В конкретных описаниях он привлекает прежде всего очевидцев. Им он всегда отдает предпочтение; иногда сравнивает с ними других авторов, писавших понаслышке, а то и вовсе переписывавших чужие труды.
Из Полибия Страбон выбирает именно те сведения, которые тот мог получить на основании личных впечатлений, во время плаваний по морям. Посидония, побывавшего в Иберии, он использует, когда заводит речь о западе Европы. Говоря об Индии, он обращается к Эратосфену, писавшему под свежим впечатлением от открытия этой страны, и к спутникам Александра Македонского, сопровождавшим его в походах. Не пренебрегает Страбон и рассказами современников, особенно тех, кого считал своими друзьями, «Многие специфические особенности Аравии, — пишет он, — стали известны благодаря недавнему походу римлян против арабов, который был совершен в наше время под предводительством Элия Галла».
И все же взор ученого чаще обращен в прошлое, к его предшественникам. Ибо слишком уж несоизмеримы заслуги прежних великих ученых и путешественников и современных ему географов. Правда, события последних веков, разумеется, расширили представления о мире. Стало ясно, в чем ошибались и Гомер, и Геродот, и Посидоний, и Эратосфен. Но, уточняя и критикуя своих предшественников, Страбон тем не менее отталкивается во многом от них. Более того, он специально разъясняет, что именно с ними, как с достойными учеными, и следует спорить, потому что другие попросту не заслуживают никакого внимания.
Походы римлян, признает Страбон, познакомили с некоторыми новыми областями, особенно в Европе (Галлия, Британия, Германия, альпийские области) и Азии (Кавказ, берега Каспия). «Все эти области прежним географам были недостаточно известны. Поэтому я могу сказать о них несколько больше моих предшественников. Особенно это станет ясно, когда я буду им возражать. Однако возражения мои меньше относятся к ранним географам, чем к Эратосфену и его-преемникам. Ибо, поскольку они располагали более обширными сведениями, чем большинство географов, то позднейшему ученому, очевидно, труднее будет обнаружить их ошибки. И если я все же вынужден возражать в чем-то именно тем людям, которым я ближе всего следую, то меня надо извинить. Я ведь отнюдь не собираюсь критиковать всех вообще географов — большинство их трудов, которым не стоит подражать, и я не рассматриваю. Я буду высказываться только о тех, чьи мнения обычно правильны. Поэтому вполне достаточно критиковать Эратосфена, Гиппарха, Посидония, Полибия и других подобных авторов».
Страбон, правда, забывает об этом обещании. Увлеченный полемикой, не раз цитирует он малоизвестных и явно незначительных писателей, высмеивая их легковерие либо обвиняя в сознательном искажении истины. Не всегда, однако, ясно, сам он выносит оценку или же попросту переписывает чужую критику, добавляя от себя лишь редкие поправки.
В общей сложности на 770 страницах его книги[12] встречается почти полтораста авторов, которых Страбон счел возможным процитировать. Среди них историки (свыше полусотни), поэты (тридцать семь), философы (шестнадцать), географы (пятнадцать), грамматики, астрономы, врачи, ораторы, политические деятели и т. д.
На кого же ссылается он чаще всего?
На историков V века до н. э. — Геродота (тридцать раз), Гелланика (десять), Фукидида (десять); на историков IV века до н. э. — Эфора (пятьдесят семь), Мегасфена (двадцать), Онесикрита (девятнадцать), Аристобула (шестнадцать), Феопомпа (четырнадцать); на историков II века до н. э. — Полибия (сорок девять) и I века до н. э. — Артемидора Эфесского (пятьдесят).
Из поэтов на первом месте стоит Гомер. Его имя встречается на двухстах сорока страницах (почти треть всего сочинения сопровождается цитатами из «Илиады» и особенно «Одиссеи»). Далее идут: Гесиод (двадцать шесть раз), Пиндар (двадцать четыре), Софокл (девятнадцать), Еврипид (восемнадцать), Каллимах (шестнадцать). Среди ученых особым вниманием Страбона пользуются Эратосфен (сто четыре) и Посидоний (семьдесят пять). Кроме них Страбон приводит выдержки из Гиппарха (сорок), географа и грамматика Деметрия из Скепсиса (тридцать один), грамматика Аполлодора из Афин (тридцать), путешественника Евдокса Книдского (пятнадцать), географа Гекатея Милетского (четырнадцать). Из философов поклонник стоиков Страбон чаще всего цитирует, однако, Аристотеля и Платона.
Поражает не только объем использованного материала. В конце концов значительную часть (а возможно, и большинство) цитат Страбон мог списать из других сочинений. Точно установлено, что некоторых работ, на которые есть ссылки, он заведомо сам не читал. Но одно обстоятельство, явно не случайное, обращает на себя внимание. Среди полутора сотен имен лишь четырнадцать принадлежат современникам.
Страбону довелось быть свидетелем не только захватнических походов, переворотов и гражданских войн. Он жил в эпоху, которую позднее назвали «золотым веком» римской литературы. При нем творили (и он не мог их не читать) знаменитые поэты: Вергилий, Гораций, Овидий, Лукреций Кар, Катулл, Тибулл, Проперций; не менее прославленные историки: Тит Ливий, Корнелий {50} Непот, Саллюстий Крисп, Помпей Трог, Диодор Сицилийский, Веллей Патеркул, Валерий Максим, ученый-энциклопедист Варрон. Почти всех их Страбон пережил. Он мог не только познакомиться с их произведениями, но и оценить их по достоинству. Увы, он демонстративно молчит. Не замечает, не хочет замечать, — будто римской культуры не существует вовсе. Единственное исключение сделано для Посидония. Но ведь тот как-никак был сирийским греком.
К слову сказать, сам Страбон не избежал своеобразного исторического возмездия. Его «Исторические записки», видимо, широко читались. Во всяком случае их цитируют и Плутарх, и Иосиф Флавий, а позднее — Тертуллиан.[13] А «Географию» современники не оценили. Можно еще понять, что мимо нее прошел Птолемей, принципиальный противник страбоновского описательного подхода к географии. Но трудно объяснить, почему о ней не упоминает такой дотошный ученый, славящийся именно своей энциклопедичностью, как Плиний Старший.
Итак, Страбон предпочитает оглядываться назад. Но отсюда вовсе не вытекает, что древние авторы заслуживают полного доверия. Мало того, что они во многом устарели, кое-кто из них вообще является лгуном, чьи писания нельзя принимать всерьез. Особенно достается историкам. Страбон заранее извиняется, что вынужден обращаться к ним: «Читатель должен простить меня и не раздражаться, если я подчас допускаю промахи (ибо большинство исторических сведений я черпаю у таких писателей), а скорее быть довольным тем, что я излагаю факты лучше других или дополняю то, что они пропустили по неведению».
Дело, однако, вовсе не сводится к поправкам. На протяжении всего труда Страбон постоянно разражается филиппиками в адрес тех ученых, которых отличает яркая, живая манера изложения. С водой выплескивается младенец. Страбона, которого отличает деловой стиль, очевидно, раздражает всякая «художественность», «развлекательность» — они, по его мнению, только вредят тексту, лишают его серьезности. У тех, кто рассказывает мифы и сказки, цель проста — «доставлять удовольствие и вызывать удивление». Для оратора, поучает Страбон, главное иное — наглядность. Историк же должен стремиться прежде всего к истине. А о какой истине можно говорить, например, у Гелланика — ведь у него «всюду обнаруживается величайшая небрежность». Или у Геродота и ему подобных писателей, которые «болтают много нелепостей, уснащая свои рассказы небывальщиной, словно каким-то музыкальным мотивом или приправой».
Справедливости ради надо заметить, что доверчивость Геродота вызывала нарекания еще за пятьсот лет до Страбона. Фукидид упрекал его за то, что он рассказывает о невероятных событиях, заботясь не об истине, а о том, чтобы произвести приятное впечатление. Но в течение пяти последующих веков все же авторитет Геродота оставался незыблемым, и старший современник Страбона, Цицерон, имел право назвать его «отцам истории» — прозвище, которое утвердилось за ним навсегда.
«Я обязан передавать то, что говорят, но не обязан всему верить», — провозглашал Геродот.[14] Страбон формулирует свой принцип иначе: «Там, где я имею свое суждение, я сообщаю то, что считаю правильным, где— нет, там называю источники, а где нет свидетельств, там и я умалчиваю».
Поэтому нередко Страбон, раздраженный тем, что писатель некритически воспринимает те или иные сведения, вообще не упоминает его трудов, зачеркивая даже то ценное и оригинальное, что в них содержится. Неуловимая грань! И вот уже добросовестность оборачивается нудным педантизмом, строгость — сухостью, требовательность — придирчивостью, принципиальная оценка — брюзжанием.
Историков, которые пишут интересно и красочно, Страбон обвиняет в погоне за дешевой популярностью, в том, что они идут на поводу у читателей и слушателей. Поэтому скорее уж, с его точки зрения, можно поверить; поэтам — Гомеру и Гесиоду — или трагикам, рассказывающим о подвигах легендарных героев, чем Геродоту, Гелланику, Ктесию из Книда (V век до н. э.). В другом месте Страбон обвиняет этих историков в том, что они специально разукрашивают изложение мифами, чтобы удовлетворить читателей, питающих особую любовь ко всему необычному и чудесному.
Пожалуй, наибольший гнев Страбона вызывают соратники и спутники Александра Македонского, описывавшие его походы и завоеванные земли. Среди них были и географы, и полководцы, и историки. Многое из того, что ими рассказано, вызывает сомнение. Но все же ученый Мегасфен оставил сочинение «Индия», долгие годы служившее основным источником, знакомившим с этой таинственной для греков и римлян страной. Подробный отчет флотоводца Неарха о плавании из Индии в Переднюю Азию (от Инда до устья Евфрата) в 326 году до н. э. давал представление о неведомых прежде азиатских берегах. Экзотические сведения об Индии сообщил и Деимах, посол при индийском царе (III век до н. э.). Их Страбон аттестует беспощадно: «Все писавшие об Индии в большинстве случаев оказывались лгунами, но всех их превзошел Деимах. На втором месте по выдумкам стоит Мегасфен. Онесикрит же, Неарх и другие помаленьку начинают бормотать правду. Мне довелось убедиться в этом, когда я писал „Деяния Александра“» [раздел «Исторических записок»].
Почему же в трудах ученых и писателей эпохи Александра Македонского столько ошибок и несообразностей? Страбон объясняет это двумя причинами. Во-первых, все они больше заботились о прославлении македонского вождя, чем об истине. А во-вторых, они ничем не рисковали, сообщая о самых невероятных явлениях: ведь речь шла о столь отдаленных районах, что никто ничего не мог ни проверить, ни опровергнуть.
Не щадит Страбон и географа Артемидора Эфесского. Этот ученый, живший на рубеже II и I веков до н. э., путешествовал по Средиземному и Красному морям и Атлантическому океану. В своем «Перипле» он не только описал берега морей, но и указал расстояния между отдельными пунктами, поведал об обычаях разных народов, привел немало исторических сведений. Страбон высоко оценивал труд Артемидора, часто цитировал его, хотя и упрекал за отсутствие научного подхода (по мнению одного из исследователей, «если бы труд Артемидора сохранился, слава Страбона в значительной мере померкла»). Тем не менее, когда Страбон уличает Артемидора в ошибке, он без стеснения называет его профаном, а в другой раз столь же резко заявляет, что «его рассказы, соответствующие вкусам простонародья, никоим образом не заслуживают доверия».
Из путешественников особое раздражение вызывает у Страбона Пифей из Массалии. Какими только язвительными эпитетами не награждает он смелого первопроходца! Пифей «всегда обманывает людей», он — «отъявленный лгун», его сообщения об областях за Рейном — «сплошные выдумки». Страбон решительно отказывается верить известиям Пифея о загадочной Фуле, подводя, так сказать, теоретическую базу: Фула — самая северная точка известной нам земли. А поскольку Пифея уличили в ошибках и неточностях, когда он рассказывал о давно уже исследованных странах, то совершенно очевидно, что он лжет, говоря о неведомых местах.
С наивысшим почтением Страбон относится к Гомеру. В соответствии с модой того времени географ обязан был высказать свое отношение к его творчеству. И Гомер, этот «муж многогласный и многоученый», стоит по сути дела вне критики. Его Страбон защищает от упреков, нередко приводит в оправдание поэта различные чтения его текста и толкования комментаторов. Сравнивая очертания берегов, рельеф местности и т. п. с гомеровскими описаниями, Страбон ссылается на то, что «нельзя допускать, чтобы в чем-то наши суждения противоречили суждениям поэта, принятым всеми на веру». Гордясь своей объективностью, Страбон утверждает: «Поскольку различные авторы говорят по-разному, я должен рассмотреть их точки зрения. Вообще пользуются доверием люди старейшие, опытнейшие и наиболее знаменитые. А так как Гомер в этом смысле превосходит всех, то и нужно разобрать его сообщения и сопоставить с нынешним положением дел».
Посидония Страбон называет «самым ученым философом нашего времени». И это при том, что отношение к географической науке, цели и задачи, стоящие перед ними, абсолютно различны. По Посидонию, география должна объяснять мир, а не описывать его, т. е. быть физикой, а не хорографией. Страбону же явно не по душе, что Посидоний столь часто обращается к математике. Объясняя причины различных явлений, «Посидоний много занимается изучением причин, подражая Аристотелю, — т. е. как раз тем, что наша школа [стоиков] избегает делать, поскольку причины — предмет довольно неясный». Манера его изложения тоже чужда Страбону. И тем не менее он следует именно ему, когда излагает историю географии, общие проблемы этой науки, рассуждает о форме земли, расположении материков и океана, зонах земного шара. Упреков же Посидоний заслуживает разве что за излишнюю доверчивость. Он, например, верит в реальность плавания финикийцев вокруг Африки при фараоне Нехо II (VI век до н. э.), о чем сообщает Геродот и что, тем не менее, как полагает Страбон (правильнее сказать, в чем не сомневается Страбон, ибо он редко колеблется в своих оценках!), является чистейшей выдумкой. Что же касается плавания в Индию Евдокса из Кизика, о котором подробно повествует Посидоний, то приговор Страбона категоричен: «Вся эта история не особенно далека от выдумок Пифея, Евгемера[15] и Антифана Бергского. Но тех еще можно извинить, как мы прощаем выдумки фокусникам — ведь это их специальность. Но кто может простить это Посидонию, человеку, весьма искушенному в доказательствах, и философу?»
Заимствуя у Посидония многие сведения, Страбон, уличив его в нескольких неточностях, не в силах удержаться от язвительного замечания: «Я не представляю себе, как можно доверять Посидонию, когда он рассуждает о неизвестных предметах (об этом он не может сказать ничего правдоподобного), если он и об известном-то говорит столь неразумно… Ему следовало бы в несколько большей степени заботиться об истине». Это, правда, отнюдь не мешало Страбону на протяжении всей книги многократно (и с полным доверием) цитировать Посидония и даже использовать его аргументы в полемике с другими писателями и учеными. Излагая же знаменитый труд Посидония «Об Океане», Страбон старается подчеркнуть наиболее спорные места, выискивая с мелочной придирчивостью все «противоречивое», «недостоверное» и «невозможное».
Но чаще всего на страницах «Географии» мелькает имя Эратосфена. Разбору его сочинений и взглядов посвящены целиком первые две книги. Многочисленные цифры, извлеченные Страбоном из работ других авторов, он сверяет прежде всего с эратосфеновскими вычислениями. По мнению Страбона, Эратосфен — великий ученый. Он достоин наивысших похвал и особой критики. Именно потому, что своим огромным авторитетом как бы узаконивает неточности, ошибки и заблуждения.
Прежде всего Страбон недоволен тем, что Эратосфен отнюдь не благоговеет перед Гомером, даже более того — обвиняет того в недостатке учености, в поэтических вольностях и вообще не считает достойным внимания авторитетом.
Конечно, осторожно замечает Страбон, поэту дозволено придумывать, сочинять то, чего не существует, но все же он не должен противоречить ни фактам, ни здравому смыслу. Гомер же точен и правдив, и потому именно он — истинный основоположник научной географии, поскольку «превзошел всех людей древнего и нового времени не только достоинствами своей поэзии, но и, как я полагаю, знанием условий общественной жизни. Он заботился не только об изображении событий, но и о том, чтобы узнать как можно больше фактов и передать их потомкам, старался познакомить с географией отдельных стран и всего обитаемого мира».
«Нелепо было бы наделять Гомера всесторонними знаниями… В этом случае ты, Эратосфен, пожалуй, прав. Но ты не прав, когда отнимаешь у Гомера великую ученость и объявляешь поэзию сказками, в которых, как ты говоришь, разрешено выдумывать все, что годится для развлечения».
В то же время Эратосфен чересчур снисходителен к таким не заслуживающим доверия лицам, как Пифей или современник Геродота историк Дамаст. Даже если в их сообщениях есть крупица истины, их все равно не следует цитировать, поскольку они — заведомые лгуны. «Ссылаться же на авторитет Дамаста ничуть не лучше, чем пользоваться свидетельствами Антифана из Берги или мессенца Евгемера и прочих писателей, которых сам Эратосфен цитирует, чтобы высмеять их нелепую болтовню» (упрек, как видим, тот же, что и Посидонию). Многие неточности у Эратосфена проистекают от того, что он часто исходит из «обывательских представлений». И Страбон считает себя вправе заявить, что его задача — исправить ошибки прославленного предшественника, которого он, разумеется, безмерно уважает, но кому особенно доверять не решается.
Дело, оказывается, в том, что Эратосфен… не нашел себя. Будучи математиком и астрономом, склонный к точным наукам, а не к описательным, вроде истории или географии, он чувствовал всю важность и необходимость философского осмысления своих трудов. «Он колебался между стремлением к философии и боязнью всецело посвятить себя этой профессии. В итоге философия сделалась для него чем-то посторонним, отвлекающим от основных занятий, или даже предметом забавы». Несчастье Эратосфена в том, что он был «математиком среди географов и географом среди математиков» и потому вызывал нарекания и тех и других.
Критикуя Эратосфена, Страбон, однако, делает это в основном чужими устами — прежде всего привлекая на помощь Гиппарха (особенно когда уточняются координаты и расстояния между отдельными районами и пунктами). «Мне нечего добавить к его замечаниям», — объявляет Страбон. Замечания эти и в самом деле, как правило, справедливы, хотя бы уже по тому, что в III веке до н. э. почти совсем не знали ни Испании, ни Галлии, ни Британии, ни Германии, очень смутно представляли себе области к северу и востоку от Боспора, районы Кавказа и Каспия. Но Страбону хочется быть объективным. И он с гордостью указывает, что не только исправил ошибки Эратосфена, но и защитил его от нападок, в частности — того же Гиппарха, который, по мнению Страбона, слишком уж заядлый спорщик.
Что же касается Полибия, то он тоже исправляет Эратосфена — «иногда правильно, а иногда сам впадая в еще большие ошибки». Поэтому, хотя к Полибию Страбон относится с подчеркнутым уважением и во многом даже подражает ему, тем не менее он скрупулезно высматривает у него погрешности в описании Европы и Африки.
Почти сто страниц первых двух книг «Географии» посвящены анализу и критике сочинений предшествующих ученых. Критике иногда серьезной, иногда мелочной и поверхностной. Как бы подводя итог этой части своего труда, Страбон заключает: «Пока достаточно сказанного здесь о моих предшественниках — всех, кого я счел достойными засвидетельствовать мое право предпринять одинаковый с ними труд, требующий таких больших поправок и дополнений».
В этой фразе — молчаливое предположение, что уж его-то труд абсолютно строг и научен и не нуждается в особых поправках. Верил ли Страбон в это? Вряд ли. Иначе он не написал бы зачеркивающей многие усилия фразы о том, что географы, и он сам в том числе, большую часть сведений получают из чужих уст, т. е. пишут на основании слухов — тех самых слухов, против которых было выпущено им столько язвительных стрел.
СТРАБОН РАССКАЗЫВАЕТ
Честолюбие Страбона в конце концов было удовлетворено: он действительно написал книгу необычную — огромную, всеобъемлющую и, конечно же, полезную многим. Единственное, чего он не успел в жизни — увидеть ее в руках читателей. Издана она была, то есть переписана и размножена, — уже после смерти автора (как полагают, после 23–24 года н. э.).
Многие годы Страбон собирал материал, делал выписки, заметки. Все это на рубеже нашей эры (примерно около 7 года до н. э.) было аккуратно распределено по разделам и главам. Родилась книга. Правда, отнюдь не в окончательном виде. Огромное количество сведений и в самом деле относится к последнему десятилетию до н. э.: упоминаются сооружения, которые возводились именно в те годы, сражения и походы, явно описанные их современником, и т. п.
И вдруг… В семи разных местах произведения всплывает имя пасынка Августа — Тиберия, ставшего императором. Но это случилось ведь в 14 году н. э.! Может быть, это просто более поздние вставки, сделанные чужой рукой? Не очень-то похоже: рассказ о деятельности Тиберия и его сыновей органично входит в текст. Но есть еще более непонятные пассажи.
Вот автор подробно, чуть ли не как очевидец (все-таки он тогда, видимо, находился в Риме), повествует о гибели легионов под командованием Вара в Тевтобургском лесу (9 год н. э.) и о том, как Германик, племянник Тиберия, отомстил за это германскому племени херусков. «Все они, — пишет Страбон, — понесли наказание и доставили молодому Германику блестящий триумф, во время которого вели самых знатных пленников», в том числе жену вождя херусков Арминия, который «и теперь еще продолжает воевать».
Триумф — и это установлено абсолютно точно — состоялся 26 мая 17 года. Страбон описывает процессию так, словно наблюдал за ней непосредственно. Когда же он мог поведать о ней? В 20 году Арминий уже погиб. А в 19 году скончался Германик, о смерти которого упоминаний нет. Более того, специально подчеркивается, что дети Тиберия — Германик и Друз — во всем помогают отцу. Итак, остается единственная дата — 18 год.
Ей вполне соответствует и другое сообщение — об альпийских племенах, которых Тиберий и его брат «в течение одной летней кампании заставили прекратить набеги, так что теперь идет уже 33-й год, как они живут мирно». Покорение этих племен относится к 15 году до н. э.
Можно допустить, что в написанное сочинение педантичный автор не переставал вносить добавления, уточнения, поправки. Ничем иным не объяснить неожиданного замечания о мавританском царе Юбе II, который «скончался недавно, и власть унаследовал его сын Птолемей», внук Антония и Клеопатры. Но Юба-то умер все-таки в… 22 году (!).
Так или иначе «География» Страбона дает представление о мире, каким он виделся в начале новой эры. В сущности «круг земель» был не так уж велик. «Обитаемый», известный мир протянулся от Испании до Индии, от берегов Скандинавии до верховьев Нила у границ Эфиопии. Иными словами: римляне в I веке н. э. знали хорошо узкую полоску северного берега Африки, небольшую часть Азии (до Ганга и Афганистана), наконец, примерно третью часть Европы — до северного побережья Балтийского моря и Ирландии. Они не знали почти всей Восточной Европы, всего Дальнего Востока, Сибири, Средней Азии (кроме ее южных областей) и Китая. Они, естественно, не подозревали о существовании огромного материка в Западном полушарии. Но вполне доверяли авторитетным высказываниям ученых-греков, давно уже доказавших шарообразность нашей планеты.
Что же касается точных расстояний, размеров земель, то здесь царил полнейший хаос. Достаточно сказать, что Страбон, как и его современники, считал Африку менее крупным континентом, чем Европу. Британия казалась ему треугольником или вытянутым ромбом. Границы Европы исчезали в туманных северных морях и в бескрайних неведомых просторах Скифии и Сарматии.
Впрочем, «бескрайние» — слишком сильный эпитет. «Края» ойкумены, хотя их никто толком не видел, давно уже были определены, можно даже сказать, вычислены. Во времена Страбона господствовало твердое убеждение, что земля — шар, находящийся в центре Вселенной (хотя еще в III веке до н. э. Аристарх Самосский высказал поразительную по дерзости мысль, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот!). Земля делится на пять поясов — жаркий, холодные (где жизнь считалась невозможной) и умеренные. Ойкумена же включает в себя три материка — Европу, Ливию и Азию — и по форме напоминает хламиду. Границы ее почти полностью совпадают с границами умеренного пояса в северном полушарии. Протяженность же ее — 70 тысяч стадиев с запада на восток и 30 тысяч — с севера на юг.
Экватор, пишет Страбон, делит земной шар пополам. Линия же, соединяющая полюса, в свою очередь делит надвое каждое из полушарий. «В одном из этих четырехугольников лежит наш обитаемый мир, омываемый морем, похожий на остров». Большая часть этого моря считалась недоступной для плавания как на севере, так и на юге. Запад же оставлял богатую пищу для фантазии.
Еще Аристотель в трактате «О небе» замечал: «Наблюдения над, звездами показывают, что Земля не только шарообразна, но и невелика по размерам. В самом деле, небольшое перемещение к югу или северу заметно меняет наш горизонт… перемещаясь к югу, мы видим одни звезды, к северу — другие… Вот почему не такую уж невероятную мысль высказывают те, кто предполагает, что области у Геркулесовых столбов сообщаются с областями, лежащими близ Индии, и что, таким образом, океан есть единое целое. Защитники этой точки зрения в качестве доказательства ссылаются на то, что такие животные, как слоны, встречаются на обоих названных концах земли. Отсюда делают вывод, что они сообщаются друг с другом».[16]
Позднее масштабы этого Океана увеличивались. Эратосфен, по сообщению Страбона, утверждал, что «что если бы огромные пространства Океана не служили препятствием, можно было бы доплыть из Иберии в Индию по одному и тому же параллельному кругу». Страбон также приводит слова Посидония о «беспредельном пространстве» океанских вод.
Современник же Страбона, Сенека настаивал на том, что от одной оконечности ойкумены до другой «ничтожнейшее расстояние, если благоприятный ветер наполнит паруса». Большинство, однако, не смотрело на вещи столь оптимистично. Ученые и философы допускали также, что неведомые области вовсе не обязательно должны быть безлюдны. Сам Страбон проявлял разумную осторожность в формулировках: «Обитаемым миром мы называем тот, в котором живем и который знаем; возможно, что в одном и том же умеренном поясе — два обитаемых мира и даже больше, особенно близ параллели, идущей через Афины и Атлантический океан».
Не исключалось, что в южном полушарии, в таком же умеренном поясе, существуют «антиподы», или «антэки» («живущие напротив»).
Воображение рисовало и более смелую картину. За Атлантическим океаном, писал еще один современник Страбона — Плутарх, есть другой материк. О нем говорили в I веке н. э. Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Помпоний Мела. Сенека позволил даже себе в трагедии «Медея» предсказать: «Настанет время, Океан разорвет оковы естества, и будет открыта громадная земля, и Фуле уже не будет краем света».
Кто знает, не прочел ли четырнадцать веков спустя этих пророческих строк отважный генуэзец, рискнувший бросить вызов Атлантическому океану? Во всяком случае есть основания полагать, что Колумб знал о подобных догадках античных ученых.
Правда, как заметил английский исследователь Дж. Томсон, «выдумал» Америку уже в IV веке до н. э. философ Платон, поведавший в диалогах «Тимей» и «Критий» о таинственно исчезнувшем царстве атлантов. «И какой же другой рассказ больше всего похож на истину, а не на выдумку?» — недоумевал мудрейший Сократ в диалоге «Тимей». И Страбон высказывает свое (и не только свое) отношение к этому, уже тогда весьма интригующему сюжету: «У Посидония правильно сказано, что земля иногда поднимается и оседает, а также испытывает перемены от землетрясений и других подобных явлений… С этим он удачно сопоставляет сообщения Платона о том, что история об острове Атлантида, возможно, вовсе не является выдумкой. Платон передает, что Солон, расспросив египетских жрецов, говорил, что Атлантида некогда существовала, но исчезла; это был остров не меньше материка» (у Платона, чтобы быть точным, Атлантида превосходила Азию и Ливию, вместе взятые).
Сам Страбон убежден, что между Испанией и Индией (если плыть на запад, пересекая Атлантический океан) никаких земель все же нет; «те, кто совершал кругосветное плавание и затем возвращался назад, говорят, что вернулись они не потому, что натолкнулись на какой-то материк, который помешал дальнейшему плаванию, ибо море оставалось открытым, а из-за нехватки продуктов и пустынности мест».
Океанических исследований, правда, в ту пору не предпринимали. Основные «морские» открытия на протяжении многих веков делались финикийцами, карфагенянами, греками. Римляне предпочитали иметь твердую почву под ногами и верили в несокрушимую поступь своих легионов. Карфагеняне и греки основывали далекие колонии — крохотные островки, окруженные враждебным «варварским» миром. Римляне планомерно покоряли обширные территории, покрывая их сетью крепостей и военных лагерей (из которых впоследствии нередко вырастали города).
За сотню лет до Страбона римляне, став хозяевами Средиземноморья, неплохо знали Пиренейский полуостров, южную часть Галлии, альпийские перевалы. В эпоху Страбона они довершили открытие Западной Европы и проникли в Центральную Европу. Уже Юлий Цезарь, который вел войны с кельтскими и германскими племенами, прошел со своими войсками через всю Галлию, высадился в Британии, наконец установил границу римских владений по Рейну. Позднее по тому же Рейну римляне добрались до Северного моря и двинулись на восток, дойдя до устья Эльбы.
В первые годы нашей эры военные корабли римлян очутились в Ютландии. Там, у северной ее оконечности, завоеватели услышали о скифской стране и о «крайне влажных и обледеневших пространствах» моря (Балтийского), которое они восприняли как часть Ледовитого океана. Поэтому и страну, которую в I веке Плиний обозначил как Скандинавию, они считали островом.
О Прибалтике и ее богатствах (особенно о янтаре) рассказывались небылицы — они, однако, вполне серьезно воспроизводились в трудах некоторых географов. Реального же представления об этих местах еще не было. Из рек, впадающих в Балтийское море, знали только одну Вислу. Северную же границу Европы проводили через Ирландию (сведения о ней, впрочем, тоже носили фантастический характер).
В Средней Европе римляне проникли в заальпийские области и дошли до Дуная, разбив лагеря на территории нынешних Румынии и Венгрии.
Войны римлян в Азии не слишком расширили их кругозор. По-прежнему считали они Каспийское море заливом Океана, понаслышке знали о Дальнем Востоке и Китае, практически не знакомы были со Средним Востоком и Индией, не говоря уже о Средней Азии, Урале и Сибири.
Одно из немногих их достижений — более детальное знакомство с Аравией, куда в 5 году до н. э. отправился по Красному морю Элий Галл, друг Страбона, проникший в «Счастливую Аравию» (Йемен), но вскоре бесславно возвратившийся оттуда с большими потерями.
Берега Аравийского полустрова, южного Ирана и западной Индии, очевидно, были хорошо знакомы мореходам и купцам (судя по сохранившимся «Периплам»). Точно известно и то, что для плавания в западных частях Индийского океана уже в I веке использовали периодически сменяющиеся муссоны.
Но уже Цейлон представлялся сказочной страной. Так же как земли за Гангом или у Каспия (хотя Антоний вторгался с войсками на территорию современного Азербайджана, а историк II века до н. э. Аполлодор из Артемиты впервые сообщил подробные сведения о парфянах). О массагетах же, обитавших к востоку от Каспийского моря, по словам Страбона, «историки в результате своих исследований не передали ничего точного и правдоподобного, а древняя история персов, мидян и сирийцев не приобрела большой достоверности из-за наивности писателей и их увлечения мифами».
Еще меньше была изучена Африка, которую при Страбоне именовали Ливией (Африкой называли тогда узкую полосу на северо-западе континента, прилегающую к Тунисскому заливу). О протяженности ее с севера на юг в те времена и не подозревали. В глубь ее римляне почти не продвигались. Разве что в 19 году до н. э. римский отряд отправился подавлять беспокойных кочевников. Захватив оазис к югу от лежавшего в руинах Карфагена, он пересек каменистую пустыню и, двигаясь на восток, вышел к оазису в семистах километрах к югу от Триполи.
На востоке же к середине I века н. э. побережье было известно до Сомали, а позднее — до Занзибара (что составляло примерно три пятых длины континента).
Таким представлялся мир современникам Страбона. Таким и описывал он его в своем сочинении, откровенно признаваясь, что неведомые или малоизученные земли его не интересуют.
Материал распределяет он крайне неравномерно, исходя не только из «количества информации», но и руководствуясь явно личными пристрастиями. Из пятнадцати книг, в которых рассказано об ойкумене (две, как уже говорилось, касаются общих вопросов географической науки, ее истории, знакомят со взглядами других авторов), восемь посвящены Европе (из них три — Греции и две — Италии), шесть — Азии (из них три — Малой Азии) и лишь одна — Африке.
В III книге речь идет об Иберии, в IV — о Галлии, Британии и Альпах, в V–VI — об Италии и Сицилии, в VII — о Германии, Балканах и Скифии, в VIII—Х — о Греции и Крите, в XI — о Кавказе, Закавказье, Боспоре, Понте, о Парфии, Гиркании и других областях близ Каспийского моря, в XII–XIV — о Малой Азии, в XV—{64} о Персии и Индии, в XVI — о Передней Азии (Ассирии, Вавилонии, Месопотамии, Сирии, Финикии, Иудее, Аравии), наконец в XVII — о Египте, Эфиопии и Ливии.
Симпатии автора безоговорочно отданы Европе. По его мнению, она, за исключением небольшой территории на севере, очень удобна для обитания и «удивительно приспособлена природой для усовершенствования людей и государственных форм». Правда, в гористых и более холодных районах жить нелегко, и это отражается на нравах их обитателей, однако и эти «бедные области, прежде населенные разбойниками, становятся культурными, как только получают хороших правителей». Равнины более благоприятно влияют на характер жителей, которые, как правило, миролюбивы и трудолюбивы, тогда как «в бедной стране, напротив, все служит тому, чтобы сделать людей воинственными и храбрыми».
А поскольку Европа «испещрена» равнинами и горами, то в ней «земледелие и цивилизованная жизнь сочетаются с воинственностью», поэтому она наиболее независима. Кроме того, она «сама производит все наилучшее и необходимое для жизни, а также все полезные металлы». Наконец, в Европе «много различных пород домашнего скота, дикие же звери редки. Таков в общих чертах этот материк по своей природе».
При всей наивности точки зрения Страбона это все же одна из первых попыток установить взаимозависимость между человеком и окружающей природой. Более того, ученый верит в возможность благотворного воздействия людей, в их, так сказать, культурную миссию. Естественно, образцом для него, патриота могучей державы, служат римляне. Подчинив массу отсталых племен, живших в «неудобных для обитания местностях» (скалистых, холодных, лишенных гаваней и т. п.), они «не только заставили народы, до сих пор разобщенные, вступить в общение друг с другом, но и научили даже более диких цивилизованной жизни».
Рассказывая об Испании или Галлии, Страбон опирается на надежные источники — сообщения заслуживающих доверия очевидцев (например, Юлия Цезаря, не только покорившего кельтов, но и оставившего знаменитые «Записки о Галльской войне»), труды побывавших там ученых (Полибия, Посидония, Артемидора из Эфеса). Это, правда, не избавляет Страбона от ошибок: Атлантическое побережье тянется у него прямой линией от Пиренеев до устья Рейна, о Бискайском заливе и выступе полуострова Бретань не говорится ни слова.
Еще больше погрешностей — в описании Британии. Сам остров, по форме напоминающий треугольник, «сдвинут» далеко к югу, причем южная его часть по длине равна и параллельна Галлии. Ирландия же помещена близ северной оконечности Британии. Это — крайняя точка ойкумены. Надежными известиями об острове Иерна (Ирландия) Страбон не располагает и потому вопреки обыкновению обращается к непроверенным свидетельствам: «Об этом острове я не могу сказать ничего определенного, кроме того, что обитатели его более дикие, чем британцы, ибо они людоеды и отличаются обжорством».
О Германии представления у Страбона крайне смутны. Рассказывая о некоторых важнейших событиях, связанных с походами римлян (Юлия Цезаря, Августа, Тиберия), ученый ограничивается очень краткой и неопределенной характеристикой природных условий страны (два параграфа о Германии занимают всего пять страниц!). Он утверждает, например, что все ее пространство до Эльбы — болота и густые леса. Что же касается земель за Эльбой, то о них ему ничего не известно, как не знает он и реки Вислы.
Довольно точно описывает географ Адриатическое побережье, земли же на севере Балкан (до Днестра) известны ему гораздо хуже.
Отрывочны и данные о землях, прилегающих к Черному морю с севера. «Варварские» земли (скифов, сарматов) его мало интересуют. О них он говорит с чужих — и не всегда убедительных — слов. Разумеется, географу хорошо известны старинные греческие колонии: Ольвия (около Одессы), Херсонес (близ Севастополя), Феодосия, Пантикапей (современная Керчь), Фанагория, Танаис (в устье Дона). Но, как заметил еще М. И. Ростовцев,[17] нет ни одного указания на то, что Страбон лично знаком с северным и восточным побережьями Черного моря, и «нет оснований думать, что его тянуло в эти отдаленные места».
Категорические же высказывания, вроде «Вся территория к северу от Германии до Каспийского моря представляет собой равнину» или «Вся страна вплоть до приморских областей между Борисфеном [Днепр] и Меотидой [Азовское море] отличается суровыми зимами», отнюдь не делают эти главы книги более убедительными. Историко-этнографический материал в них весьма интересен, хотя и не всегда достоверен.
Пожалуй больше экзотических подробностей встречается в разделах, посвященных Азии. Одни из них — совершенно фантастичны (описание нравов жителей Аравии, Передней Азии), другие, наоборот, абсолютно точны. Естественно, особенно детально Страбон рассказывает о хорошо известных ему Понте, Вифинии, Каппадокии, Ионии, Киликии и других областях, которые в 417 году церковный писатель Орозий в своей «Истории против язычников» объединит под общим названием Малая Азия.
Что касается Индии, то Страбон посвящает ей немало страниц, правда, постоянно замечая, что он черпает сведения из разных, противоречивых источников, и потому «моя точка зрения совпадает с мнением тех писателей, которые просят снисхождения, если, говоря об Индии, они не утверждают ничего определенного».
Но и в описании более известных областей Страбон подчас ошибается. Так, он путает некоторые озера, искажает линию Эгейского побережья, преуменьшает ширину Кавказского перешейка, считает, как уже говорилось, Каспийское море заливом Океана и т. д.
Слабее же и поверхностней всего охарактеризована Ливия (Африка), которая, по мнению Страбона, меньше Европы и представляет собой в основном малонаселенную пустыню, где обитают главным образом кочевники. О западном побережье материка представления самые смутные. Страбон считает, что оно тянется не на юг, а на юго-восток и сравнительно невелико. Северное же побережье, освоенное еще финикийцами и карфагенянами, он описывает, пользуясь сочинениями Артемидора и Полибия, которым полностью доверяет (как доверяет самому себе, когда приступает к рассказу о Египте, где бывал не раз). О многих других районах, о которых известно понаслышке, Страбон говорить вообще отказывается. Он честно признается: «Мы не знакомы с оазисами до Эфиопии; мы не можем назвать границ Эфиопии, Ливии и даже точных границ области, примыкающей к Египту, а еще меньше — той части континента, что лежит на берегу океана».
На такой не слишком веселой ноте заканчивается «География» Страбона (заключительный панегерик римскому могуществу не имеет прямого отношения к предшествующему тексту).
Судьба оказалась милостива к нему — она сохранила его творение. Самые ранние списки «Географии» восходят к Х веку, а наиболее полная рукопись — так называемый Парижский кодекс 1393.
В римскую эпоху Страбона почти не знали. Изредка имя его встречается у Маркиана из Гераклеи (V век) или в схолиях к Аполлонию Родосскому.[18] В VI веке Стефан Византийский в «Лексиконе», посвященном императору Юстиниану, уже обильно цитирует Страбона. Обращается к нему и знаменитый историк той поры Прокопий из Кесарии. В XII веке с величайшим уважением о Страбоне отзывается константинопольский епископ Евстафий, комментатор поэм Гомера. Византийцы даже издают «Страбоновскую хрестоматию» — сокращенную «Географию», дополненную отрывками из труда Птолемея.
В эпоху Возрождения со Страбоном знакомятся европейцы. В первой половине XV века рукописи «Географии» появляются в Италии. Они привлекают внимание гуманистов, с удивлением обнаруживающих, что в античные времена у великого Птолемея, чей авторитет многие века оставался незыблемым, был достойный соперник.
В 1472 году «География» Страбона выходит в латинском переводе, осуществленном еще по настоянию папы Николая V, основателя Ватиканской библиотеки, через восемь лет ее переводят заново. В 1516 году она впервые печатается по-гречески.
Той непосредственной пользы, на которую рассчитывал ее автор, она, конечно, не приносит. Казалось бы, она вообще могла заинтересовать лишь историка. И все же… «Великое творение Страбона… в конце средних веков начало оказывать влияние на направление идей».[19] А идеи отличались смелостью. В XV веке они устремлялись к неведомым землям по ту сторону Атлантики, к столь же таинственным южным берегам Африки. Вряд ли Страбона знал Колумб. Но вполне вероятно, что его читал флорентийский географ Тосканелли, который давал советы отважному генуэзцу. Во всяком случае безмятежная уверенность в том, что путь через Атлантический океан не слишком долог, пришла из античности. Не это ли счастливое заблуждение придало силы Колумбу?!
Малоазийский грек, живший на рубеже нашей эры, написал на склоне лет сочинение, которое, он надеялся, с пользой прочтут заинтересованные лица. Современники не заметили этого произведения.
Слава пришла через тысячу с лишним лет…
В античные времена наиболее знаменитых деятелей нередко именовали по их «профессиям». Произносили: Поэт — и все понимали, что имеется в виду Гомер. Говорили: Оратор — и было ясно, что речь идет о Цицероне. Византийцы высоко оценили Страбона. Настолько, что могли не называть его имени — имени ученого, за которым закрепилось авторитетное прозвище: ГЕОГРАФ.
ЛИТЕРАТУРА
Поделиться книгой: