Малеска - индейская жена белого охотника

Глава 2

Он лежит на утоптанной земле,

Она стоит рядом на коленях,

И багровый поток медленно струится

По его волосам.

Она прижимает к груди его голову

И, рыдая, произносит его имя…

Он улыбается – он узнаёт её

И пытается назвать её имя.

Фрэнк Ли Бенедикт[6].

– О, Артур, милый Артур, я так рада, что ты спас меня! – прошептала Марта примерно через час после своего спасения, когда она лежала на кровати в доме отца, а над ней тревожно склонился Артур Джонс.

Джонс отпустил её руку и с беспокойным выражением лица отвернулся.

Марта смотрела на него, и её глаза были полны слёз.

– Джонс, – сказала она униженно и ласково, – Джонс, тем вечером я вела себя дурно, и мне очень жаль. Ты простишь меня?

– Я прощу… но в первый и последний раз, – ответил он с суровой решительностью, и она съёжилась под его взглядом. Много лет спустя, когда Марта была женой Артура Джонса и под воздействием тщеславия хотела поиграть с его чувствами, она вспоминала этот взгляд и не решалась кокетничать второй раз.

Следующим утром, на рассвете вооружённое войско числом около тридцати бойцов, составленное из всех, кого мог выделить посёлок, направилось в лес. Индейцев, которые стояли лагерем в Страке, было в два раза больше, и всё же горстка белых храбрецов задумала навязать им решающее сражение.

Небольшой отряд подошёл к северо-восточному краю озера, где остановился для краткого привала. Место было ровное, с редкими деревьями. Одни сидели на траве, другие, опершись на ружья, обсуждали дальнейшее продвижение, когда послышался дьявольский вопль, похожий на вой тысячи диких зверей. Огромный отряд воинов выскочил как будто из-под земли. Они приближались со всех сторон, по трое в ряд и стреляли в белых, производя ужасное кровопролитие.

Белые ответили на огонь, и звуки убийственной схватки были воистину кошмарны. Крики белого человека раздавались посреди ружейных залпов и свиста томагавков, которые сверкали в воздухе, разнося свои кровавые послания. И всё заглушал боевой клич дикарей, то хриплый, как рёв тысячи медведей, то похожий на лай множества волков, то доходящий до пронзительного, потустороннего крика племени диких кошек. О, как ужасна была сцена этой резни. Грудь в грудь, лицом к лицу белые и краснокожие сошлись в кошмарной схватке. Деревья над их головами поникли в туче дыма, а стволы были порублены томагавками, которые не попадали в цель. Мертвецы усеяли землю, но схватка, становясь всё свирепей и свирепей, продолжалась до самого заката.

Уильям Данфорт находился в гуще сражения. Много смуглых фигур было повержено в пыль и много диких воплей прозвучало после выстрелов его верного ружья. Но наконец от долгого использования ружьё засорилось, и он пошёл к озеру, чтобы его помыть. Он согнулся к воде, когда в нескольких футах от него появилась тёмная фигура индейского вождя. Он тоже пришёл почистить ружьё. Когда вождь закончил, он повернулся к белому человеку, который был ему как сын. Вытянувшись во весь рост, он произнёс вызов на индейском языке. Ружья обоих были заряжены и разряжены одновременно. Высокая фигура вождя пошатнулась и упала ничком, наполовину погрузившись в озеро. Вождь пытался подняться. Его руки били по багровой воде, но удары слабели, и вождь умер.

Заходящее солнце осветило сверкающие одежды распростёртого вождя… его длинные чёрные волосы струились по воде, и рябь играла вокруг роскошных перьев, которые составляли его дикую корону. Немного позади, на зелёном берегу лежал смертельно раненый Данфорт. Он попытался уползти на поле сражения, но кровь снова заструилась из его ран, и он, ослабевший и отчаявшийся, навзничь упал на землю.

Дикари отступили, звуки сражения затихали, и бедный юноша остался наедине с телом убитого воина. Хотя он ослабел от потери крови, он сделал ещё один отчаянный рывок и схватил ружьё, принадлежавшее вождю. Он зарядил и ружьё вождя, и своё собственное и положил их рядом с собой, решив защищать остаток жизни до самого конца, но всё же содрогаясь в душе. Медленно садилось солнце; на озеро, как вуаль, пала темнота. Он лежал, раненный, наедине с дикой природой. В этот предсмертный вечер мысли забытого человека были серьёзны и полны сожалений. Его душа замешкалась от странного ужаса перед мрачными вратами вечности, которые перед ним открылись; его охватывало сильное чувство самобичевания из-за индейской жены и младенца – дара великой любви, которые почти заставили его отказаться от своих родных и своего народа.

Поднялась луна, и густая тень тсуги, под которой он лежал, распростёрлась в нескольких футах от него, как крыло огромной птицы. Она медленно, почти незаметно, но всё же неумолимо надвигалась на него. Умирающий человек пристально, не отрывая взгляда, смотрел на край тени. Было нечто ужасное в том, как безмолвно подкрадывается тень, и он попытался уклониться от неё, как от живого существа, но с каждым движением из ран снова текла кровь; он упал на землю, от боли сжав белые зубы, и его руки вцепились во влажный мох. Его глаза лихорадочно сверкали при лунном свете под воздействием боли и воображения. Тень, на которую были обращены его глаза, была для него не тенью, но клубком змей, которые коварно подползали к нему, и ещё покровом – чёрным покровом на гробе, который тащили невидимые духи, чтобы навсегда скрыть его от света. Медленно и неотвратимо она ползла по его мокрому лбу и по горящим глазам. Его зубы разжались, руки расслабились, и нежная улыбка искривила его бледные губы, когда он почувствовал, что его коснулось нечто холодное, похожее на духа. Тут же с тенью дерева смешалась человеческая тень, и тишину вечернего воздуха нарушил плач ребёнка. Умирающий охотник попытался воскликнуть:

– Малеска… Ма… Ма… Малес…

Несчастная индианка услышала его голос и подбежала к нему с плачем, полным и бешеной радости, и страха. Она опустила ребёнка на траву, прижала умирающего мужа к сердцу и, охваченная дикой печалью, поцеловала его мокрый лоб.

– Малеска, – пытаясь обнять её, сказал юноша, – моя бедная девочка, что с тобой станет? О боже, кто позаботится о моём мальчике?

Индианка отвела волосы с его мокрого лба и неистово всмотрелась в его лицо. Дрожь пробежала по её телу, когда она увидела холодные серые тени; затем её чёрные глаза загорелись, прекрасные губы искривило нечто более возвышенное, чем улыбка, её маленькая ручка указала на запад, и дикая религия её расы изверглась из её сердца потоком живой поэзии:

– Вон там, среди багровых облаков простираются индейские охотничьи угодья. Звёзды там очень яркие, и красный свет высится, как горы в сердце леса. Сахарный клён истекает соком круглый год, и дыхание оленя сладко, ибо его питают золотистый лавр и сочные ягоды. Там есть озеро яркого света. Индейские каноэ скользят по нему, как птицы по утреннему небу. Запад раздвинет облака, и великий вождь пройдёт через них. Запад сдвинет облака, и его белый сын предстанет пред ликом Великого Духа. Малеска и её мальчик последуют за ним. Кровь краснокожих бьётся в её сердце, и путь открыт. Озеро глубоко, и стрела остра; смерть придёт, когда Малеска призовёт её. В стране Великого Духа любовь сделает её голос нежной; белый человек услышит Малеску и снова прижмёт её к груди!

На лице умирающего охотника показалась едва заметная печальная улыбка, и он закашлял от боли, вызванной вовсе не смертью.

– Моя бедная девочка, – сказал он, слабо притягивая её горящее лицо к своим губам, – охотничьих угодий, о которых ты мечтаешь, не существует. У белых другая вера, и… О боже, я отберу у неё веру и ничего не дам взамен!

При последних словах охотника лицо индианки поникло, свет её дикой, поэтической веры угас, и в её сердце поселилось чувство холодного одиночества. Он умирал на её груди, и она не знала, куда он уходит. Она не знала и того, что их разлука не может быть вечной.

Губы умирающего человека двигались так, как будто он молился.

– Прости меня, отец милосердный! Прости меня за то, что я оставил эту бедную девочку в её языческом неведении, – пробормотал он, и его губы продолжили беззвучно двигаться. Несколько мгновений он лежал, утомлённый, затем его торжественный, трогательно серьёзный взгляд сосредоточился на лице девушки.

– Малеска, – сказал он, – не обрекай на смерть ни себя, ни ребёнка. Это грех, и бог накажет тебя. Чтобы встретиться со мной в ином мире, Малеска, ты должна научиться любить бога белых людей и терпеливо дожидаться, пока он не приведёт тебя ко мне. Не возвращайся в своё племя после моей смерти. В низовьях великой реки живёт много белых, а среди них – мои отец и мать. Найди их, расскажи им, как умер их сын, и упроси их позаботиться о тебе и о нашем мальчике. Расскажи им, как сильно я любил тебя, моя бедная девочка. Расскажи им… я больше не могу говорить. В посёлке живёт одна девушка по имени Марта Феллоус, пойди к ней. Она знает о тебе, и у неё есть бумаги – письмо к моему отцу. Я не ожидал смерти, но подготовился к ней. Иди к Марте… выполни мою просьбу… пообещай, пока я в сознании.

До сих пор Малеска не плакала, но когда она пообещала выполнить эту просьбу, её голос дрогнул, и слёзы, как дождь, потекли по лицу умирающего.

Он попытался поблагодарить её, но всё, на что его хватило – слабая улыбка и дрожь бледных губ:

– Поцелуй меня, Малеска.

Эти слова были подобны едва заметному ветерку, но Малеска их услышала. Охваченная печалью, она бросилась на его грудь, и её губы прильнули к его губам, как будто она хотела вытянуть его из самой могилы. Она почувствовала, как под её отчаянным нажимом его губы холодеют, и подняла голову.

– Мальчик, Малеска… позволь мне взглянуть на сына.

Ребёнок подполз к матери и, сидя на земле, большими чёрными глазами, полными странного благоговейного ужаса, смотрел на бледное лицо своего отца.

Малеска подтащила его поближе, и он невольно обхватил руками шею и прижался лицом к пепельной щеке умирающего. Руки отца слабо поднялись, как будто он хотел обнять своего ребёнка, а затем всё стихло. Через некоторое время ребёнок почувствовал, что щека под ним стала твёрдой и холодной, как воск. Он поднял голову и, затаив дыхание, с любопытством вгляделся в лицо своего погибшего отца. Затем он посмотрел на мать. Она тоже склонилась над лицом мёртвого, и её глаза были полны дикого, печального света. Ребёнок был сбит с толку. Он провёл своей крохотной ручкой по холодному лицу, затем отполз, спрятал голову в складках материнского платья и заревел.

Над небольшим озером занялось утро, тихое и безмятежное, как будто не потревоженное ничем, кроме небесной росы и земных цветов; и всё же нежная трава и белые бутоны под деревьями были смяты, истоптаны и забрызганы человеческой кровью. Над гладью вод небесной улыбкой засиял свет; он весело мерцал сквозь омытые росой ветви тсуги, которая осеняла распростёртого охотника. Росинки покрыли его одежду и, как бисер, сверкали в его густых русых волосах. Зелёный мох вокруг него пропитался багровыми пятнами, и черты его лица окрасились бледно-свинцовым оттенком. Он был не один, поскольку на том же моховом ложе покоилось тело убитого вождя; руки и ноги вождя были сложены так, как будто он лежал в гробу, волосы гладко причёсаны, а оперённый полумесяц, смятый и промокший, заботливо помещён на его бронзовый лоб. Недалеко, на пригорке, багровом от цветов, сидел прекрасный ребёнок. Он подманивал пролетающих мимо птиц, выдёргивал цветы и издавал краткие радостные возгласы, как будто не замечал ни смерти, ни печали. Рядом с мёртвым охотником сидела Малеска, вдова; её руки поникли, её волосы касались моха. Она склонила голову на грудь, оцепеневшая от подавляющего чувства едкой скорби. Так она просидела до полудня, ни разу не двинувшись. Её рёбёнок, уставший от игры и проголодавшийся, заснул в слезах посреди цветов, но мать этого не поняла – её сердце и её чувства как будто были заперты ледяными вратами.

Ночью, когда поднялась луна, индейская вдова голыми руками выкопала могилу на зелёном берегу озера. Она уложила мужа и отца бок о бок и засыпала их землёй. Затем она подняла несчастного голодного ребёнка и с тяжёлым сердцем пустилась в сторону Страки.

Глава 3

Закат над глубокой, глубокой рекой,

Багровый, как золото,

Красновато-коричневое мерцание

Покоится на каждом дереве;

Но в сердце индейской жены печаль,

Она гребёт, сидя в своём лёгком каноэ,

И юный смех её мальчика поднимается ввысь,

Когда над ними пролетают дикие птицы.

Вечером после стычки с индейцами Марта Феллоус осталась в отцовской хижине наедине со своим возлюбленным. Оба были бледнее обычного, оба слишком волновались о безопасности своей деревушки, чтобы думать о личном счастье или спокойном разговоре. Старик стоял на часах на краю расчистки; когда двое влюблённых сидели в тишине, взявшись за руки и задумчиво глядя друг на друга, на посту старика послышался резкий ружейный выстрел. Оба вскочили на ноги, и Марта с визгом вцепилась в своего возлюбленного. Джонс силой заставил её сесть на диван и, схватив ружьё, подскочил к двери. Послышался топот шагов, к которым примешивался голос старого Феллоуса и более нежный, приглушённый голос какой-то женщины, а также всхлипывания ребёнка. Джонс стоял, удивляясь этим звукам, и тут в проходе показалась примечательная группка. Это был Феллоус, который и поддерживал, и волок бледную, перепуганную индейскую девушку. Свет мерцал на её одеждах и заставлял сиять чёрные глаза ребёнка, который примостился на её спине. Ребёнок вцепился в шею матери, замолкнув от ужаса и усталости.

– Шагай, шагай, дикобразик! Ну же, ты, меднокожая маленькая скво! Мы не станем убивать ни тебя, ни твоего малютку, не трясись ты так. Шагай! Вот Марта Феллоус. Скажи, что тебе от неё надо, если тебе хватит твоего треклятого чудно'го английского.

С этими словами грубый, но добродушный старик вошёл в хижину, выталкивая вперёд несчастную Малеску с ребёнком.

– Марта, ради всего святого, чего ты так побледнела? Не бойся этого зверька. Она не вреднее ужа. Давай, выясни, чего ей от тебя надо. Она умеет забавно болтать, но я её напугал до потери чувств, и она только таращится на меня, как подстреленный олень.

Когда индианка услышала имя изумлённой девушки, в чьём присутствии она оказалась, она вырвалась из рук охотника и робко подошла к дивану.

– Белый человек оставил девушке бумаги… Малеске нужны только бумаги, – попросила она, сложив руки в молитвенном жесте.

Марта побледнела ещё сильнее и вскочила на ноги.

– Значит, это правда, – сказала она с почти диким выражением. – Бедный Данфорт погиб, а эти жалкие создания – его вдова и ребёнок – наконец пришли ко мне. О, Джонс, вот о чём он говорил мне в тот вечер, когда ты разозлился. Я не могла сказать тебе, о чём мы разговаривали, но я всё это время знала, что у него есть индейская жена. Он как будто предчувствовал свою смерть и должен был кому-нибудь признаться. В последний раз, когда я его видела, он дал мне запечатанное чёрной печатью письмо и попросил, если его убьют в бою, чтобы я уговорила её отвезти письмо его отцу. За этим письмом она и пришла. Но как она попадёт на Манхеттен?

– Малеска знает, куда текут воды; она отправится вниз по большой реке. Дай ей бумаги, чтобы она могла уйти! – печальным голосом попросила индианка.

– Сначала скажи нам, – нежно обратился к ней Джонс, – индейцы ушли от посёлка? Они больше не нападут?

– Пусть белый человек не боится. Когда великий вождь умер, дым его вигвама погас, и его народ ушёл за горы. Малеска одна.

В речи бедной девушки слышалось такое трогательное горе, что все вокруг чуть не заплакали.

– Нет, нет, клянусь богом! – вскричал Феллоус, ударяя себя по лбу ладонью. – Ты останешься у меня, будешь здесь жить, помогать Марте, и кончено. А из твоего малютки я сделаю фермера. Спорю, что он научится запрягать быков и управляться с плугом раньше, чем половина голландских мальчишек, которых тут – как клевера на третий год расчистки.

Малеска не до конца уяснила суть предложения, сделанного добрым поселенцем, но по его доброму голосу она поняла, что он хочет ей помочь.

– Когда отец мальчика умирал, он сказал, чтобы Малеска пошла к его народу, и тогда ей скажут, как найти бога белых людей. Дайте ей бумаги, и она уйдёт. Она будет радоваться при мысли о белых вождях и светловолосой девушке, которые были к ней так добры.

– Она хочет выполнить обещание, данное умирающему; мы не должны ей мешать, – сказал Джонс.

Когда он говорил эти слова, Малеска посмотрела на него с благодарностью, а Марта пошла к своей постели и вытащила из-под подушки доверенное её заботам письмо. Индианка дрожащими руками взяла письмо и с почти религиозным чувством прижала его к губам, а затем положила за пазуху.

– Белая девушка хорошая! Прощайте! – с этими словами она повернулась к двери.

– Постой! До Манхеттена много дней пути. Возьми что-нибудь поесть, или ты умрёшь от голода, – с жалостью сказала Марта.

– У Малески есть лук и стрелы, и она умеет ими пользоваться, но она благодарит белую девушку. Кусок хлеба для мальчика… он много раз просил у матери поесть, но её грудь полна слёз, и ей нечего ему дать.

Марта подбежала к буфету и принесла большой кусок хлеба и чашку молока. Когда ребёнок увидел еду, он что-то тихо проурчал и начал перебирать пальцами по материнской шее. Марта поднесла чашку к его губам и улыбнулась сквозь слёзы, видя, как жадно он глотает и какое благодарное выражение появляется при этом в его больших чёрных глазах. Когда она убрала чашку, мальчик удовлетворённо выдохнул и сонно приклонил голову на материнское плечо; казалось, её большие глаза полны лунного света, и поверх её печальных черт сияла радость; она сняла с руки браслет из вампума и дала его Марте. В следующий миг она исчезла в темноте. Добрый поселенец бросился за ней и крикнул, чтобы она вернулась, но она шагала быстро, как лань, и пока он бесплодно рыскал вокруг посёлка, она достигла берега реки; спустив на воду спрятанное в камышах каноэ, она уселась в него и пустилась в путь по обширной глади Гудзона.

Много дней, ночью и утром это хрупкое каноэ скользило по течению среди диких, прекрасных пейзажей Хайлендса[7] и вдоль более ровных берегов, похожих на парк. В этом величественном творении бога было нечто, что смягчало печаль в сердце индианки. Она постоянно думала о словах погибшего мужа, который описал ей землю духов, где она должна с ним встретиться. Беспрестанное изменение пейзажа, солнечный свет, играющий в листве, тёмные, густые тени леса и скал с обеих сторон волновали её необузданное воображение, и она сравнивала их с небесами своих диких фантазий. Временами ей казалось, что достаточно лишь закрыть, а затем открыть глаза, и она снова увидит своего потерянного избранника. Нечто неземное было в торжественном, беспрестанном течении реки, в музыке листьев, которые касались воды, и для сердца бедной вдовы всё это звучало как нежный голос друга. Через день-два её мрачное настроение немного рассеялось. На щеках снова появились ямочки от весёлого смеха ребёнка, а когда он устраивался спать на мехах на дне лодки, её нежная, заунывная колыбельная неслась над водами, как песня дикой птицы, которая тщетно ищет своего спутника.

Малеска почти не сходила на берег, только иногда собирала дикие плоды или стреляла птицу, и её верная стрела никогда не промахивалась. Привязав каноэ в каком-нибудь укромном месте у реки, она разводила костёр и готовила свою добычу, а ребёнок играл на сочной траве, кричал на вьющиеся рои летних насекомых и хлопал в ладоши, видя колибри, которые прилетали сосать мёд из цветов.

Для овдовевшей индианки это путешествие было необычайно счастливым. Ни один христианин не верил так строкам Священного писания, как она верила словам умирающего мужа, который обещал, что они снова встретятся в ином мире. Казалось, его дух следует вместе с ней, и для её дикого воображения сплав по величественной реке казался настоящей тропой к небесам белых людей. Переполненная необычными, сладостными мыслями, она смотрела на горы, которые высились по берегам реки, на деревья, одетые в роскошные одеяния самых разнообразных оттенков, и почти забывала о своём горе. Она была юна и здорова, и всё вокруг было так чудесно, так величественно и переменчиво, что её сердце потянулось к солнечному свету, как цветок, который был смят, но не сломан бурей. Много часов она проводила в состоянии задумчивости, отдаваясь на волю своего дикого воображения. С утра до вечера её разум убаюкивали нежные звуки, витавшие в воздухе, а долгими ночами, когда всё затихало, – течение реки. На рассвете прилетали птицы с весёлыми песнями, а в полдень она заплывала под прохладные тени холмов или устремлялась в какую-нибудь бухточку, чтобы несколько часов передохнуть. Когда закат окрашивал реку своими роскошными красками, а горные крепостные валы с обеих сторон багровели, как будто по ним отступали воюющие армии, когда мальчик спал, и её ночную тропу освещали безмолвные звёзды, тогда из губ матери, как песня из сердца соловья, вырывалась ясная, смелая мелодия. Её глаза сияли, щёки горели, и плеск весёл подпевал её глубокому дикому голосу. Каноэ плыло по волнам, которые, казалось, текут над горой цветов, и в сумерках собирался туман.

Малеска была в пути много дней, когда наконец её взору предстали размытые крыши и высокие трубы Манхеттена, который был окружён блестящим широким заливом и лесами, покрывавшими необитаемую часть острова. Бедная индианка смотрела на них с неясным, но мучительным страхом. Она завела своё каноэ в бухточку на берегу у Хобокена[8]. Когда она задумалась над тем, как выполнить своё обещание, на сердце её навалилась тяжесть. Она достала из-за пазухи письмо; на её глазах появились слёзы, и она с печалью поцеловала письмо, как будто навсегда прощалась с другом. Она прижала ребёнка к сердцу и держала его, пока сердце не начало биться громко-громко, и её охватили дурные предчувствия. Через некоторое время она успокоилась. Она отняла ребёнка от груди, омыла в реке его руки и лицо и рукой причесала его чёрные волосы, пока они не засияли, как вороново крыло. Затем она перепоясала своё малиновое платье ожерельем из вампума, вывела каноэ из бухточки и медленно погребла к устью реки. Всю дорогу её глаза были полны слёз. Когда ребёнок что-то пробормотал и пытался по-младенчески приласкаться к ней, она зарыдала в голос и заработала вёслами ещё сильнее.

Это было странное зрелище для флегматичных обитателей Манхеттена – Малеска, которая в полном облачении идёт по их улицам гордой, свободной поступью своей расы. Её волосы длинными косами спускались по спине, на конце каждой косы был пучок алых перьев. Такой же яркий венец окружал её небольшую голову, её одежда сияла от бисера, а по краям была украшена иглами дикобраза. В руках у неё был лук изящной работы, а за спиной – мальчик, привязанный алым шарфом. На свете не было ребёнка прекраснее. Он оживлённо переводил взгляд с одного странного предмета на другой, и его яркие чёрные глаза были переполнены детским любопытством. Одной рукой он обхватывал материнскую шею, а другой держался за колчан с оперёнными стрелами, который висел на её левом плече. Робкий тревожный взгляд матери отличался от жадного взора мальчика. Она много слышала от мужа об изяществе цивилизованной жизни и теперь вздрагивала, как лань, от грубых взглядов, которые бросали на неё прохожие. Её щёки пылали от краски скромности, и её губы дрожали, когда она обращалась к людям на ломаном английском, показывая им письмо, а они проходили мимо, не отвечая. Она не знала, что они принадлежали к другому народу, нежели её муж, и говорили не на том языке, которому её научила любовь[9]. Наконец она заговорила с пожилым человеком, который сумел понять её несовершенный язык. Он прочитал на письме имя, и это было имя его хозяина, Джона Данфорта – богатейшего торговца пушниной на Манхеттене. Старый слуга привёл её к большому дому рядом с тем местом, где сейчас находится Ганновер-сквер. Малеска лёгкой походкой следовала за ним, и страх исчез из её сердца. Она почувствовала, что в добром старике нашла друга, и он ведёт её в дом отца её мужа.

Слуга вошёл в этот дом и проследовал в низкую гостиную, обитую дубом и освещённую маленькими окошками из толстого зеленоватого стекла. Камин был обложен очень изящными голландскими изразцами, а карниз украшали тонко выделанные дубовые гербы. На полу лежал ковёр – в те времена необыкновенная роскошь, а мебель была сделана из дорогих материалов и украшена тяжёлой резьбой. Высокий человек с грубоватыми чертами лица сидел в кресле возле узкого окна и читал пачку газет, которые только что прибыли из Лондона на торговом судне. Неподалёку от него худощавая пятидесятилетняя леди занималась шитьём, её рабочая коробочка стояла на столике рядом с «Книгой общих молитв»[10]. Слуга собирался доложить о приходе необычных гостей, но Малеска, боясь потерять его из виду, держалась близко к нему, и прежде чем он заметил, она с ребёнком на руках вошла в комнату.

– Женщина, сэр… индейская женщина, с письмом, – смущённо сказал слуга, жестом показывая Малеске отойти назад. Но Малеска подошла ближе к торговцу и, когда он оторвал взгляд от газеты, серьёзно посмотрела ему в лицо. Было нечто холодное в этом суровом взгляде поверх очков. Индианка почувствовала отторжение и с трогательной мольбой повернулась к леди. Такому лицу доверился бы и ребёнок, оно было спокойно и полно доброты. Малеска с просветлённым лицом подошла к леди и без слов положила письмо в её руки; но биение её сердца было заметно даже сквозь тяжёлое одеяние, и её руки дрожали, когда она передала драгоценную бумагу.

– Чёрная печать, – сказала леди, повернув очень бледное лицо к мужу и передавая ему письмо, – но это его почерк, – с натужной улыбкой добавила она. – Он не смог сам приехать, он… болен.

Перед произнесением последнего слова она замешкалась, поскольку в её душе сами собой возникли мысли о смерти.

Торговец устроился в кресле, надел очки, бросил суровый взгляд на вестницу и вскрыл письмо. Когда он читал, жена не отрывала от него тревожного взора. Она видела, что его лицо побледнело, высокий, узкий лоб покрылся морщинами, а жёсткие губы сжались ещё сильнее. Она поняла, что с её сыном – её единственным сыном – приключилось что-то дурное, и она вцепилась в подлокотники, её губы побелели, а в глазах появилось мучительное напряжение. Когда муж дочитал письмо, она подошла к нему, но, заговорив, смотрела в другую сторону.

– Скажи, какая беда приключилась с моим сыном? – Её голос был тихим и нежным, но хриплым от напряжения.

Её муж ничего не ответил, но его руки бессильно упали на колени, и письмо подрагивало в нетвёрдых пальцах; он уставился на свою жену таким взглядом, который до самого сердца пронзил её холодом. Она попыталась вырвать у него письмо, но он сжал его крепче.

– Отпусти… он мёртв… убит дикарями… что ещё ты хочешь узнать?

Бедная женщина отступила назад, и тревога в её глазах угасла.

– Разве что-то может быть хуже смерти?.. Смерти первенца… убитого в рассвете лет?.. – пробормотала она тихим, надтреснутым голосом.

– Да, женщина! – почти свирепо сказал её муж. – Есть нечто хуже смерти – бесчестие!

– Бесчестие – и мой сын? Ты его отец, Джон. Не клевещи на него теперь, когда он мёртв, и перед лицом его матери.

При этих словах на кротком лице женщины выступила краска, и её губы гордо искривились. Всё самое твёрдое, что было в её характере, сейчас восстало против обвинений, которым подвергся покойный.

– Читай, женщина, читай! Посмотри на эту проклятую негодницу и её ребёнка! Они заманили его в своё дикарское логово и убили его. Сейчас они пришли, чтобы просить защиты и награды за это грязное злодеяние.

Услышав эту яростную речь, Малеска крепче прижала к себе ребёнка, медленно отступила в угол комнаты и съёжилась там, как перепуганная зайчиха. Она дико оглядывалась, как будто ища способа избежать мести, которая ей угрожала.

После первого взрыва чувств старик спрятал лицо в руках и замер, и тишину комнаты нарушало только рыдание его жены, которая читала письмо сына.

Эти слёзы ободрили Малеску. Её собственные глубокие переживания научили её понимать переживания других. Она робко подошла к скорбящей матери и опустилась у её ног.

– Белая женщина посмотрит на Малеску? – сказала она смиренным, трогательно серьёзным голосом. – Она любила молодого белого вождя, и когда на его душу спустились тени, он сказал, что сердце его матери примет бедную индианку, которая в начале своей юности спала на его груди. Он сказал, что её любовь повернётся к его мальчику, как цветок к солнцу. Белая женщина посмотрит на мальчика? Он похож на своего отца.

– Бедное дитя… похож… похож! – пробормотала лишившаяся сына мать, сквозь слёзы глядя на мальчика. – Вылитый Уильям в ту пору, когда мы оба были молоды. О, Джон, ты помнишь его улыбку? Помнишь, как на его щеках играли ямочки, когда мы его целовали? Посмотри на это бедное создание, на этого сироту; они опять с нами, эти лучистые глаза и широкий лоб. Ради меня, Джон, посмотри… ради нашего погибшего сына, который при последнем издыхании умолял нас полюбить его сына. Посмотри на него!

С этими словами добрая женщина подвела ребёнка к мужу, положила руку на его плечо и поцеловала его в висок. Гордость его характера была поколеблена. Его грудь вздулась, и сквозь одеревеневшие пальцы хлынули слёзы. Он почувствовал, как к его колену придвигается маленькая фигурка, как крохотные, нежные пальчики изо всех сил пытаются открыть его лицо. Голос природы пересилил. Его руки упали, и он беспокойно всмотрелся в черты ребёнка.

Когда эти юные ясные глаза встретили взгляд деда, в них стояли слёзы, но когда лицо старика смягчилось, их озарила улыбка, и маленькое создание подняло ручки и обхватило шею своего деда. После недолгой борьбы торговец в порыве сильных чувств, которые были столь редки для его железного характера, прижал мальчика к сердцу.

– Он похож на своего отца. Пусть женщина уходит к себе в племя, а мальчика мы оставим.

Малеска, заламывая руки, выскочила вперёд и с выражением дикой, продирающей до сердца мольбы повернулась к леди.

– Вы не прогоните Малеску от её ребёнка. Нет, нет, белая женщина. Твой мальчик спал на твоей груди, и ты слышала его голос, похожий на голос юного пересмешника. Ты не прогонишь бедную индианку в лес без её ребёнка. Она пришла к вам из леса, чтобы найти тропу к небесам белых людей и снова увидеть своего мужа, и вы ей ничего не покажете. Отдайте индейской матери её ребёнка, её сёрдце стало сильнее, и она не вернётся в леса одна!

После этих слов она с решительным видом вырвала ребёнка из рук деда и стояла, как львица, охраняющая детёныша. Её губы искривились, чёрные глаза пылали огнём, поскольку при мысли о разделении с ребёнком в её жилах закипела дикая кровь.

– Тише, девочка, тише. Если ты уйдёшь, ребёнок пойдёт с тобой, – сказала добрая миссис Данфорт. – Не давай воли своему гневу, никто тебя не обидит.

Малеска подчинилась. Она робко поставила ребёнка у ног его деда и отступила назад, потупив глаза и сжав руки в мольбе, и эта поза сильно отличалась от её недавнего дикого поведения.

– Пусть остаются. Не разделяй мать и её дитя! – попросила добрая леди, желая смягчить жестокость своего мужа. – От мыслей о разделении с ребёнком она, бедняжка, впадает в буйство. Он любил её… Зачем нам прогонять её обратно в дикарское логово? Муж мой, перечитай письмо. Ты не откажешь нашему первенцу в предсмертной просьбе.

Эти нежные, настойчивые слова помогли доброй леди добиться своей цели. Малеске позволили остаться в доме отца её мужа, но только в качестве няньки для собственного сына. Ей не разрешили признаваться в том, что она его мать; было объявлено, что юный Данфорт женился в одном из новых посёлков, что пара стала жертвой дикарей и что младенца спасла индианка, которая привезла его в дом деда. В эту выдумку легко поверили. Никто не удивился, что старый торговец пушниной скоро сильно привязался к маленькому сироте и что спасительница его внука стала для его домочадцев предметом благодарной заботы.

Глава 4

Её душа в диком лесу;

Её душа далеко.

Её душа в диком лесу;

Она охотится на оленей.

Даже при других обстоятельствах это было бы неестественно – прекрасная молодая мать, которая бросила леса и заперла себя в причудливом старом голландском доме. Как дикая птица, которая вольно порхала по лесам, не может полюбить клетку, так эта бедная дикая девушка не любила свой новый дом с его мрачным безмолвием и тягостной упорядоченностью. Но этим диким сердцем правила любовь. Любовь вывела Малеску из её лесного дома, в час горького поражения разделила её с племенем и превратила её в одинокую странницу среди чужаков, которые относились к ней почти с отвращением.

Старый Данфорт был честным человеком, но в своих предрассудках он был твёрд, как гранит. Его единственного сына убили дикари, к которым принадлежала эта бедная девушка. Его кровь – всё, что он мог передать потомству – была смешана с кровью проклятой расы, которая принесла в жертву его сына. Он был бы рад и самого внука разделить надвое, если бы смог сохранить чистую половину.

Но он был гордым бездетным стариком, и в глазах мальчика, в смелом подъёме головы, в ласковом нраве было нечто, что наполняло сердце старика любовью и болью. Он не мог разделить эти два чувства, как он не мог выкачать дикарскую кровь из жил своего малыша.