с ними – борьбы, на которую уходит порой вся жизнь… А ведь надо только признать свою немощь и обратиться к Создателю, который знает о тебе все, любит свое создание и никогда не оставит тебя, услышав твою искреннюю горячую молитву.
К сожалению, некоторые даже ухитряются не только в душе своей, но и публично оправдывать свое нежелание исполнять Заповеди Господни: совсем недавно в одной очень популярной газете прочел утверждение известного писателя-фантаста, что «десять заповедей Моисеевых („не убий“, „не укради“…) не предназначены для рода человеческого». Вот так, ни более, ни менее.
«Увы! Это печально, ибо пророчит нам столетия безнравственности, – ораторствует этот „инженер человеческих душ“, – но факты не обойти».
Какие же это «факты»? Предоставим снова слово писателю:
«Не заложены заповеди в наш генотип, а значит, волосатая обезьяна, сидящая внутри нас, всегда будет склонна убивать, воровать, прелюбодействовать. Посудите сами: большинство заповедей либо никак не обоснованы системой инстинктов человека, либо вообще противоречат основным инстинктам продолжения рода, поиска пищи и самосохранения. Так что обезьяна наша не приемлет их и принять не может по определению, как кошка не способна усвоить простейшее правило – мыть руки (лапы) перед едой. „Это еще зачем?“ – спросит она и будет по-своему права, ибо инстинкт требует от нее мыть лапы после еды».
– Но это осуществимо в принципе – жить по заповедям? – робко интересуется корреспондент, видимо, потрясенный «железной» писательской логикой.
Но его собеседник неумолим:
– Теоретически – конечно… Но практически – дьявольски сложно и даже, может быть, опасно.
Вот, стало быть, как! Для меня, разумеется, нет ни малейшего сомнения, что популярный писатель – отнюдь не христианин. Ясно и то, что к «генотипу» и «основным инстинктам» сводится для него вся человеческая сущность. Но как же, должно быть, нехорошо жить ему, если внутри себя и внутри ближних видит он только «волосатую обезьяну», по определению неспособную принять и Божьи Заповеди, и нравственные законы!
Еще ранними христианскими проповедниками было сказано: «Ищущий понять Заповеди без исполнения Заповедей, через умствование и чтение желающий обрести это понимание, подобен человеку, ловящему тень вместо истины». Но даже и тень эта кажется нашему писателю «дьявольски сложной и даже, может быть, опасной».
Не спорю – тому, у кого внутри «волосатая обезьяна», может быть, так оно и есть. Но мы-то исходим из того, что Творец вложил в человека при его сотворении еще и бессмертную душу. И как бы ни искажалось порой это Божие Творение, всегда оставлен ему путь к спасению, как блуднице из евангельской притчи.
В беседах с владыкой Кириллом он как-то напомнил мне слова епископа Игнатия Брянчанинова, современника Пушкина:
«Заповедь, данная человеку в раю, запрещающая вкушение от Древа Познания Добра и Зла, не отменена. Она и ныне воспрещает видеть зло в ближнем и осуждать его; воспрещает мстить ему, повелевая воздавать благим за зло; воспрещает воззрение с вожделением на красоту женщины, на красоту, которая до падения не возбуждала вожделения; воспрещает не только произнесение слова богохульного, раздавшегося в раю из уст дьявола, но и произнесение Имени Божьего всуе; воспрещает каждое праздное слово, каждое греховное помышление».
Неужели это действительно совершенно неисполнимо?
Или это просто требует обуздания себя, постоянного и нелегкого труда верующей души, красота которой и впрямь способна спасти мир?
Вот куда привели меня раздумья моего героя над противоречиями между Заповедями Божьими и человеческой историей, а также человеческим бытием…
Между тем лето катилось своим чередом, медленно переходя в осень. И вроде бы ничего не изменилось в буднях военного переводчика Василия Ощепкова, однако улицы Владивостока, прежде заполненные для него одинаково безликой толпой, теперь радовали его неожиданными встречами: он уже иначе относился к уважительным приветствиям полузнакомых матросов «Доброфлота», грузчиков торгового порта, рабочих с заводов Эгершельда – эти люди, похоже, знали, за кем правда, и они признавали его своим.
Нередко, придя в спортивный зал на очередную тренировку, он уже заставал там своеобразную разминку: подзадоривая друг друга, кружковцы состязались в силе и ловкости. «Задавались» обычно те новички, которые уже имели какой-то свой борцовский опыт и, как всегда в таких случаях бывает, старались доказать, что их испытанные, привычные приемы ничуть не хуже новой японской науки.
Однажды Василий увидел перед началом занятий в схватке с кем-то из своих учеников крепыша в полосатом халате и поинтересовался, как называется единоборство, которым он занимался.
– Это наш туркменский курес! – с гордостью заявил тот. – Только у нас им не занимаются специально: это с детства умеет каждый мальчишка. А борются батыры на праздниках и на свадьбах, показывают свою силу.
– А халат борьбе не мешает? – поинтересовался Василий, вспоминая голого по пояс бухарца.
– Без халата в круг не пустят! – удивился тот.
– Э, там в халате или без халата, а я тебя мигом положу на спину! – вмешался в разговор еще один ученик Василия. – У нас, татар, во время борьбы вся сила в подножке: умеешь ее подставить, когда противник не ждет, – и ты сверху!
– Давай, давай, Юсуф, покажи ему! – подначивали слушатели татарина.
Василий смеялся вместе со всеми, не спеша переходить к академическим занятиям. Наверное, многое из того, что демонстрировали сейчас его слушатели, показалось бы сэнсэю Сато варварским. Но такой жила борьба в народе: здесь были свои правила, своя форма борцовской одежды, свой кодекс спортивной чести и свои чемпионы. И вовсе не хотелось с ходу отбрасывать все это во имя чистоты иноземного единоборства.
Когда занятия уже были окончены, Василий попросил задержаться давешнего рабочего из депо, который когда-то допытывался, из каких он, Василий, будет. Парень оказался одним из самых способных учеников и, что называется, на лету схватывал классические приемы Кодокана.
– Может быть, еще одну-две схватки? Мысль одну хочу проверить.
– С нашим удовольствием, Василий Сергеевич!
Противник оказался неслабым, но неожиданно, когда схватка уже подходила к концу, Василий, как показывал когда-то бухарец, сделал зашагивание за спину противника и бросил его через грудь на татами.
– А так разве можно, Василий Сергеевич? – спросил ошарашенно тот, поднимаясь на ноги. – Вы нас этому не учили!
– Да и меня этому не учили! – рассмеялся Василий.
– А что вы проверяли? Этот прием, да? Или меня?
– Этот прием без нас с тобой уже проверили. Ему, наверное, не одна сотня лет. Да и ты вроде в дополнительной проверке не нуждаешься. А проверял я собственную думку, что даже самые строгие каноны не могут все время быть неприкосновенными. Есть тогда риск, что они тогда в конце концов станут мертвыми. Так что – спасибо. Свободен.
Занятый этими своими размышлениями, Василий все же еще не раз заглядывал в храм отца Алексия, но такого откровенного, задушевного разговора между ними уже не происходило, да, наверное, и не было больше в нем нужды.
Отец Алексий пытливо вглядывался в лицо сильного, спокойного человека, подходившего к нему под благословение, и чуть заметно наклонял голову, заметив в его лице глубокое раздумье вместо прежней тревоги и растерянности – похоже, нащупывает наконец юноша твердую почву под ногами, и с Божьей помощью все устроится.
26 октября 1917 года по Алеутской, Светланской, мимо дома Бриннера, мимо памятника адмиралу Завойко и Морского штаба побежали с криками голосистые мальчишки-газетчики, разнося известие о вооруженном восстании в Питере.
С раннего утра на город надвинулся туман… Осенний пронизывающий ветер нес его клочья по улицам. За серой пеленой тяжело плескался океан.
В этот день в любительском обществе «Спорт» отменили обычные занятия. Но и домой возвращаться не хотелось. Закончив обычную утреннюю пробежку, Ощепков не спеша шел куда глаза глядят по сырым осенним улицам. В отличие от дней Февральской революции никто не митинговал: город словно затаился в ожидании дальнейших вестей. Возле одного из особняков, еще вчера занятого каким-то учреждением, застыл молчаливый караул солдат с красными повязками на рукавах шинелей: Василий не знал, что здесь шел Пленум городского Комитета РСДРП: обсуждалось и было принято постановление в поддержку Питера.
А в начале ноября телеграфисты Владивостока приняли обращение В. И. Ленина ко всем Советам Дальнего Востока с призывом взять власть в свои руки.
29 ноября отряды Красной гвардии блокировали все учреждения Временного правительства во Владивостоке. Был избран новый, большевистский, Совет рабочих и солдатских депутатов. Но не хотела сдавать своих позиций и признавать себя распущенной и прежняя власть в лице земской управы.
Который раз за недолгое время пребывания Василия Сергеевича Ощепкова на родной земле власть в городе переменилась, и ему снова приходилось решать, на чьей он стороне, оставаясь в то же время, по возможности, законопослушным гражданином…
Только вот разобраться бы, какие у нас нынче действуют законы?
На чьей же все-таки стороне настоящая правда? Может быть, и долго еще возвращался бы этот вопрос к Василию, но уже в январе 1918 года в бухту Золотой Рог вошли японские крейсера «Ивами» и «Асахи», а следом за ними и английский крейсер «Суффолк». Вскоре рядом с английским крейсером ошвартовался американский «Нью-Орлеан», затрепетали на ветру звезды и полосы американского флага. На рейде Владивостока появились итальянский «Виторе Эммануил» и французский военный корабль «Жанна д’Арк» и даже румынский и греческий миноносцы.
Как и сказал провидчески отец Алексий, те, кто цеплялся за власть, решили удержать ее с помощью иноземных штыков.
Город насторожился, затих. Даже дома на набережной, казалось, всматривались вопрошающе в океан глазницами своих затемненных окон.
– Все флаги в гости к нам! – услышал как-то Василий на улице невеселую шутку. Впрочем, невеселы были далеко не все: нарядные дамы восхищались выправкой иностранных матросов. Стальные громады на траверзе города казались им гарантами прежнего благополучия.
Светланская – центральная улица города – продолжала жить прежней, казалось, даже еще более веселой и праздничной жизнью. Работали вовсю рестораны, казино и другие увеселительные заведения. Их посетители изо всех сил делали вид, что не существует другого Владивостока: Семеновского базара, торгующего контрабандой, Корейской слободы с ее опиумными притонами и окончательного «дна» – разноязычного квартала Мильонка, в грязных харчевнях которой веселились авантюристы, мелкие торговцы, шулера, проститутки и мошенники со всех концов мира. Этот квартал был своеобразной Хитровкой Владивостока. Его обитателей следовало опасаться.
Но гораздо больше опасения у нарядной публики, фланирующей по Светланской, вызывали солдатские казармы Русского острова, железнодорожные мастерские и рабочий поселок на Первой Речке, мощные заводы – Дальзавод и Эгершельда, сплоченный рабочий коллектив порта.
Опасаясь именно этих сил, консулы Японии, Великобритании, США, Франции, Китая и Бельгии заявили Владивостокскому Совету протест против ликвидации органов власти Временного правительства, приостановки работы таможни и укрепления милиции красногвардейцами. Единственным законным и «демократическим» органом власти в городе и в крае они считали земскую управу. В это время во Владивостоке находилось двенадцать консульств различных стран и консульский корпус как бы представлял в городе мировое общественное мнение.
На иностранное присутствие в бухте Золотой Рог своеобразно откликнулись и торговцы ходовыми продовольственными товарами.
Спустившись однажды из гостиницы в ближайшую булочную, Василий обнаружил там небывалую прежде очередь. А хлеб, оказывается, подорожал почти вдвое.
– Скоро муки и вовсе не будет, – намекал булочник в ответ на глухой ропот очереди.
И в самом деле: через несколько дней городские газеты сообщили, что по требованию Владивостокского консульского корпуса объявлена экономическая блокада Советского Приморья. Запрет ввоза и вывоза – эмбарго – наложили на те 200 тысяч пудов пшеницы, которые были закуплены Советами в Маньчжурии. Готовое к отправке зерно осталось в трюмах пароходов в харбинском порту.
Те, кто не удержал Россию, грозили ей мощью иноземных военных кораблей и голодом. Значит, правда была не на их стороне. Но угрозу следовало принимать всерьез и готовиться к отпору.
А жить становилось все труднее, и Василий подумывал уже о том, что, пожалуй, пора съехать из «Тихого океана» и поискать жилье подешевле. Но тут, словно подслушав его сомнения, администрация гостиницы сбавила оплату номеров – иначе, глядишь, и вовсе останешься без проживающих.
В эти дни Василий с тревогой пробегал пахнущие свежей типографской краской листы местных газет. Одна из них, «Дальневосточные известия», разъясняла, каковы условия приема в революционную Красную Армию, писала о ее задачах и принципах формирования. И не раз, заканчивая тренировки, он слышал, как его ученики переговариваются, выходя из спортзала:
– Ну что, идем в военный городок на Первой Речке? Говорят, там в Красную Армию записывают.
– Да нет, лучше в порт или на вокзал – там, говорят, тоже в красноармейцы пишут.
Сердце подсказывало Василию, что ничего хорошего не приходится ждать от стальных корабельных силуэтов, застывших на рейде. И хотя, будь у него хоть малейший выбор, он постарался бы избежать участия в насилии, но теперь такого выбора не было: речь шла о судьбе России. В нее готовилось вторжение. А значит, его место там, где укрепляется оборона. Он не скрывал теперь от своих учеников, как относится к возможности иностранной интервенции.
Но когда однажды он вмешался в их разговор и сказал, что тоже пойдет записываться в Красную Армию в военный городок, в порт или на вокзал, немолодой уже человек с заметной солдатской выправкой, дожидавшийся милиционеров с тренировки, отвел его в сторону и негромко сказал:
– Ты вот что, Сергеич… Ты не торопись. Твой выход еще впереди, а пока не подставляйся. Говорят, ты к тому, что дерешься здорово, еще и по-японски и по-английски как на родном говоришь? И латынь знаешь? И китайский? Это сгодится. Не спрашиваешь, кому? Вот и хорошо: значит, понимаешь, о чем речь. Жди, найдем тебя, если что.
И он ушел, встряхнув руку Василия крепким решительным рукопожатьем. Василий сам не знал, почему он поверил этому человеку и как-то сразу понял, что может пригодиться именно там, где ему и хотелось.
В начале апреля владивостокские газеты закричали о нападении неизвестных на местную японскую торговую контору Исидо. На Китайской улице города в маленькой мастерской дворник слякотным дождливым утром обнаружил мертвыми хозяина-японца и его слугу. Толпа, собравшаяся на месте происшествия, долго не расходилась, судача и рассматривая разбитое пулями окно.
А буквально на другой день, 5 апреля 1918 года, по Светланской под отрывистую военную мелодию дудок и барабанов прошагали первые батальоны японских пехотинцев: во Владивостоке началась высадка японских, а затем и английских войск – якобы для защиты прав иностранных собственников в городе и во всем Приморском крае.
Японская военщина сразу дала понять, кто отныне в городе хозяин: словно напоминая о недавнем позоре Цусимы и Мукдена, японцы с открытым пренебрежением относились к сегодняшним русским «союзникам». Вчерашние парикмахеры, владельцы мелких лавочек, услужливые разносчики вдруг оказывались солдатами, а то и лейтенантами доблестной армии Страны восходящего солнца.
Каково было знать русским офицерам, еще донашивавшим лохматые маньчжурские папахи, что и сам стоящий нынче на рейде с орудиями, направленными на город, крейсер «Ивами» – это русский крейсер «Орел», захваченный японцами после Цусимского сражения!
Да и земская управа не совсем уютно чувствовала себя, весьма двусмысленно подпираемая иноземными штыками, которые то ли защищали, то ли придерживали ее власть.
Такое «подвешенное» положение длилось до самой середины лета. А 29 июня 1918 года Василия разбудили выстрелы.
Он рванулся было на улицу, но вовремя остановился, не добежав до первого этажа. Не годилось респектабельному обитателю гостиницы «Тихий океан» интересоваться уличными инцидентами. Однако следовало выяснить, что означала нараставшая стрельба.
Столпившиеся в вестибюле растерянные жильцы знали не больше Василия. Оставалось прислушиваться к разноречивым догадкам и слухам, пока следом за близким взрывом и звоном выбитого взрывной волной стекла в вестибюль не ввалился окровавленный человек в разорванной одежде. Оказывая ему помощь, постепенно выяснили, что части Чехословацкого корпуса, которые не получили ответа на свой ультиматум Владивостокскому Совету о немедленном роспуске всех рабочих военных формирований, только что заняли помещение Совета. В городе идут уличные бои.
Столкнувшись в записках Николая Васильевича Мурашова с этим инцидентом, мне захотелось прояснить прежде всего для себя, что такое этот Чехословацкий корпус и откуда он взялся сначала в самом сердце России – в Поволжье, а потом и на ее восточной окраине, пройдя эшелонами через всю Сибирь.
То, что мне удалось уяснить, вкратце сводится к следующему: изначально чехи воевали против Антанты на стороне Германии как воинское подразделение Австро-Венгерской империи Габсбургов, в которую входила Чехия. Воевать за австрияков они не хотели и массами сдавались в плен. Когда в России грянула Октябрьская революция, главным стремлением всего состава Чехословацкого корпуса стало возвращение на родину. Имея в виду, что необозримые просторы России были охвачены Гражданской войной, а на западе путь преграждали и немцы, единственным оставался путь морем из Владивостока, а основной надеждой – земское правительство, ибо Советской власти чехи не доверяли, считая ее виновницей нестабильности в стране.
К вечеру пальба стихла. Советская власть во Владивостоке пала. Она просуществовала около девяти месяцев. Воспользовавшись ситуацией, в порту высадился десант японских и английских войск. Обывателям оставалось только наблюдать, как с каждым днем наращиваются силы экспедиционных войск интервентов. Вскоре их число достигло ста пятидесяти тысяч.
Но наращивались и силы сопротивления. В середине июля 1918 года Дальсовнарком объявляет мобилизацию: создаются вооруженные силы Дальнего Востока. Это была та самая третья сила, которой в ближайшее время предстояло стать главной головной болью и оккупантов, и так называемой земской власти.
Поделиться книгой: