Помоги проекту - поделись книгой:
– И там есть проблемы. – Ответил Максюта: – Украли обои и мягкие трубы для сантехники. Лето, огороды надо поливать, а шлангов в продаже нет. Идут в дело трубы…
Через два часа у Голенева началась мигрень. До этого он на голову никогда не жаловался. Когда Постников закончил летучку и чиновники разошлись, Олег его пожалел:
– Тебе, Тиша, не позавидуешь. Я бы воевать с таким штабом не стал.
– Да, трудно. – Согласился Постников: – Но выход есть. Горбачев сказал «А», но не сказал «Б». Надо идти, так сказать, в реформах дальше. Пора приватизировать молокозавод и автобусный парк. Личные машины у них на ходу, и детали находят. Станут автобусы личной собственностью, найдут детали и для автобусов. Нашел же Вислоухов лес для своей лесопилки…
– Это тот кооператор, который исчез после разборки бандюков? – Напомнил Олег.
– А вот с криминалом нужно бороться беспощадно. Полковник Курдюк заелся. Я хочу его уволить. Но кроме тебя я кандидатуры для борьбы с бандитами не вижу. Понимаешь, кадры самое слабое место. При общей уравниловке власти советов народ, так сказать, развратился. Раньше все держалось на страхе. Страха нет, и работать никто не хочет. Специалисты спиваются, молодежь идет в криминал…
– Зачем ты тогда затеваешь строительство государственного цементного завода? Жди, когда Горбачев скажет «Б». Построишь частный.
– А деньги в городскую казну где брать? А молодежи где работать? Нет, наш завод я в частные руки не отдам…
– Даже мои?
– Даже твои.
– Ты настоящий товарищ.
– Хватит доставать. Пошли домой обедать.
В столовой Постникова Голенев с интересом наблюдал за сынишкой друга. Юлик умудрялся есть суп, читать книгу и смотреть мультики одновременно.
– Цезарь растет. – Пошутил Олег.
– Первый класс закончил круглым, так сказать, отличником. – В голосе отца прозвучала гордость. Татьяна строго посмотрела на сына, затем на мужа, и пожаловалась гостю:
– Балует он парня. Это все ваше беспризорное детство. Вам не досталось родительской ласки, так теперь хотите на детях отыграться. Но тебе, Олег, этого не понять. Ты же у нас бобыль…
– Скоро пойму. – Ответил Голенев и рассказал о своем утреннем посещении детского дома и разговоре со старой воспитательницей
– Смотри, мужик. Это дело, так сказать, нелегкое. – Предупредил Тихон.
– Особенно для тебя! – Заметила Татьяна: – Ты сына видишь, когда он спит. Иногда за обедом. Но и это для нас праздник. Хорошо хоть я сейчас в отпуске. Не будь тети Гали, твой сын рос бы беспризорником.
Голенев перевел огонь на себя:
– Ничего, Таня, я человек военный, как-нибудь справлюсь.
– Сперва женись. – Продолжала наставлять Татьяна. – Без женщины детям трудно. Семья не казарма…
Голенев пропустил ее совет мимо ушей. Он снова вспомнил о посещении детского дома:
– И еще хочу у них капитальный ремонт сделать.
– И я хочу. – Постников тяжело вздохнул: – Денег в бюджете нет. Вот зачем мне завод нужен. И для этого тоже…
После обеда он показал Олегу будущую строительную площадку. Ее уже обнесли забором, а возле ворот установили плакат «Здесь ведется строительство Глуховского городского цементного завода»
– Главное уже есть. Дело за малым… – Усмехнулся Голенев.
– Главное – это деньги. Ты уже перечислил туркам первый взнос. На днях они начнут завозить технику.
– Молодец. – Похвалил Олег. Хотя после того, что он услышал в кабинете мэра, оптимизма у него поубавилось.
– Ты приехал проверить, так сказать, куда я трачу твои деньги? – В полушутку поинтересовался Постников.
– Я приехал отдохнуть. Врачи сказали, что я нахожусь на грани срыва. А срываться мне нельзя. Завод твой тогда накроется.
– Прости, Олежек. Что же ты сразу не сказал? Я бы тебя не мучил нашими проблемами. Понимаю, у тебя своих хватает.
– Ничего, должен же я знать, что ждет меня на родине. – Они прошлись вдоль ограждения, заглянули внутрь будущей стройки. Продолжая беседу, Олег заметил черный «Мерседес», медленно подкативший к воротам. Тихон ничего не видел, продолжая увлеченно обсуждать проект их детища. Голенев отвечал, а краем глаза следил за машиной. Она остановилась метрах в ста от них. Из салона вышли двое. Один подошел к плакату, другой остался стоять рядом с лимузином.
– Ты знаешь этих ребят? – Неожиданно спросил Олег и кивнул в сторону «Мерседеса». Постников обернулся:
– Это Гарик Мамедов по кличке Бакс, правая рука того самого Кащеева.
– А ты ходишь без охраны, и как я догадываюсь, без оружия.
– Думаешь, он приехал меня убивать? – Улыбнулся Тихон.
– Ты как был кабинетный мыслитель, так им и остался. Этот парень сейчас палить в нас не будет. Если бы он хотел, мы были бы уже трупами. Но интерес к твоим планам он явно проявляет.
– Я же говорил, что цементный завод Кащееву поперек горла… – Напомнил Постников: – Так что не совсем я, так сказать, кабинетный. Но ваш покорный слуга не только у Кащеева поперек горла. Тут много деятелей ждет не дождется выборов, чтобы меня сбросить. А народ за меня, и у них ничего не выйдет.
Тем временем Бакс и сопровождающий его Рублик вернулись в машину, и «Мерседес» уехал.
Голенев почувствовал облегчение:
– Сегодня обошлось. А завтра не знаю.
– Ты справился в своем Лазоревске с бандитами, я тоже у себя постараюсь. – Успокоил друга Постников.
– Тиша, я солдат. Меня убить не так просто. А ты мишень удобная…
Они вышли на берег. Солнце уже садилось, Олег увидел Вороний холм, освещенный закатом, и вспомнил свое желание:
– Я хочу себе дом построить.
– Строй, я только рад.
– Знаешь где?
– Пока не знаю.
– На вершине Вороньего холма.
– С ума сошел?
– Почему?
– Его считают, так сказать, нечистым местом.
– Кто считает?
– Люди. Там же кладбище было. Ты хочешь жить на кладбище?
– Мертвецы не опасны. Бояться надо живых. – Усмехнулся Олег: – Продашь мне там землю?
– Так отдам. На Вороний холм никто не претендует.
– Нет, я хочу все по закону.
– Иди к Стеколкину, он тебе оформит, так сказать, по закону.
– Хорошо, завтра схожу.
После славной победы над бандой Мамона Гена Кащеев вернулся в свои владения и первым делом посетил отца Василия. Пожертвовав по поводу Виктории тысячу рублей на храм, он заставил батюшку разделить с ним радость. Они вдвоем уничтожили немеренно «Перцовки», закусывая ее отменными маринованными грибочками и другой снедью из погребка. Одинокого батюшку опекала одна ретивая прихожанка, поскольку матушки у него не было.
Отец Василий во время возлияния отпустил рабу божьему грехи, сотворенные тем накануне, и обещал помолиться о душах убиенных им бандитов. Делал это батюшка без особого рвения, но отказать Кащееву не мог. Храм, в котором служил отец Василий, построил Гена. Он же выписал батюшку из Москвы и платил ему жалованье. Живописец Трофим Масленников принял сан, превратившись в отца Василия в начале перестройки. Церквушки начали возвращать Патриархии, строилось много новых храмов, а служителей для небольших приходов не хватало. Сменив халат живописца на рясу проповедника, отец Василий сохранил немало привычек от прошлой богемной жизни. Супруга живописца решила остаться в миру, и батюшку покинула. Холостой настоятель, когда его не видели верующие старушки, втихаря покуривал табак, мог изрядно выпить и поглядывал на юных прихожанок мирским, блудливым глазом.
– Нормальный ты мужик, Гена. В бога веришь. Не надо бы людей убивать. Тяжелый это грех. Отпуская его, сам на душу грех беру. – Наставлял изрядно охмелевший батюшка бандита на путь истинный.
– На себя посмотри. Я хоть каюсь. А ты?
– А что я?
– Богу служишь, а водку пьешь – раз. Табак куришь – два. Я тебе Машку Саратову присылал, не отказался – три.
– Сравнил, Кащеюшка… Да, я при сане. Служу господу нашему, как могу. А Машка девка хорошая и в Бога верит. Вон ты ее грибочком закусываешь. А грешу, так с меня и спросится больше. Кстати, дай сигареточку.
Кащеев протянул ему пачку и наполнил рюмки:
– Вот ты говоришь, бандит я. Мол, грешно людей убивать. Согласен, грешно. Но я же не от хорошей жизни? Оставь я Мамона в живых, он бы сам меня шлепнул. Выходит, защита. А кооператора я не хотел. Мои придурки перестарались. Потом, он исчез. А ты меня ругаешь? Не стал бы я конкурентов давить, на какие шиши церковь твою построил? Опять же по пятьсот в месяц тебе на харчишки. Где брать?
Они чокнулись, и выпили до дна. Отец Василий закусил грибочком, тяжело вздохнул и пожаловался:
– На твои пятьсот особо не разгуляешься. Иконку богомазу заказать не на что…
– С прихожан бери. А иконки, кликни, тебе бабки нанесут. Можешь еще и торгануть.
– С прихожан не очень-то здесь возьмешь. Народ сюда не ходит, тебя побаивается. А ликом торговать, – батюшка перекрестился, – типун тебе на язык. Нет, милый Кащеюшка, табачок и вино хоть и грех, да не очень большой. Вино и Христос пил. А лик – святое.
Кащеев снова наполнил рюмки:
– Что же в нем святого? Сам рассказывал – ты пока живописцем был, писал лики, как халтуру.
– Дурак ты, Кащеюшка. Живописец и батюшка – разница большая. Я от мирского отрекся. А насчет святости лика, я тебе так скажу: Какой бы забулдыга не писал святой образ, сам Господь его рукой водит. Оттого что лик есть отсвет Божий. Понял?
– Еще раз дураком назовешь, пришью. Не погляжу, что батюшка. Вас в Москве много. Другой приедет. Я попа держу, чтобы быстро грехи отпускал, а не лаялся на меня, как сапожник…
– Не обижайся, Гена. Я к слову. Во те крест. – И отец Василий снял с себя золотой крестик, поцеловал его и одел обратно.
Голенев ночевать у друга детства категорически отказался. Стеснять семью он не хотел, да и рано ложиться спать тоже. Он снял себе номер в единственной гостинице города с лирическим названием «Глухарь». В мрачном холле висели картины, изображающие сталеваров в отсветах огненной стали, и пахло эпохой брежневского застоя. Приезжий потребовал самый дорогой апартамент, заполнил анкету, где в графе «пол» вывел слово «мужской», оплатил номер за сутки и получил ключ. Номер назывался люксом, имел спальню с примятой тахтой и испорченным телевизором, кабинет с телефоном, холодильник сомнительной чистоты, душ и туалет. Вода из кранов текла ржавая, но Олег попробовал оставить кран открытым, и она постепенно просветлела. Он ополоснулся и спустился в ресторан. В зале гуляла лишь одна компания, состоящая полностью из женщин. Прелестницы громко смеялись, требовали музыки и танцевали друг с дружкой.
Официант Сидоркин Голенева пока не знал. Сделав вывод по китайской куртке и отсутствию апломба, что перед ним клиент умеренного достатка, швырнул Олегу меню и поспешил к дамам. Голенев никуда не торопился и, проглядев набор блюд, терпеливо дожидался внимания холуя. Когда же Сидоркин принял заказ, его отношение к гостю круто изменилось. Он моментально приволок из буфета икру и свежие овощи, наполняя рюмку, склонился куда ниже, чем требовала процедура, а пренебрежительно оттопыренную губу сменил на лакейскую улыбочку. Теперь уже гуляющие нимфы с нетерпением дожидались его благосклонности.
Одна из них, с богатырскими формами, с интересом поглядывала на одинокого молодого мужчину, явно не похожего на местных алкашей. Дождавшись очередной громкой жалобной песни Пугачевой, она решительно поднялась и направилась к его столу.
– Как поется в песне, пригласите даму танцевать, молодой человек. Меня сегодня угораздило родиться, а что за рождение без мужика…
Олег с любопытством оглядел именинницу, вежливо поднялся и повел ее на свободную площадку в центре зала. Остальные красавицы тут же смолкли и с откровенной завистью наблюдали за их танцем. Голенев чувствовал объемные прелести своей партнерши и старался не попасть носком ботинка под ее каблук.
– Ты приезжий? – Ее горячий шепот возле его уха выдавал давнюю тоску по интимной близости с представителем противоположного пола.
– Нет, я местный, но много лет не был в городе.
– Чего один сидишь, бабы не нашлось для такого молодца?
– Не искал пока.
– Найди меня. Я такая бедовая…
– По-моему, это ты меня нашла…
Она громко засмеялась и прижала к нему свою богатырскую грудь:
– Да, я находчивая.
– Пошли.
– Куда?
– Ко мне в номер.
Она остановилась, вскинув бровь:
– Прямо так сразу?
– А чего тянуть?
– Неудобно как-то перед бабами…
Поделиться книгой: