Искушение чародея (сборник)

Он уже собрался уходить, когда из столовой донесся еще один звук. Павлыш застыл, буквально перестал дышать, но звук больше не повторился.

Возможно, его и вовсе не было; возможно, только показалось.

Павлыш на цыпочках отошел подальше от столовой и поспешил наружу.

На миг задержался у двери: бросил взгляд на стойку, за которой в обычных отелях стоял бы портье. Все выглядело так, будто портье вот только что отлучился. На стене висели несколько часов, показывавших разное время, от Парижа до Селенопорта, рядом стояло кресло на колесиках, чуть продавленное, с истертыми подлокотниками и наброшенной на спинку жилеткой. Монитор на столе ни к чему не был подключен, стикеры залепили его не только по краям, но и в центре. Старые разноцветные листки, без заметок, но с детскими рисунками. (Может, их оставили призраки — когда еще были живыми?..)

Никто не признавался, но на всех эта стойка нагоняла жуть. «Словно в доме с привидениями живем», — сказал как-то Борис.

Сейчас экран светился бледно-желтым и по нему ползла бегущая строка. Павлыш сдернул горсть стикеров и прочел: «Имеем честь сообщить, что дуэлянты/бойцы/поединщики/отражатели прибыли».

Видимо, на тот случай, если Павлыш забудет поделиться новостью.

«Что ж, — подумал он, — это все упрощает. Не нужно идти в столовую, кто-нибудь увидит и скажет Эмме, а я пока прогуляюсь-таки до Пленки, погляжу, где там наши гости».

Правда, отчего-то вместо хлеба-соли ему захотелось прихватить с собой палку поувесистей, но этот упаднический порыв Слава пресек в корне. Вряд ли дуэль на бревнах — то, чего ждут от них представители Галактического центра.

На лавочке перед корпусом академик делился со Светланой своими соображениями по поводу будущего контакта. Светлана потрошила рыбу, под ногами крутился Скунс, мяукал и терся о голени.

— …вот, к примеру, этот самый ГЦ, — говорил академик, рассеянно глядя на то, как Светлана разделывается с его тезкой. — Союз нескольких разумных видов, да? Как-то ведь он возник, был ведь некий момент, когда встретились две, ну хорошо — три цивилизации и решили объединиться в содружество. Для совместного освоения космоса, взаимопомощи и — я уж не знаю, чего еще. Звучит просто, да?

— Куда уж проще, — сказала Светлана. — Куся, да не крутись ты! Возьмите его на руки, Федор Мелентьевич, сил нет никаких. Ведь только что кормила!

— Да-да… Так вот, а теперь представьте, какими именно были эти цивилизации-основатели. Возьмем, к примеру, — он подхватил и усадил к себе на колени Скунса, — да вот — разумных кошачьих и разумных рыб. Допустим, они нашли общий язык и преодолели свои атавистические страхи… а атавизмы, замечу, мощнейшая сила, которую поди еще обуздай. Но — предположим. Что тогда? А, молодой человек?

— Тогда, — ответил Павлыш, — сплошное благорастворение воздусей: котам нужно одно, рыбам другое, никакой межвидовой конкуренции. Одни осваивают океаны, другие — сушу.

— Это вы, Слава, мыслите категориями шестивековой давности! «Осваивают»! «Колонизируют» еще скажите. Но хорошо, ну — положим. А теперь для начала ответьте-ка мне, какими технологиями смогут они обмениваться? Как — общаться? Положим, у одних — зрение цветное, а у других черно-белое. Или там разные акустические диапазоны. Да господи, разные системы ценностей: одни до сих пор веруют в какого-нибудь кровожадного бога, другие — в прогресс. Допустим, договорились они о неких общих целях. «Осваивать» планеты, пусть. «Делать их пригодными для жизни», да? И что же? Одни будут полагать, что для этого все миры следует засадить густыми лесами, другие — что, наоборот, заполнить водою. А?!

— Это все — простите, Федор Мелентьич, — теории.

— Теории?! Да вы поймите, Слава, мы имеем дело не с теорией, а с вполне конкретным Галактическим центром, который готов принять нас только после некоего испытания. Некой дуэли, черт возьми! Что это, Древний Рим какой-нибудь?! Океания?! Если они мыслят такими категориями… о-о-о! Я боюсь себе представить, что нас ждет дальше!

— Не бойтесь, — сказал Павлыш, — скоро узнаем. Мне тут звонили… — И он вкратце сообщил о случившемся. — В общем, — подытожил, — вы передайте остальным, а я пройдусь пока до Пленки у озера — и обратно, погляжу, где там наши гости.

— О-о-о! Это!.. Это!.. — Академик Окунь вскочил, рассеянно переложил Скунса прямо на стол и умчался в Отель.

— Слава, что-то случилось? — тихо спросила Светлана. — Вы странно выглядите.

— Будешь тут выглядеть, после таких новостей… — соврал Павлыш. — Ой, осторожней, сейчас наш подарочек весь ужин слопает.

Светлана наконец обратила внимание на Скунса, который деловито уволакивал исполинского окуня под скамейку.

— Вот негодник! А ну дай сюда! Не знаю, кто там явится, но мы тебя им точно отдадим, слышишь! Во-первых, прожора, во-вторых, вредитель, в-третьих…

Слава воспользовался случаем и выскользнул за калитку. Он решил идти не по дороге, а напрямую, через луг. Сбросил ботинки и зашагал, осторожно ступая по нагретой земле. Трава здесь была по колено, пушистые метелки щекотали кожу.

Было немного странно вот так запросто шагать по чужому миру, за десятки тысяч световых лет от дома. В первые дни все они вели себя не в пример осторожнее, а потом привыкли, поверили, что здесь им ничего не угрожает. Воздух такой же, как на Земле, даже чище, и ни клещей в траве, ни ядовитых гадов. Рай земной… впрочем, учитывая то, где они находились, — скорее небесный.

Павлыш оглянулся на Отель — двухэтажный домик, яркий и ладный, очень уютный и земной. У ажурного заборчика высотой по пояс проходила утоптанная дорога — пыльная в солнечные дни и превращавшаяся в вязкую кашу, когда шел дождь. Если пойти на юг, можно было оказаться у взгорий, на север — выйти к холмам, а потом и к озеру. Дорога петляла, кружила… как кобра, которая пытается улечься в тесной корзинке.

Только вместо плетеных стен здесь была Пленка.

Уже на второй день они выяснили, что живут в замкнутом пространстве: после того как более-менее перезнакомились, разобрались с Отелем и отправились на вылазку. Отель стоял в центре своеобразного садка, со всех сторон окруженного упругими стенами. Стены обладали отражательной способностью, проще говоря — напоминали затемненное зеркало. Их невозможно было пробить, найти в них щель или дыру, сделать под них подкоп…

Академик Окунь предположил, что лучше и не пытаться: дескать, не исключено, что этот садок для землян построен на каком-нибудь спутнике или орбиталище — сооружен умельцами из Галакцентра только для экзаменовки. И кто знает, не находится ли по ту сторону его стен космическая пустота.

— Вот и посмотрим, как вы будете подсаживать сюда ваших дуэлянтов, — пробормотал Павлыш.

Он поднялся на холм со срезанной верхушкой и встал, чтобы отдышаться. Внизу, прямо перед ним, лежало озеро. Он видел качавшихся на мелких волнах лебедей, сварливых уток, которые о чем-то переругивались, стоя на берегу, — и даже заметил в камышах вкрадчивое движение — это переступила с ноги на ногу выпь.

Потом он посмотрел дальше — и обалдел. Потому что Пленки здесь не было — там, где раньше мир заканчивался пружинистой мутноватой стеной, теперь расстилалась роща исполинских секвой. То есть это сперва Павлыш принял их за секвойи, но потом пригляделся и решил, что все-таки нет, все-таки перед ним деревья неземного происхождения. Ветер раскачивал их верхушки, с одной вдруг снялись две крупных птицы и помчались, резко выкрикивая ругательства. По одному из стволов метнулась вниз узкая, хищная тень…

— Перегородку между террариумами убрали, — сказал в пустоту Павлыш. — Вот так-так…

Он развернулся и быстро зашагал обратно, прикидывая, нет ли у них где кислородных масок, может, хотя бы среди всей той кучи вещей, что прибыла с Земли. Потом он сообразил, что отныне расхаживать босиком ой как не следует, пристроился на мшистом, зеленоватом камне и надел ботинки.

— И ночные дежурства, — пообещал он себе. — И чтобы Урванцы ни ногой за ограду. Черт-черт-черт!.. И на кой ляд ГЦ понадобилось приглашать родителей с одиннадцати— и двенадцатилетним мальчишками?!

Невозможно было даже представить, что всем им угрожает, но ясно было одно: при совмещении двух искусственно созданных биогеоценозов наверняка появятся проблемы. И в первую очередь следовало взять пробы воздуха и воды, конечно, а там видно будет… хотя… если крупные хищники или, хуже того, мелкая какая-нибудь гадость, да вот хотя бы бродячие муравьи…

Может, спросил себя Павлыш, в этом и состоит испытание? Не дуэль на пистолетах, а состязание двух биогеоценозов: который окажется более приспосабливаемым? Или даже — ну да, конечно! — двух разумных видов: который сумеет выжить при критических условиях? Логично: только такие и смогут покорять новые миры.

— Но они же не Следопыты, — зло сказал Павлыш. — Ладно я… и Борис, и, пожалуй, Светлана. Но — дети? Старый Окунь? Эмма?

При мыслях о ней ему стало совсем нехорошо, Слава даже остановился, чтобы перевести дыхание. «Как все не вовремя, черт! Одно с другим как!..»

Он надеялся только, что академик принял меры и загнал всех в дом. Конечно, вряд ли хищные звери, стоило только исчезнуть Пленке, ринулись к Отелю; вряд ли, но лучше не рисковать, не тот случай.

Он вдруг заметил тень, скользившую к нему по траве, и прежде, чем сообразил, что делает, уже упал лицом прямо в метелки, перекатился, рукой машинально потянулся к поясу, на котором, конечно, не было никакого лучевика…

Крупная птица, распахнув крылья, проплыла над Павлышем. Молча и величественно, словно облако или парусный корабль, она взмахнула нежно-голубыми, в белую крапинку крыльями и двинулась дальше.

Он вдруг вспомнил историю про то, как у Жюля Верна, в «Детях капитана Гранта», кондор похитил мальчика, — выдумка, конечно, у падальщиков слишком слабые пальцы… но что, если это не падальщик? И что, если Урванцы сейчас не в Отеле?!

Павлыш вскочил и побежал, как не бегал уже давно, побежал, двигаясь скупо и четко, понимая, что, даже если опередит птицу, силы понадобятся… потом. Когда «потом» и для чего именно — он и сам не знал. Хрустели под ногами стебли подсохшей травы, солнце жарило в спину, пригибало к земле.

Павлыш влетел на взгорок — внизу стоял Отель, и перед ним, у стола, собрались все жители: Урванцы, Окунь, Эмма, Домрачеев. Они раскладывали абсурдные вещи, привезенные с Земли, смеялись, спорили…

— В дом! — заорал Павлыш. — Все немедленно в дом!

Но они не поняли, только уставились на него удивленно. А птица была уже над Отелем. Она сделала круг, другой, легла на крыло, скользнула вниз и вдруг опустилась прямо на стол, на единственное еще пустое место. Сверху крылья ее были зеленые, с ярко-желтыми прожилками, хвост — золотистый, а хохолок на голове — нежно-малиновый. Глаза у нее были крупные, с медовым ободком, взгляд — хищный.

— Ух ты! — сказал Коля Урванец.

— Вот это да! — поддержал Эдгар. — Дядя Окунь, а можно ее погладить?

Птица потопталась, клацая когтями по деревянной столешнице, затем изогнула крыло и как будто почесала грудь. На сгибе у нее были пальцы, как у гоацина или у вымершего археоптерикса. Да и вообще выглядела она так, словно явилась из бездны времен, прямиком из какого-нибудь мелового периода.

Все это Павлыш разглядел уже вблизи: он подбежал к ограде, распахнул калитку и замер, не зная, что предпринять. Если тварь захочет кого-нибудь укусить, он ее вряд ли остановит, а вот напугать и спровоцировать может запросто, достаточно одного резкого движения.

Птица вдруг проскрежетала что-то знакомым металлическим голосом: раз, потом другой.

— Что это? — спросил Борис. — Смотрите.

В ответ снова раздался скрежет, а потом — уже другим, естественным голосом — птица выкрикнула нечто явно членораздельное, и тогда раздалось металлическое: «Желаю вам процветания. Это у меня переводчик, тлумач, толкователь, лжец».

— Ах, — сказал академик Окунь — и сел, держась рукой за сердце.

— Ух ты! — повторил Коля. — Па, у него такая же коробочка, как у вергилия.

— Погоди-ка, он и нам их оставлял, — вспомнила Светлана. — Минутку. — Она выбралась из-за стола и исчезла в доме.

Тем временем Эмма отстранила Домрачеева, который встал перед ней, едва появилась птица, — отстранила и шагнула вперед.

— От имени землян рада приветствовать вас. Я — глава нашей делегации, Эмма Николаевна Клемехина.

Переводчик заскрежетал, заухал — видимо, пытался перетолмачить ее имя. Птица слушала, по-куриному склонив голову набок. Потом по телу ее как будто прошла дрожь — перья вздыбились, хохолок развернулся веером, — и птица отчаянно замахала крыльями, крикнула и взлетела. Она пронеслась над столом и людьми, по спирали круто взметнулась вверх, а потом вдруг снова опустилась на край стола. Зачирикала, то и дело топорща перья и двигая пальцами.

— Простите, — сказала коробочка-переводчик. — Это непросто, сложно, дико, вызывающе. Нужно время, чтобы привыкнуть… чтобы понять. Но я-память понял. Я-память готов к общению.

— Вы знаете, зачем мы здесь: мы и вы? — аккуратно спросила Эмма.

— Чтобы пройти концерт, выживание, изменение мира, потрясение основ. Чтобы влиться в новую стаю. В Галактическое гнездовье.

Люди обменялись взглядами.

«Кажется, — подумал Павлыш, — пророчество академика Окуня сбывается. Понять друг друга будет нелегко… но все-таки мы недурно продвинулись для начала».

— Это хорошо. — Эмма хотела было кивнуть, но, видимо, сообразила, что для птицы такой жест может означать что-нибудь другое — скажем, враждебность. Она моргнула и продолжала говорить, стараясь не двигаться и сохранять бесстрастное выражение лица. — Мы не знаем условий… эксперимента. Но, по нашему мнению, это неважно. Вы и мы… нам есть о чем поговорить, о чем рассказать друг другу. Думаю, именно этим мы и займемся — к взаимному обогащению.

— Мы тоже не знаем условий, — сказала птица, выслушав перевод. — И мы согласны с вашим предложением. Мы и сами хотели предложить то же самое.

Атмосфера слегка разрядилась, и следующие минут тридцать-сорок они просто знакомились: называли друг другу имена и рассказывали о себе.

Самоназвание и имена птиц ни воспроизвести, ни запомнить никто из землян не смог, так что в конце концов решили звать их ависами, а гостя — Отцом. Судя по его словам (точнее, по переводу, порой довольно туманному), Отец был главой семейства, которое ГЦ перебросил сюда, для дуэли-сражения-поединка. Полное имя гостя в переводе означало «отец семейства яростных и изобретательных инженеров-выращивателей», что скорее сбивало с толку, чем что-либо объясняло.

— …И это, — добавил позже академик Окунь, — мы еще не учитываем одной простой возможности: авис мог нам лгать, осознанно или нет.

— Мог, — согласилась Эмма. Она рассеянно погладила Скунса, которому наконец позволили вернуться из дома во двор. — Однако пока ничего явно подозрительного или, допустим, непонятного я не заметила.

— Это не значит, что ничего подобного не было, — спокойно заявил Домрачеев. — Все зависит от интерпретации. Каждый из нас совершил некие действия, а другая сторона увидела в них определенный смысл. Но верно ли мы расшифровали эти самые действия? И ведь надо еще держать в голове, что расшифровывать можно по-разному. Нужно даже! Не понимаете?

Эмма покачала головой:

— Что уж тут непонятного?

— Да нет, — вмешалась Светлана, — пусть Михаил объяснит, для остальных.

— Ну, собственно, — сказал Домрачеев, — возьмем простой жест: покачать головой, да? Но это может быть чисто физиологическая реакция: допустим, в ухо попала вода. А может, и осознанная: Эмма Николаевна хочет нам сообщить, что не соглашается со мной… точнее, конечно, с моими тезисами. В принципе, этот жест способен означать еще одно: нам дают понять, что отрицают мое утверждение, но на самом деле реакция выражает раздражение, направленное лично на меня или вызванное другими факторами: усталостью, болезнью…

— Это все азы, Михаил Игоревич. — Эмма отпихнула от себя Скунса и встала. — Но на практике приходится модель упрощать. Иначе мы превратимся в параноиков. Во-первых, переводчики ГЦ до сих пор работали вполне адекватно. У меня есть, знаете ли, некоторая практика. А во-вторых… действия ависа полностью соответствовали нашим ожиданиям и нашим интерпретациям.

— Не полностью, — уточнил Борис. — Были по крайней мере две странных реакции. Первая — когда вы представились. Вторая…

— Вторая — когда вручали ему подарок, — подхватил Федор Мелентьевич. — А ведь вы правы, Борис! Просто во втором случае все произошло слишком быстро… н-да… Но что бы это значило?.. Надеюсь, мы в конце концов выясним.

История с подарком действительно выглядела странно. В какой-то момент, когда первое знакомство завершилось, Эмма сочла уместным сделать Отцу презент. Он уже некоторое время поглядывал на вещи, выложенные вокруг него, и Эмма, кашлянув и оглядевшись, выбрала наконец блюдо с амурчиком. Она подняла и протянула его Отцу:

— Мы привезли с собой несколько артефактов, которые отображают этапы развития нашей цивилизации. В знак дружбы и расположения мы хотели бы подарить вам один. Это посуда — предмет, с помощью кото…

Договорить ей не удалось: авис слушал со все возрастающим беспокойством, топорщил перья и нервно, судорожно сжимал пальцы. В конце концов он распахнул клюв — больше, впрочем, похожий на ороговевшие челюсти с двумя рядами мелких, острых зубов — и едва слышно зашипел.

Эмма осеклась, побледнела, но не отступила.

Положение спас академик Окунь. Отстранив девушку, он пробормотал:

— Вряд ли Отцу будет… э-э-э… удобно нести такой увесистый предмет… да и амурчик этот, с оружием… Хм… да… Я полагаю, в качестве первого презента намного уместнее вручить… н-да… сие.

«Сие» оказалось карандашом и белым листом бумаги. Сама идея письма ависа, кажется, не удивила, но карандаш и бумага — привели в неописуемый восторг. Далее последовали многочисленные объяснения с примерами, Отец ловко ухватил карандаш и сумел изобразить ряд геометрических фигур, а затем даже попытался скопировать свое имя на русском. Инцидент был исчерпан, и о нем бы забыли — если б не Урванец-старший.

Павлыш, к собственному своему стыду, тогда на случившееся внимания не обратил. По правде говоря, после того, как стало ясно, что никакой опасности нет, все мысли Славы были сосредоточены на одном.

Все-таки, спрашивал он себя, мне показалось или я действительно слышал, как она всхлипывала в столовой? Показалось — или действительно?

И если действительно — то почему она всхлипывала? Почему?!

Ответ он, разумеется, знал, но верить в него не хотел ни за что на свете.

5

— А по-моему, это гениальная идея, — сказал Павлыш. Он шел справа от нынешнего подарка и жалел, что не сообразил надеть самую обычную кепку. Рассветное солнце (или что там создатели Muzoona использовали вместо солнца) пронзало туман золотыми копьями, слепило глаза. Где-то в придорожной рощице пели птицы. — Правда гениальная. Чтоб не зазнавались.

Домрачеев ничего не ответил. Он шагал, соответственно, слева, и щурился, глядя на Павлыша, — солнце вставало как раз у того за спиной.

— Это все равно, что подарить спринтеру пару костылей. Или нет, — поправил себя Павлыш, — все равно что рыбе — акваланг! Кстати, если академик прав и суть «дуэли» в том, кто кого переоподарит…

— Академик может ошибаться, — сухо отметила Эмма.

Она шла впереди, не оглядываясь на сопровождавших ее Славу и Мишу. Остальные отправились к озеру обычным путем — напрямик, но подарок пришлось везти по дороге. Густая трава постоянно наматывалась бы на оси, колеса застревали… в общем, все как в тот раз, когда они таки рискнули повезти один из подарков через холмы.

— Я даже уверена, что он ошибается.

Павлыш невозмутимо пожал плечами:

— А он уверен, что нет. И судя по событиям последних дней, ависы скорее на стороне академика. С чего все началось? Правильно, с карандаша и листа бумаги. Что подарил нам Отец на следующий день? Горсть семян, из которых выросли перьекнижки эти дурацкие… Мы дали им только прием, они — уже готовую «модель», причем самовоспроизводящуюся. «Инженеры-выращиватели, яростные и изобретательные», ага! И потом все пошло по нарастающей, и продолжается до сих пор. Вот зря мы им Скунса не подарили в прошлый раз. А я предлагал.

Домрачеев вздохнул и сказал, глядя прямо перед собой: