Помоги проекту - поделись книгой:
Изгибатель так и не начал петь — он услышал академика и спрыгнул со сцены. Вслед за ним слетели с насестов остальные самцы — и теперь они шли на людей плотным строем, вывернув крылья и нагнув туловище к земле. Их хвосты тряслись в воздухе, перья терлись друг о друга, издавая приглушенное, угрожающее шуршание. Глаза были налиты красным, зобы раздулись.
Почему-то эта картина напомнила Павлышу то, что происходило несколько часов назад с ним самим: тот его крик о ноже и последовавший затем провал в памяти.
— Постойте, — шептал академик Окунь. — Мы ведь не животные какие-нибудь — мы разумные, цивилизованные люди… и птицы. Мы ведь уже смогли найти общий язык — так зачем же сейчас…
Борис аккуратно отодвинул его в сторону и кивнул Домрачееву с Павлышем, чтобы встали рядом.
«Разумные, — подумал Павлыш. — Цивилизованные. Не животные».
И тогда его осенило.
— Миша, иди на сцену!
— Что?
— На сцену — и спой что-нибудь… такое, чтоб аж дух захватило. Потом объясню! — Павлыш взглянул на приближавшихся ависов и уточнил: — А вообще, пожалуй, начинай-ка прямо сейчас.
— О чем петь?
— О любви, идиот! Представь, что ты влюбился в Эмму… Николаевну и признаешься ей в этом.
— Павлыш, что вы себе?!.
— Ради эксперимента, исключительно теоретически. Держите копье, обопритесь. А если он будет плохо петь — метните в него, разрешаю как доктор.
Миша кашлянул:
— Я без гитары…
— Не знала, что вас это может остановить, Домрачеев.
Это был аргумент — и Миша сдался. Он двинулся прямо навстречу Отцу и запел; слов Павлыш не узнал, видимо, что-то из нового репертуара.
Птицы замерли. Потом заморгали так, будто в глаза им сыпанули песком. Весь боевой задор пропал, ависы посторонились — и Миша в три недлинных шага преодолел расстояние до сцены. Поднялся, не переставая петь, и обернулся лицом к зрителям.
К зрительнице.
«Это, — подумал Павлыш, — где-то даже унизительно. Сиранодебержеракисто в некотором смысле».
Но уж по крайней мере песня была не чета той, про «стук сердец» и «полет сквозь вечность», — настоящая, искренняя.
Когда Домрачеев закончил, несколько жен даже дернулись было покивать, но опомнились и застыли истуканами.
— Хорошо, — сказал после долгой паузы Отец. — Вы явились в священнокруг, на токовище, но вы не нарушили закон. Ты спел песню, хотя у вас и нет Отца. Кому ты посвящаешь ее?
— Посвящаю?..
— Бросайте, — громко сказал Павлыш. — Как лечащий врач рекомендую. Но не в голову — она пустая, толку никакого. Он ею только поет.
— Конечно, посвящаю Эмме… Николаевне. Нашей Матери.
Птицы разом загалдели.
— Она не может летать и даже ходит с трудом. Ты уверен?
— Вне всяких сомнений, — ответил Домрачеев быстрее, чем Павлыш успел дать Эмме еще один совет.
— Ты понимаешь, что это значит? — уточнил Отец.
— Конечно, — с невозмутимым лицом соврал Миша. — «Долго, и счастливо, и…»
— Домрачеев, ваши фантазии неуместны, это священный ритуал!
— О, великая Мать, не гневайся!
— Э-э-э… друзья, я боюсь, что нам все же потребуются некоторые разъяснения. Слава, в том, что тут происходит, вы, похоже, разбираетесь больше нашего.
— Давайте досмотрим ритуал до конца, — устало сказал Павлыш. — Мы и так вмешались не вовремя. Я расскажу… потом…
Они встали у сцены и наблюдали за тем, как поют свои песни остальные ависы — и как жены кудахчут или молчат, — и Павлыш думал: как им все это рассказать?
Как объяснить, что мы с самого начала выставили себя форменными болванами? Эмма догадалась раньше, но даже она, кажется, не поняла главного. Да и я… понял ли?..
— …Меня осенило, когда Федор Мелентьевич сказал про то, что все мы «не животные», а «разумные» и «цивилизованные». Я вспомнил, каким был, когда увидел Эмму Николаевну раненой. Я тогда… ну, пожалуй, немного озверел… да, озверел.
Было чертовски странно стоять сейчас на сцене, под внимательными взглядами людей и птиц. Лампулитки светили в глаза, хуже прожекторов, и Павлыш подумал: ну вот, опять все повторяется; только падающей звезды нет… и никто не прилетит на «антоновке», чтобы меня отсюда забрать.
— Мы с детства привыкли считать, что сильно отличаемся от животных. Но если задуматься… сильно ли. Да, мы гуманны, мы способны мыслить абстрактными категориями, некоторые из нас даже готовы пожертвовать собой ради какой-нибудь идеи… но в целом в основе каждый из нас все равно — животное. И я сейчас использую это слово как биолог, поймите: в этом нет ничего унизительного. Мы агрессивны, мы подчинены социальной иерархии, мы во многом эгоисты… но слишком часто делаем вид, будто на самом деле ничего этого нет.
— Агрессивность — это нормально, — заметил Отец. Он слушал очень внимательно, чуть склонив голову набок и ни разу не пытался почистить перья, не вертел головой по сторонам. — Только агрессивные виды становятся разумными. Только агрессивные выходят в космос. Мы общались с представителями Галактического Гнездовья, мы знаем.
— Другое дело — что эту агрессивность мы учимся обуздывать, управлять ею. Но она важна в том числе как фактор социального контроля. У нас она часто проявляется помимо нашей воли, когда разум уступает место чувствам. У ависов все по-другому. Помнишь, Эдгар, ты как-то сказал мне, что они немножко «шизанутые»? Да не красней так, ведь ты и подсказал мне решение этой задачки. Иногда в разговоре с нами у них мелькало «я-древность», «я-память»… мы списывали это на несовершенство переводчиков. Но Эмма Николаевна утверждает, что представители Галактического… хм… Гнездовья — они весьма скрупулезны, когда дело касается языков. Механизмы социальной регулировки у ависов просто вынесены в бессознательное, срабатывают на уровне инстинктов. Это то, что они называют «я-древность». И механизмы эти действуют не так, как у нас, ведь и общество ависов сильно отличается от нашего. Все это время ответ был перед нами, но мы боялись задавать неудобные вопросы. Мы считали ависов не способными понять то, как устроен наш социум, но сами были ничуть не лучше! Наши семьи существуют на принципах равноправия… или условного равноправия. У них — это жесткая структура, во главе которой стоит Отец. Это не имя, это статус; уверен, на птичьем языке нашего Отца зовут иначе, сложнее. Отец не просто руководит семьей, он — единственный партнер всех жен.
— Сексуальная специализация? — уточнил академик Окунь. — Хм… а ведь вполне вероятно. Если мы обратимся к земным сообществам, у пчел, у муравьев мы найдем подобные примеры…
— Но здесь этот статус не постоянный: мы только что видели, как на турнире другие члены семьи оспаривали его. Видимо, это сезонное явление — и должно отлично работать как регуляторный механизм. Если по каким-либо причинам нынешний Отец оказывается не лучшим производителем, его смещает другой, более успешный. Или, — после паузы добавил Слава, — если вдруг Отец теряет возможность летать.
— Как я утратила возможность ходить! — кивнула Эмма. — Вот это я и поняла, когда увидела, как изумились Отец и Хранитель смыслов.
— Но при чем здесь?!.. — академик вдруг осекся и хлопнул себя ладонью по лбу — сидевшие рядом Трепотун и Проницательный даже вздрогнули. — Ах, вот-т оно что! Слушайте, ведь действительно все до элементарного просто!
— Социальный механизм, который заботится о благе вида в целом. Устраняет тех, кто понижен в статусе, но не желает признавать этого. Вы видели, как стекленеют у наших друзей глаза, какими они становятся… дикими, да? Так вот: в этот момент «я-память» уступает место «я-древности». И претендующий на статус, которого не достоин, лишается способности защищаться — видимо, его «я-древность» блокирует инстинкт самосохранения.
— Потому что так лучше для вида? Звучит дико и бесчеловечно!
— Я уверен: подобные случаи — редчайшее исключение из правил. Вот поэтому Отец и Хранитель смыслов были так удивлены. Кстати, отсюда же настороженное отношение ависов к нашим детям и агрессивное — к Борису, когда тот пытался обращаться к Отцу и другим мужчинам. У гекк-ависов, видимо, «я-древность» развивается раньше «я-памяти», я подозреваю, именно птенцы, в общем-то, и являются основными «блюстителями закона». Гекк-ависы играют эту роль до тех пор, пока не обзаводятся перьями и не начинают связно говорить. После чего их то ли выселяют в новую домопущу, то ли частично принимают в существующую семью… так или иначе, наши Эдгар с Николаем сильно сбивали ависов с толку. Выглядели почти как взрослые, только меньше ростом, вели себя как дети, но при этом разговаривали…
— Хорошо, а я чем им не угодил?
— А ты вместе со Светланой воспринимался ими как нянька. У ависов, как я понимаю, в этой роли выступают жены, которые в данный момент не сидят на кладке. Вы оба не имели права голоса. Тем более — обращаться напрямую к главе семьи и его приближенным.
— Подождите, — сказала Эмма, — так это что же, выходит, они все это время думали, что я — Мать? Что вы, Павлыш, и Борис, и Федор Мелентьевич, и даже Домрачеев?.. Ох, господи!
— Конечно, они так не думали, — соврал Павлыш. — Они же понимали, что наши семьи устроены несколько по-другому.
— Мы не понимаем, — вмешался Отец. — У вас ведь есть разделение по роду деятельности? Тогда почему в вашем обществе не был сделан следующий, вполне логический шаг?..
— Это слишком сложно. — Павлыш взмахнул руками и оглянулся на соотечественников. — Мы поясним, но в другой раз, хорошо?
— Хорошо. Есть еще вопрос. Вы красиво говорили, много объяснили. — Отец переступил с ноги на ногу, растерянно чирикнул. — В чем же тогда суть нашей битвы, испытания, дуэли? Кто победил? Кто проиграл?
Павлыш посмотрел мимо него — во тьму, что плавно клубилась между деревьями. Там стояли призраки: многолапые, с клешнями, с диковинными рогами, с мордами, похожими на африканские маски.
— «Проигравший не имеет смысла, значения, бытия», — процитировал он. — В этом поединке мы должны были найти то, что нас единит. Каждый из нас был друг для друга «отражателем» смысла: так, глядя на другого, лучше понимаешь себя. Все мы — представители агрессивных разумных видов, и нам придется каким-то образом сосуществовать. А для этого необходимо уметь понять друг друга. Иначе поубиваем друг друга же, к чертовой бабушке! Суть была в этом, а не в обмене дарами. А представители ГЦ — что ж, они присматривали за нами, наблюдали и решали. Создали для этого Muzoo, смесь зоопарка с музеем — и созерцали, так сказать. Мы постигали друг друга, они — нас. И знаете, я думаю, мы справились с испытанием!
Кто-то зааплодировал — Павлыш так и не понял, кто именно. Остальные подхватили — даже ависы принялись хлопать крыльями и кричать что-то одобрительное.
Он поклонился и выдавил из себя улыбку.
Пожалуй, в этом даже было нечто утешительное. Миг славы. Миг Славы.
Если бы еще не видеть того, как — словно невзначай — обнялись эти двое, Эмма и Домрачеев… Но в конце концов, подумал он, к этому ведь все шло. Ты знал еще тогда, когда услышал, как она всхлипнула — одна, сидя в столовой, после того, как наговорила Мишке всяких глупостей.
— Вы как хотите, — сказал им всем Павлыш, — а я лично пошел собирать вещи! Думаю, за нами скоро прибудут вергилии. Зрители, по крайней мере, уже расходятся. — Он кивнул на призраков, затем шагнул в просвет между деревьями. Облака на востоке уже были чуть подкрашены нежно-розовым, в траве стрекотали цикады.
Очень хотелось, чтобы Эмма или хотя бы счастливый сукин сын Домрачеев окликнули его, но все, кажется, были слишком увлечены попыткой осмыслить то, что рассказал им Павлыш.
Слава шагал к старой домопуще и с изумлением понял вдруг, что тоже счастлив. Счастлив и свободен. Все было правильно — ровно так, как и должно быть.
Он улыбнулся и ускорил шаг. И уже подходя к домодреву, услышал, как трезвонит наверху телефон.
Мария Ясинская. Космический стюард
— Не расстраивайся. Может, тебе еще поставят памятник на этой планете.
— Не нужен мне их памятник, — сказала Алиса. — Главное, что они остались живы и здоровы.
Глава первая
Праздник в честь дяди Вольдемара
Когда Вольдемар Артурович принял приглашение на праздник, устроенный родителями в честь окончания Люком космошколы, эта новость вызвала в доме невиданный переполох. Если прежде мама была озабочена лишь подготовкой меню и поиском надежных компаний, сдающих напрокат робоповаров, то теперь сфера ее интересов угрожающе расширилась, а подготовка к празднику приняла пугающие масштабы.
— Эдик, убери из гаража этот свой старый пневмобиль, а то Вольдемар еще подумает, что мы на нем ездим, — распоряжалась она. — Люк, обязательно подстригись, перед дядей Вольдемаром надо выглядеть прилично.
— Мам, но мы же действительно ездим на пневмобиле, — пытался спорить Люк. — А стригся я совсем недавно…
В ответ мама награждала его строгим взглядом, чем и пресекала все дальнейшие возражения. Папа не спорил, лишь молча выполнял все мамины распоряжения. А праздник, который задумывался в честь сына, стремительно превращался в мероприятие, призванное впечатлить дядю Вольдемара.
— Люк, закачай все свои цифрограмоты на панель у себя в комнате, чтобы, если дядя Вольдемар войдет, сразу их увидел.
— Эдик, надо продумать новое меню; то, что я приготовила, для Вольдемара не подойдет. Ты не знаешь, какая кухня сейчас в моде? Фиксианская? Венерианская?
— Может, сделаем ремонт? Совсем небольшой. Косметический. Расширим гостиную, сменим двери, перекрасим стены, поменяем сантехнику, перестелем полы, нарастим веранду и купим новую мебель. Как считаешь? А то неудобно как-то перед Вольдемаром.
— Эдик, Люк, напомните мне, чтобы на время праздника я взяла напрокат домороботника последней модели, а нашего старого спрятала в гараже. Если Вольдемар увидит, что у нас робот позапрошлого поколения, что он про нас подумает?
Что подумает дядя Вольдемар? Нельзя ударить в грязь лицом перед дядей Вольдемаром! И так — без конца.
Двоюродного брата мамы дядю Вольдемара Люк не знал — первая и последняя встреча пятнадцать лет назад не в счет, — но уже его недолюбливал. Слишком уж старалась мама произвести на него впечатление. Слишком суетилась, желая выдать их за тех, кем они не являются.
— Да что вы все бегаете, как ужаленные? — не выдержал, наконец, Люк. — Что же он за птица такая важная — этот дядя Вольдемар?
— О, дядя Вольдемар — это пример для подражания, — мечтательно сообщила мама. — Человек, который сам себя сделал. Он всегда был целеустремленным и серьезным, всегда знал, чего хотел. Вместо того чтобы упаковать рюкзак и пуститься космостопом по Галактике, как это сейчас модно среди молодежи, Вольдемар нанялся младшим помощником на рейсовое торговое судно. Конечно, это далеко не так романтично, как болтаться по космосу с бездельниками, которые называют себя исследователями, но зато ты посмотри, чего он достиг! Прошел весь путь от машинного отделения до капитанской рубки! Не прошло и десяти лет, как он стал капитаном собственного торгового корабля! И ведь Вольдемар на этом не остановился, нет! Он продолжал расти, продолжал учиться! После торгового судна он получил под свое командование пассажирский лайнер, затем стал капитаном дипломатического корабля, а последние семь лет он — капитан одного из крупнейших в Солнечной системе космокруизных лайнеров! А все почему? Потому что он точно знал, чего хотел, целенаправленно шел к своей цели и не отвлекался на всякие развлечения.
В словах мамы слышался явный намек, и Люк подавил тяжелый вздох. Как и все родители, мама хотела, чтобы у ее сына сложилась благополучная, успешная жизнь. Только вот представления о том, какая жизнь — успешная, у них кардинально различались. Мамино восторженное «Не прошло и десяти лет, как он стал капитаном собственного торгового корабля» наводило на Люка уныние, а перспектива «всего» через десять лет получить под свою ответственность какое-нибудь торговое судно приводила в ужас.
Люк не мог и вспомнить, сколько раз, летая по околоземным маршрутам, он смотрел в иллюминатор на далекие, манящие звезды, полные неразгаданных тайн, сколько раз наблюдал из окна космопорта, как стартуют со взлетного поля навстречу каким-то приключениям межзвездные корабли, и с тоской думал, что вот где-то там — настоящая жизнь, где-то там — люди, которые ею живут. А он сидит в своей скучной, давно изученной Солнечной системе, где не происходит ничего интересного, и настоящая жизнь проходит мимо.
«Закончу школу — и обязательно улечу, — обещал Люк себе. — Наймусь на какое-нибудь исследовательское судно, помотаюсь по галактикам, а там посмотрим, что из этого выйдет».
Когда до выпуска осталось около месяца, Люк начал просматривать, какие экспедиции в ближайшее время набирают экипаж, и даже отправил несколько заявок. Он был не прочь полететь с кем угодно, хоть с астроштурманами, хоть с археологами, хоть даже с космобиологами из известного на всю Солнечную систему КосмоЗо.
А мама тем временем уже все за него решила.
— Нам очень повезло, что приезжает Вольдемар, — сказала она. — Я попрошу, чтобы он дал тебе работу на своем лайнере. Ну, разве не замечательно я все придумала? Ты ведь хотел в космос? Ну, вот и будет тебе космос! Да еще и на корабле такого уровня. А у Вольдемара к тому же связи — наверняка он поможет в дальнейшем продвинуться. Может, со временем даже сделает тебя помощником! Так что на празднике постарайся произвести на него наилучшее впечатление. Ну, а про остальное я ему сама тонко намекну.
Люк едва заметно поморщился. Искусством тонких намеков мать совершенно не владела, хотя сама себя считала мастером недосказанностей и изящных дипломатических ходов.
Отец молчал, и Люк, с надеждой покосившись на него, понял, что он ничего не говорит не потому, что не согласен с матерью. Напротив, согласен, просто ему нечего добавить.
Мама к тому времени была уже захвачена картиной яркого будущего сына — глаза загорелись, в голосе звучал восторг:
— Кто знает, может, ты даже повторишь успех Вольдемара. Начнешь на его лайнере, а потом — представляешь? — лет так через десять уже и сам будешь капитаном своего корабля, как и он! Ну, чем не мечта?
— Мечта, — уныло согласился Люк, так и не решившись спорить с матерью.
На миг он представил себя капитаном рейсового торгового судна, и манящие далекие звезды вдруг стали словно еще более далекими и недосягаемыми.
Глава вторая
Подарок-символ
— Миленько, — снисходительно похвалил дядя Вольдемар, входя в дом родственников и оглядывая полностью преобразившуюся стараниями родителей Люка гостиную.
— Да, ну что ты, — отмахнулась мама, довольно покраснев. — Куда уж нам, у нас тут все очень провинциальненько. Ты-то наверняка привык к совсем другому!
Свежепостриженный Люк едва заметно поморщился. У мамы была неприятная привычка принижать себя перед теми, кого она считала более успешными и состоявшимися в жизни. Пусть даже этот кто-то — ее собственный двоюродный брат.
Тем временем мама суетилась вокруг дорогого гостя. Мама усадила Вольдемара на лучшее место за столом, мама клала ему добавку в тарелку, мама занимала его беседой, мама слушала его с самозабвенным вниманием и забыла про всех остальных гостей. О поводе для этого семейного застолья — окончании Люком школы — она, похоже, тоже забыла. Но зато не забыла о главном.
— А вот сынуля у нас большой молодец, — услышал Люк голос мамы и обреченно прикрыл глаза. Ему было ужасно неловко. — Трудолюбивый, ответственный, исполнительный. Закончил школу на высшие баллы, специализировался на космонавигации и просто бредит космосом. Мечтает получить работу на каком-нибудь солидном космическом корабле… Вольдемар, а я вот что подумала — может, у тебя на лайнере найдется для него местечко?
Поделиться книгой: