Помоги проекту - поделись книгой:
Боль
Книжка эта о тревожной юности мальчишек военных лет,
а еще о Добре и Зле,
и о нас с вами, читатель, —
вчерашних и нынешних,
больших и маленьких,
неповторимо разных,
одинаково трудно и обеспокоенно ищущих свое счастье и Истину.
ПОКА ОТЦЫ ВОЕВАЛИ
— Вениамин, вставай…
Венка сладко потянулся — аж косточки хрустнули, приоткрыл глаза. Сторожко светало.
Затаив дыхание, стал ждать, когда отец тронет и позовет. Уж больно нравилось ему отцовское «Вениамин!» Для всех он просто Венка, а отец почему-то называл — сразу и не выговоришь. Может, подтрунивал? Но Венка чувствовал иное — уважительное к себе отношение.
Повеяло теплом: это отец поправил одеяльце. А может, грезилось…
Вдруг в сознании вспыхнуло — сегодня же рыбалка! Ведь он нарочно положил под голову сучкастое полено: хотел доказать, что не проспит. И на тебе!
Кубарем скатился с сеновала, зачерпнул горстью из бочки, что стояла под водосточной трубой, плеснул на лицо.
На крыльце стояла укутанная в мокрую тряпицу кринка. Тут же лежала накрытая полотенцем ватрушка. Отпил остуженного ветерком молока, сунул ватрушку за пазуху и — на улицу.
Над краем земли робко проклюнулись алые разводы зари. Упреждая друг дружку в старании, загорланили вразнобой петухи. Утопая босыми ногами в прохладном пуху дорожной пыли, Венка заспешил. Миновал огороды, по крутой тропинке взбежал на плотину. Отец уже отвязал лодку и налаживал снасти. «Погоди-и, па-па-ань!»
— Гляди-ко, не проспал! — заулыбался отец, когда Венка устало плюхнулся в лодку. — Сам проснулся али мать помогла?
— Са-ам, — заважничал Венка.
— Молодец, коли так! А я уж решил — отлажу грузила и отчалю.
Отец поудобней уселся на корме, оттолкнулся шестом от коряги, и лодка, плавно качнувшись с борта на борт, заскользила по бирюзовой глади.
Венка сплюнул на ладони, взялся за весла. Монотонно запели уключины. Он греб, как отец, — степенно, далеко за спину отбрасывая весла и провожая их до кормы.
Молчали. Только однажды, когда рядом хлестко всплеснуло и по воде разбежались в том месте круги, Венка шепотом вскрикнул:
— Ух ты! Щука!
— Не-е, — нехотя протянул отец, — щука в камышах. Это окунь жирует, паршивец…
Солнце еще не взошло, но вспыхнули вдруг малиново барашки облаков, ожило в разноцветии зеркало пруда. Отразились в нем и облака, и вербы, что жались друг к другу по-над берегом, и все, что охватывает глаз.
— Гляди, гляди, Вениамин!
А тот уж и так — забыл про весла, присмирел. Выплеснулся из-за леса золотой поток, побежал по верхушкам…
…В тот день началась война.
Глава первая
ВОЕННЫЙ ОБЪЕКТ
Поднимая клубы пыли, по Первомайской расшатанно прогромыхала полуторка. Около школы остановилась, и на лужайку высыпала стайка новобранцев, в обмотках и белесых, прослуживших, должно быть, не один срок, гимнастерках.
Школа оказалась запертой на висячий замок.
— Со-орвать! Быстро! — приказал старшина, коренастый крепыш с выбритым до синевы затылком; из-под фуражки у него фасонисто свешивалась на лоб завитушка кудрей.
— Это мы мигом! — Юркий боец подсунул под щеколду ломик, навалился. Надсадно заскрежетало — и дверь распахнулась.
Поспешно, словно наступал пожар, вынесли парты. Не очень беспокоясь о сохранности, расставили где придется набитые гербариями и таблицами шкафы и без перекура принялись за побелку.
Собрался народ. Мальчишки висли на заборе, заглядывали во двор. Не терпелось узнать, что станет со школой. Но бойцы, словно сговорившись, только отшучивались. А может, и сами не знали…
Высказывалось разное, однако объяснить поспешность, с какой военные взялись за ремонт, никто не мог. Только под вечер, когда грузовик вернулся загруженным койками и ватными матрацами, решили, что в школе разместятся артиллеристы недавно сформированной в пригороде части.
В это время появился директор школы, Михаил Алексеевич, безобидный старичок-историк.
Сегодня его не узнать: лицо в лиловых пятнах, пиджак застегнут с перекосом. Шагает широко, не выбирая дороги и гневно отставляя трость.
— Где ваш командир? — спросил нетерпеливо.
— Старшину на выход! — передали по цепочке.
Через минуту тот показался на крыльце. Щеголевато придерживая планшет, подошел быстрым шагом, козырнул.
— Кто дал вам право? — с раздражением заговорил директор. — Наша школа — лучшее здание в городе… И вдруг — казарма!?
Старшина расстегнул планшет, протянул сложенный вдвое лист.
Директор долго читал, или, может, прочитав, долго думал, как поступить. Наконец, вернул лист и отрешенно махнул рукой.
— Дети, проводите меня! — попросил чуть слышно и пошел, пошатываясь, словно пьяный.
Старшина, повременив, вышел к собравшейся около парадного толпе. Поднялся на ступеньки, чтобы быть на виду.
— Гражданочки, — начал он, стеснительно кашлянув в кулак, — бойцы только вчерась из-за парты. Ни стрелять, ни обмоток затянуть… Тем более по хозяйственной части… Я вас прошу: помогите! Окна помыть и кое-что прочее…
— Хороши, нечего сказать! — задиристо подбоченясь, вскрикнула румяная пышногрудая бабенка. — Одни города немцу сдают, а эти хоромы себе чистют! Кроватей, вишь ли, со светлыми шишками навезли… Так им еще и окна вымой?
Ее поддержала хворая старушка:
— Ишь, барин! И затылок блестит, и сумка на заднице, и деколоном, небось, провонял… Ну-ка, понюхайте его, бабы!
Старшина побледнел, заиграли на скулах желваки:
— Ты брось, старая, насчет баринов…
— Что ты к парню прилипла, Егоровна? — заступился за старшину сухонький мужичок. — Он ноне под артиста стрижен — ну так что! Дело молодое. Может, и к девкам побежит, нам-то что. А завтра — на фронт! Вот ведь как. Время такое…
— Ты меня, Прохор Петрович, не кори! У меня двое там… — Старушка, сморкаясь в полушалок, заплакала.
— Вот и я говорю, — воодушевился старшина, — не время укорять! Сегодня у нас всего поровну: одна на всех беда. Что касаемо хоромов — приказано подготовить школу к заселению… А для кого, не знаю. Ей-богу, бабоньки!
— Поможем, раз так! — добродушно согласилась бабенка. — Даже с удовольствием, коли рядышком начальник кудрявенький…
Косяками кружат около школы мальчишки. Что делать дома? Электричество — и то с перебоями. Сперва — заводу: там день и ночь варят сталь, катают броню.
С радостью, чтобы не вызвать зависть других, человек может затаиться. С горем, чтобы найти утешение, поспешит к людям. Так и мальчишки. С виду они ко всему безразличны — чтобы казаться взрослее. Но все существо их в неусыпной тревоге. За мать, за сестренку, за щенка… Но никогда — за себя.
Раскрылись ворота, и со школьного двора показалась колонна.
— Подтянись! — скомандовал старшина. — За-пе-вай!
Молодой голос сообщил взволнованно и грустно:
И строй подхватил, радостно, с лихим присвистом:
Долго металось над улицей эхо. Но вот колонна свернула в переулок, где высокие вязы, — и песня растворилась в тишине.
Ворота закрыл боец. То, что это был не просто боец с винтовкой, а часовой, и что находился он ни где-нибудь, а на посту, — об этом еще никто в городе не знал.
После опустошительной, как ураган, мобилизации Венка Смеляков неожиданно для самого себя стал на улице из пацанов самым старшим. Его и до этого уважали (не так за тугие мускулы и веселый нрав, как за брата танкиста), а теперь он сам себе начальник, сам себе командир. Правда, подчиненное ему уличное войско больше напоминало детский сад: горстка первоклашек да Мурзилка. Мурзилка по возрасту отстает всего-то на один класс, но, если разобраться, разделяет их с Венкой целая вечность: Венку официально приглашали на завод, в цех, где до войны работал отец. Мурзилка прозябает где-то в детстве. Ему бы чего-нибудь сладенького отведать да про мушкетеров или рыцарей послушать. Венку же интересует не фантазия, а немедленный результат. Он терпит Мурзилку только потому, что за пазухой у того пухленький кисет с махоркой, сворованный у глухого Деда.
Смеляковы жили до войны как и все: сыты — и слава богу, если обнова — знает вся улица… Сколько приносил домой денег отец, Венка только догадывался, когда донашивал за старшим братом перелицованные штаны.
Венка коренаст, не по годам широкоплеч… Немного курносый, отчего на его лице никогда не убывает хитринка. Выгоревшие волосы непокорно спадают на глаза — то и дело приходится пятерней отбрасывать их назад. А на маковке легкомысленно топорщится вихор. Венка сердито муслявит его, жалуется:
— В детстве телок лизнул, вот теперь и маюсь.
Большой выдумщик на проделки, он гордился тем, что старушки показывали на него пальцем и укоризненно при этом вздыхали:
— Вот чадушко-то навязалось на нашу голову, господи!
Колотушку ли к наличникам приладить, чтоб вечером, подергивая через дорогу за бечеву, подпортить вредному человеку чаепитие, панель ли мылом натереть перед дождиком — в этих делах первый зачинщик Венка. Вот и сейчас — загорелось ему обзавестись глобусом. Их он заприметил, когда военные выносили из школы. Сам по себе глобус ему ни к чему. Просто, сложенные под навесом, как арбузы на базаре, они раздражали. Вспомнилось, как географичка ну хоть бы раз угадала, в какой день вызвать к доске. А тут этот парень с винтовкой, которую носит на плече как жердину… Винтовка, должно быть, и не заряжена вовсе, а так, для вида…
Попросив ребят подурачиться в дальнем углу, чтобы отвлечь часового, Венка юркнул в щель. Из-за укрытия ему хорошо видно, как боец засеменил в ту сторону, где послышалась возня. Сейчас этот шляпа-новобранец скроется за выстроенными в ряд шкафами, и к навесу, где глобусы, иди себе, как на параде.
Вдруг как гром среди ясного неба:
— Руки вверх! — Из-за парт в упор целился ему в грудь второй часовой. — Ты что здесь делаешь? — спросил грубо.
— В прятки игр-р-раем… — промямлил Венка, заикаясь.
— Я тебе покажу — прятки! — не позволяя опустить руки, часовой приказал выйти на открытое место. — В подвал тебя, что ли… на ночь? Может, ты диверсант?..
— И никакой я не диверсант! — заоправдывался Венка.
У него затекли руки, но, боясь рассердить часового, он терпеливо слушал, как тот обстоятельно разъяснял, что теперь здесь не школа, а военный объект со всеми вытекающими отсюда последствиями вплоть до права стрелять.
— Кру-у-гом! — скомандовал напоследок. — Шагом марш!
Венка повернулся, как учили, через левое плечо, и увидел… Поверх забора маячили головы его сподвижников. Вцепившись в доски, чтоб не сорваться и не получить как при попытке к бегству пулю, Мурзилка и еще какой-то парень с соседней улицы, выпучив с испугу глаза, смотрели на часового. А тот, вскинув винтовку, угрожающе наводил ее то на одного, то на другого. При этом у них поочередно смешно вытягивалось лицо. Но Венке было не до смеха. «Видели! Видели меня с поднятыми руками!..» — думал он в отчаянии.
На рассвете в тупик поставили несколько классных вагонов. То, что прибыли они с фронта, было понятно всем по разбитым, наспех заколоченным чем попало окнам.
Спешили к составу люди. Молодые и старые, заводские и с чистой работы. В стайки собирались мальчишки. Испуганно льнули к матерям девчонки. Народу — как на демонстрации.
Но ни один человек не приблизился к вагонам, чтобы — упаси бог! — ненароком не потревожить тишины. Ждали. И ничем — ни посторонним словом, ни случайным действом — не нарушалось физически осязаемое, словно застывшее в воздухе предчувствие горести.
У женщин в узелках гостинцы. Сердце подсказывало: здоровых с фронта не повезут, а к больному, как и к малому дитю, с пустыми руками наведываться грех.
Какие лакомства оторвали они от своего давно оскудевшего стола? Сочень с кашей? Яичко? Закрасневшую на солнцепеке помидорку?
Венка был уже здесь: от их дома до тупика — рукой подать. Ему передалось общее настроение, и его охватило занудное, как заноза, беспокойство. Это была тревога за отца. Где-то он сейчас? В окопе? В походе? А может, раненный в таком же вот почерневшем от гари вагоне?
Поискал глазами мать. Рядом с ней спокойней.
Проскрежетав ржавыми петлями, дверь крайнего вагона отворилась, и из глубины тамбура показались две медсестры.
— Где мы? — устало спросила та, у которой в волосах броская седина. — Мы из Смоленска…
Поделиться книгой: