Помоги проекту - поделись книгой:
Уильям Питер Блэтти
Экзорсист
“Когда же вышел он (Иисус) на берег, встретил его один человек… с давних пор одержимый бесами… Он (нечистый дух) долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, оберегая его, но он разрывал узы… Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: “Легион…”
Джеймс Торелло: “Джексона повесили на мясной крюк. Тот под такой тяжестью даже разогнулся немного. И на крюке этом он провисел трое суток, пока не издох.”
Фрэнк Буччери (посмеиваясь): “Джекки, ты бы видел этого парня. Этакая туша! А когда Джимми поднес к нему электрический провод…”
Торелло (возбужденно): “Как же он дергался на этом крюке, Джекки! Мы спрыснули его слегка водичкой, чтобы разряды были чувствительнее, — он как заорет!..”
“Многое из того, что творили там коммунисты, просто не поддается объяснению. Например, одному священнику вбили в череп восемь гвоздей… Еще вспоминаются мне семеро мальчиков с учителем. Когда к ним подошли солдаты, они читали “Отче наш”. Один из солдат подошел и штыком отрубил учителю язык. Другой достал шампуры и стал поочередно вгонять их детям в уши. Как вы это назовете?”
Пролог
Солнце палило нещадно; лоб старика поблескивал мелким бисером пота, но он упрямо сжимал в ладонях чашку горячего сладкого чая, будто пытаясь согреться. Предчувствие не уходило, липло к спине прохладными мокрыми лепестками.
Раскопки были закончены. Порода просеяна, слой за слоем, добыча рассортирована и упакована. Бусы и кулоны, глиптики[1] и фаллосы, каменные ступки с пятнами охры и глиняные горшки. Ничего особенного. Разве что ассирийская шкатулочка из слоновой кости. И еще человек. Точнее, кости. Хрупкие останки — последние следы нечеловеческой пытки; когда-то одна только мысль о ней заставляла его содрогнуться от страшного вопроса: что есть Материя — не сам ли Люцифер, на ощупь пробирающийся вверх, обратно к Богу? Теперь он уже знал, что ошибался тогда. Старик поднял голову, привлеченный ароматом тамариска; взгляд его заскользил по маковым холмам, тростниковым долинам, затем устремился вдаль по каменистой дороге, острой молнией уходившей в неизвестность. Мосул — на северо-западе; Эрбил — на востоке; где-то за южным краем горизонта лежали Багдад, Киркук и огненная печь Небухаднеззара. Он пошевелил затекшими ногами под столом, затем перевел взгляд на брюки цвета хаки и ботинки: все было в зеленоватых пятнах от степной травы. Отхлебнул из чашки. Да, раскопки закончены. Но что началось теперь? Как драгоценную находку он мысленно взвесил вопрос, очистил его от пыли, но — бирка на нем оставалась пустой.
Из чайханы донеслось сопение: тощий хозяин вышел на порог и, взбивая клубы пыли стоптанными туфлями, явно завезенными с севера, заковылял к столу.
— Kaman chay, chawaga?[2]
Человек в хаки отрицательно покачал головой: взгляд его все еще был прикован к ботинкам, покрытым коркой засохшей грязи — мириадом частичек неугомонной жизни. “Да, такова Вселенная, — кротко отметил он про себя, — сгусток материи, и все же — дух в конечном итоге. Что общего между ботинком и духом? И то и другое — основа, несущая на себе тяжесть жизни.”
Тень на столе сдвинулась: старый курд навис над миром безмолвным напоминанием о древнем, так и не выплаченном долге. Старик поднял голову; хозяин тускло блеснул на него влажными бельмами — казалось, осколки яичной скорлупы прилипли к черным зрачкам. Глаукома. Любовь к ближнему; хоть на мгновенье бы освободиться от этого долга.
Старик вынул кошелек и принялся искать монету, перебирая содержимое: несколько динаров, иракские водительские права, выцветший календарик двенадцатилетней давности. На обороте надпись: “Все, что даем мы бедному, возвращается к нам после смерти”. Отпечатано миссией иезуитов. Он заплатил за чай и еще полсотни филсов оставил после себя на необструганных досках неизъяснимо тоскливого цвета.
Затем направился к джипу. Звук ключа, скользнувшего в замок зажигания, разнесся в воздухе неприятным треском. Несколько секунд он стоял, зачарованный безмолвием. Высоко в воздухе, под самой вершиной, Эрмил, россыпью крыш сомкнувшись с краями облаков, парил расплывчатым божественным ликом. И вновь влажным холодком стянуло спину. Кто-то ждал его.
— Allah ma’ak, chawaga[3].
Курд улыбнулся, обнажив почерневшие зубы, и помахал рукой на прощание. Чуточку теплоты бы сейчас, пусть с самого донышка жизни… Человек в хаки усилием воли заставил себя состроить улыбку и ответил взмахом руки. Затем отвернулся, и улыбка исчезла с лица. Взревел мотор; джип лихо развернулся на 180 градусов и, быстро набирая скорость, стал удаляться в сторону Мосула. Курд стоял, провожая взглядом исчезающую точку: странное чувство невосполнимой утраты наполнило сердце его внезапной печалью. Что ушло в этот момент из его жизни? Только сейчас осознал старый курд, как спокойно было ему в присутствии незнакомца. Умиротворение быстро таяло, вместе с последними клубами дорожной пыли. Он вдруг почувствовал себя всеми покинутым и одиноким.
Перепись находок проводилась со всей тщательностью и была закончена в десять минут седьмого. Смотритель мосулского хранилища, араб со впалыми щеками, медленно выводил в своей книге описание последнего экспоната. Вдруг он замер, обмакнув перо, и взглянул снизу вверх на своего давнего друга. Человек в хаки о чем-то глубоко задумался. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и сосредоточенно глядел куда-то вниз, будто прислушиваясь к сухому шепоту минувших столетий. Некоторое время смотритель взирал на него с нескрываемым любопытством, затем вернулся к своей записи и твердым, мелким почерком вывел последнее слово. Вздохнул с облегчением, положил ручку и посмотрел на часы. Поезд в Багдад отправлялся в восемь. Он промокнул страницу и предложил выпить чаю.
Человек в хаки жестом отказался, продолжая пристально рассматривать что-то перед собой на столе. Араб наблюдал за ним с растущей тревогой. Странная тяжесть разлилась в воздухе. Он встал, подошел к другу и в тот момент, когда тот наконец пошевелился, ощутил легкое покалывание в затылке. Старик нагнулся к столу, взял амулет и положил его себе на ладонь. Это была головка из зеленоватого камня — демон Пазузу, властелин всех недугов, олицетворение юго-западного ветра. В верхней части виднелось отверстие: когда-то хозяину своему амулет служил надежной защитой.
— Зло побеждается злом, — тихо выдохнул смотритель музея и лениво обмахнулся французским научным журналом с жирным отпечатком большого пальца на обложке.
Друг не ответил; даже не пошевелился.
— Что-то случилось, Отец?
Человек в хаки, казалось, не слышал: внимание его все еще было поглощено амулетом. Это была его последняя находка. Наконец он отложил ее в сторону и поднял на араба вопросительный взгляд. Произнес ли он что-нибудь в тот момент?
— Ничего.
Они тихо попрощались. Старик уже был в дверях, когда смотритель вдруг нагнал его и с неожиданной силой сжал руку.
— Всем сердцем умоляю вас, Отец, не уходите.
Друг заговорил очень мягко: чай, мол, допит, и поздно уже, пора заняться делами.
— Нет-нет, я хотел сказать, не уезжайте домой.
Старик задумчиво глядел на зернышко, застрявшее в уголке рта у араба: мыслями он уже был не здесь. “Домой”, — повторил он тихо. Странная безысходность прозвучала в его голосе.
— В Штаты, — добавил смотритель, сам удивившись, зачем. Человек в хаки бросил на друга последний взгляд и будто проник в эту секунду к самым истокам этого темного страха. Любовь к ближнему: здесь она давалась ему легко.
— Прощай, — шепнул он. Затем развернулся и шагнул за порог, в сумерки, навстречу пути, который в эту минуту казался ему бесконечным.
— Встретимся через год! — крикнул смотритель с порога. Но человек в хаки не обернулся. Он пересек улицу по диагонали, едва не попав под быстрые дрожки, и стал медленно растворяться в пространстве. В кабине восседала дородная матрона; кружевная вуаль ее развевалась как саван… Когда араб снова перевел взгляд в темноту, друга уже не было видно.
Человек в хаки шел быстро, словно боясь опоздать куда-то. Он вышел из города, оставил позади пригород, перебрался на другой берег Тигра. Приближаясь к руинам, замедлил шаг: предчувствие нарастало, принимая почти уже определенную, зловещую ферму. Нет, все нужно было узнать до конца. Чтоб успеть подготовиться к встрече.
Скрипнула под тяжестью тела доска, переброшенная через мутные воды Хосра. Через минуту старик уже стоял на склоне холма, там, где сияла когда-то всеми пятнадцатью вратами своими Ниневия, грозная столица великого ассирийского воинства. Сейчас город лежал, придавленный прахом своей же кровавой судьбы. Но он был здесь, он незримо витал в воздухе — тот самый Нечеловек, что так любил истязать его когда-то в опустошающих, диких кошмарах.
Курдский охранник увидел его из-за угла, скинул винтовку и побежал было, но — узнал, остановился с ухмылкой, повернулся и пошел продолжать обход.
Человек в хаки медленно, крадучись, обошел развалины — храм Набу, храм Иштар, — прислушиваясь к тишине, впитывая флюиды. У дворца Ашурбанипала он остановился, опасливо покосился в сторону, на известковую статую, будто затаившуюся в тени. Длинные крылья с зазубренными краями, когтистые лапы, нагло торчащий толстым обрубком пенис, рот, растянутый в дикую усмешку. Демон Пазузу.
Внезапно старик будто поник всем телом. Теперь он все понял. Неминуемое приближается.
Мертвая пыль. Оживающие тени. Лай бездомных псов донесся с окраин. Солнечный диск стал опускаться за горизонт. Старик опустил рукава, застегнулся. Ветер дул с юго-запада.
Он быстро зашагал прочь, в Мосул, к своему поезду. Ледяной обруч предчувствия все еще сжимал сердце. Скоро он встретится лицом к лицу со старым, древним врагом.
Часть первая
НАЧАЛО
Глава первая
В тусклом мире незрячего человека вспышка тысячи солнц — лишь слабый, неясный блик; так и в нашей истории — первые сигналы приближающейся катастрофы остались никем не замеченными, в круговерти последовавших за ними страшных событий забылись и с ними никогда уже больше не связывались. Ужас надвигался, но не было человека, который бы мог его распознать.
Крис сняла себе дом в джорджтаунском районе Вашингтона. Это был мрачноватый кирпичный особнячок, увитый плющом и словно сжавшийся весь в тисках буйной зелени, — типичный образец колониального стиля. С противоположной стороны улицы начинался университетский городок, а позади крутая набережная спускалась к оживленной М-стрит и мутному Потомаку.
Ранним утром первого апреля в доме было тихо. Крис Мак-Нил, лежа в постели, просматривала текст завтрашней роли; ее дочь Риган спала в комнатке за холлом, а внизу, в спальне по соседству с кладовой, находились Уилли и Карл, супружеская пара средних лет, занимавшаяся всем домашним хозяйством. Было около половины первого, когда Крис вдруг оторвалась от сценария и удивленно нахмурилась. В доме раздавался стук — приглушенными, ритмичными сериями. Будто мертвец вздумал выбить пальцами какой-то космический код.
Минуту Крис прислушивалась, затем решила не обращать внимания, но стук назойливо продолжался — сосредоточиться было совершенно невозможно.
Пока Крис шла через холл, стук резко усилился и участился. Но стоило ей толкнуть дверь и переступить через порог, как он прекратился.
Ее дочь, миловидная одиннадцатилетняя девчушка, крепко спала, прижавшись к плюшевому панде; за все эти годы он уже полинял от бесконечного тисканья и поцелуев. Стараясь ступать помягче, Крис пробралась к кровати, нагнулась и прошептала:
— Рэгс? Не спишь, что ли?
Ответом ей было ровное, глубокое дыхание. Крис оглядела комнату. Тусклый свет, проникавший из холла, пятнами вырывал кусочки детского мира: рисунки Риган, пластилиновые фигурки и целый плюшевый зоопарк.
Но нет: Риган — девочка тихая, очень застенчивая: на нее это совсем непохоже. Кто же тогда? Кто-нибудь решил спросонок проверить отопление или канализацию? Когда-то в горах Бутана Крис несколько часов кряду глядела на буддийского монаха: сидел он себе, сидел на корточках, медитировал — да и воспарил! Вроде бы… Позже, всякий раз, рассказывая об этом, она не забывала добавлять эти два слова. Может быть, и сейчас всего лишь мозг ее, неистощимый мастер всяких фокусов, взял и отстучал… вроде бы, дробь?
Крис бросила резкий взгляд на потолок. Ага! Какое-то слабое царапанье.
Несколько озадаченная, Крис вернулась к кровати и прикоснулась к детскому лицу: щека была нежно-гладкая, чуть влажная.
Она поглядела на дочь: на мило вздернутый носик, веснушчатое лицо — растрогалась и, быстро нагнувшись, поцеловала теплую щеку. Шепнула: “Я люблю тебя!” — и снова отправилась к себе в спальню. Забралась в постель и опять взялась за сценарий.
Это был комедийный мюзикл; новое прочтение пьесы “Мистер Смит едет в Вашингтон”. В дополнительно вставленной сюжетной линии — речь там шла о бунте в студенческом городке — Крис была отведена главная роль: она должна была сыграть преподавательницу психологии, вставшую на сторону мятежников. С самого начала все это очень ей не понравилось.
Не в силах уже бороться со сном, она перевернула-таки страницу, аккуратно надорванную с внешней стороны. Невольно улыбнулась: этот ее режиссер-англичанин — чуть разнервничается, тотчас хватает дрожащими пальцами лист, срывает тонкую полоску и начинает жевать ее, превращая в мокрый комочек…
Крис зевнула, взглянула любовно на полуобъеденный сценарий. Тут же вспомнила о крысах.
Пальцы разжались, сценарий выпал.
Крис спала. Ей снилась смерть, в мельчайших подробностях; снилась так, будто только что явилась в этот мир, и открыться впервые решилась именно ей, во сне. Что-то звенело вдали, а она, задыхаясь и растворяясь, скользила в бездну и все повторяла мысленно:
Она подскочила; сердце готово было выскочить из груди, но рука уже лежала на трубке. Какая легкая пустота внутри, будто все вынули из груди, и — снова этот звонок.
— К шести в полном гриме, дорогая. — Звонил помощник режиссера.
— Ладно.
— Как самочувствие?
— Если доберусь до ванной и окончательно там не сварюсь, значит — жива.
— Ну, до встречи, — усмехнулся он.
— Пока. И спасибо за звонок.
Крис повесила трубку. Посидела немного, раздумывая над сном. Сон? Скорее, мысль, странно ожившая в полусне. Необычайная ясность. Белизна черепа. Ощущение небытия. Необратимость. В это нельзя поверить.
Крис пошла в ванную, набросила халатик и быстренько сбежала по лестнице вниз, на кухню; здесь уже отчаянно плевался бекон на сковородке, а значит — начиналась реальная жизнь.
— Доброе утро, миссис Мак-Нил!
Рано поникшая, поседевшая Уилли выжимала из апельсинов сок. Синеватые мешки под глазами. Легкий швейцарский акцент, как у Карла. Закончив, она вытерла руки салфеткой и направилась было к плите.
— Ничего, Уилли, я сама, — поспешила опередить ее Крис. Экономка выглядела странно усталой. Хмыкнув что-то под нос, она вернулась к раковине, а хозяйка, налив себе кофе, расположилась завтракать в привычном своем уголке. У тарелки — алая роза. Крис улыбнулась: сразу как-то теплей стало на душе. Риган.
— Где Карл? — спросила она служанку.
— Я здесь, мадам!
По-кошачьи ловко он проскользнул из кладовки в кухню. Решителен и вежлив; деловая сметка — и очень вкрадчивые манеры. На подбородке — аккуратный квадратик салфетки: порезался бритвой.
— Слушаю вас.
Он подошел к столу; ровное дыхание, живой блеск в глазах. Мощная мускулатура — и ослепительно лысая голова, украшенная орлиным носом.
— Слушай, Карл, у нас крысы появились на чердаке. Неплохо бы накупить капканов.
— Там — крысы?
— Я же сказала.
— Но на чердаке чисто.
— Ну что ж, значит, у нас
— Крыс нет.
— Карл, я этой ночью сама их слышала, — Крис старалась говорить как можно спокойнее.
— Может быть, трубы? — предположил Карл, — или паркет?
— А может быть, все-таки
— Да, мадам! — он бросился к двери, — уже иду!
— Ну не
Поделиться книгой: