Вокруг крючка

Мы стали совещаться: ехать искать его сейчас, в бурю, в темень, в неизвестном направлении, было бесцельно. Мы начали кричать. Никто не отзывался. Даже бакенщики в такой шторм не выезжали зажигать фонари.

Мы провели еще одну тяжелую бессонную ночь. Ветер усилился, однако стал дуть уже порывами. Это было первым хорошим признаком изменения погоды. В полночь ветер вдруг сменил направление, перешел на южный и сразу стих. Не прочертилась полоска зари, как мы уже вглядывались в еще сонное зеркало Волги.

На отшибе горы стояла могучая кривая сосна, уходившая цепкими толстыми корнями в поросший мохом бугор. Ее вершина была высшей точкой на нашем острове. Обдирая ладони о кору, мы залезли на дереве.

Всюду расстилалась величавая спокойная вода, окаймленная синеющим лесом. Длинной извилистой цепью шла посреди Волги гряда островов, то высоких песчаных, то низких луговых. Темными фейерверками взлетали вокруг бесчисленные утиные стаи. В могучее русло реки были вкраплены бакены: одни — белые, как чайки, другие — алые, словно маки. Сказочным дворцом двигался по реке большой теплоход. Нам был хорошо слышен глухой стук его машины.

Но того, что мы тщательно искали, так и не находилось: признаков человека, ставшего для нас сейчас особенно дорогим.

И вдруг приятель, обладавший ястребиным зрением, подобно морякам Колумба, воскликнувшим когда-то в великой радости: «Земля! Земля!», басисто заорал:

— Вижу, вижу! Дымок, дымок!

— Где?

— Вон, около дальнего леса! А вообще далеко, верных километра три!

Не сговариваясь, мы мигом очутились в лодке и заработали веслами. За кормой ялика быстро росла полоса вспененной воды. Мы гребли, гребли… Часто утки, не успевая спрятаться в траве, бомбами вырывались из-под самого носа лодки.

Дымок приближался. Густой, молочного цвета, он тянулся вверх. Наконец легкий запах гари ударил нам в нос. Еще минута — и мы с размаху врезались в песчаную отмель небольшого островка.

На его краю мы увидели белый бакен. Видимо, он был сорван этой ночью с якоря ветром и прибит к берегу. Мы быстро выскочили из лодки, пересекли лужайку, выбежали на другую сторону и с облегчением вздохнули. У воды, на самом берегу, горел костер. Неподалеку, около лодки, спиной к нам стоял Двадцать Два и… спиннинговал.

Услышав наши шаги, он обернулся, и мы увидели, как на его посеревшем лице мученика вспыхнула глубокая радость. Он бросил удилище на траву. Мы подбежали и крепко обнялись.

И тут же радость на его лице уступила место выражению высокой торжественности. Не говоря ни слова, он взял нас за руки и подвел к небольшой луже метрах в двадцати от берега. Невысокая, залитая водой трава в нескольких местах была раздвинута как бы длинными темными поленьями. Двадцать Два приносил сюда пойманных хищников, желая сохранить их живыми. Пять щук насчитали мы в этой яме. Но каких! Пожалуй, ни одна из них не весила меньше трех килограммов.

Любование продолжалось недолго. Через несколько мгновений мы уже стояли неподалеку друг от друга и бороздили блеснами дно небольшой каменистой ямы под самым берегом. На втором забросе рука моя, державшая комель удилища, почувствовала хорошо знакомый тупой удар. Затрещал тормоз катушки.

А приятель рядом уже тащил хорошую щуку. Не отставал и Двадцать Два. Вот это была ловля!

И к тому времени, как ослепительное майское солнце вошло в зенит, у нас оказалось очень много рыбы. Только к полудню поклевки прекратились.

Теперь Двадцать Два начал подробно рассказывать нам о злоключениях этой ночи. Начало событий мы давно угадали. Уставший, он задремал в лодке и не заметил, как коварные боковые волны, подмыв ялик, повернули его и вынесли в широкий проток между островами.

Очнулся он уже вдалеке от берега.

Шторм был в разгаре. Невольному путешественнику удалось кое-как отодрать одну из лавочек ялика и использовать ее в роли кормового весла. С величайшим трудом он направил нос отяжелевшей, полузалитой водой лодки наперерез волне. Но это была еще только малая доля победы: ялик стремительно выносило из протока в самый хаос бушующей Волги. Сопротивляться дальше уже не было сил. И вдруг резкий удар чуть не выбросил его из ялика. Но с этим ударом пришло спасение. Лодка налетела на небольшой травянистый «пятачок», случайно встретившийся на пути. Как Двадцать Два рассмотрел потом, это была верхушка скрытого под водой холма, опоясанного глубокой ямой. Всю ночь провел он на этой крохотной площадке, заливаемой водой, придерживая лодку окоченевшими руками.

Порой ялик начинало стаскивать, волочить боком, Двадцать Два выбивался из сил, но все же выдержал. Как только стало светать, бедняга дотащился до ближайшего острова. На счастье, сохранились спички, предусмотрительно завернутые в резиновый чехольчик. Рыбак разложил костер и начал сушиться. Но не довел дела до конца: мощный всплеск хищника под самым берегом заставил его схватить спиннинг, оставленный в ялике. Через минуту Двадцать Два уже тащил первую щуку. Он отрывался от ловли только для того, чтобы подкинуть в костер веток свежей хвои, надеясь дымом вызвать нас к себе. Он говорил, — конечно, мы понимали его всем сердцем, — что забыл в это время переживания тяжкой ночи и теперь уже благодарил судьбу за неожиданное приключение.

Мы слушали эту удивительную историю, сидя на прогретом солнцем сухом песке около небольшой тощей сосенки. Тихо потрескивал костер, на закопченных ухватиках был подвешен неизменный спутник охотников — котелок; в коричневой бурлящей воде кружились распаренные хлопья чая. Постепенно блаженная дремота охватила нас. Напившись чаю, мы решили часика два поспать. Так или иначе, мы успевали к поезду.

Разбудил нас незнакомый голос. Облитый солнцем, перед нами стоял пожилой коренастый мужчина.

— Рыбачки! Помогите бакен снять, одному несподручно, — попросил он. — Ишь, куда пригнал, проходимец! — ругнул он вчерашний ветер.

Мы пошли за ним к берегу. Дружно налегли на белый дощаник, но тот ни с места.

— Погодите, его что-то держит внизу, — определил Двадцать Два.

Мы наклонились и увидели, что бакен плотно сидит на большом черном камне.

— Гляди, нарочно так не угадаешь! — подивился бакенщик.

Когда он уехал, увозя на своей длинной лодке белую громаду бакена, нас осенило. Камень! Черный камень!

Теперь он был отчетливо виден в воде. Мы оглянулись на остров. По сторонам от сосны, где мы только что отдыхали, возвышались другие. Их было четыре. Конечно, это «письмо».

— Друзья! Мы на острове Переживаний! — воскликнул Двадцать Два.

…На обратном пути судьба, видимо, решила больше не донимать Двадцать Два. Впрочем, нет, пожалуй, совсем о нем она все-таки не забыла. При посадке в поезд он потерял билет. Больших трудов стоило убедить бесстрастного контролера в отсутствии злых умыслов у нашего друга. Потом, уже в Москве, в трамвае у него лопнула лямка рюкзака, и он чуть не раздробил двухпудовым мешком ногу случайного соседа. Хорошо, что тот тоже оказался рыболовом, и скандал был ликвидирован в самом зародыше.

На другой день, к вечеру, Двадцать Два пришел к нам и принес план, забытый им дома в прихожей на столике. Но этот клочок ватмана имел для нас уже только архивную ценность: мы и без него всегда нашли бы дорогу к острову Переживаний.

Затянувшуюся дружескую беседу прервал резкий нетерпеливый звонок. Это явился Неустойчивый. Позорно отступив тогда, он не разделил с нами горестей и радостей не совсем обычной экскурсии. Когда же узнал о результатах, то изменился в лице, нервно заходил по комнате и, наконец, подойдя вплотную к нашему герою, каким-то дрожащим голосом спросил:

— Опять поедешь? Возьми с собой! Очень прошу!

— Но ведь со мной всегда «чертовщина»! — усмехаясь глазами через очки, ответил Двадцать Два.

Однако, увидев молящий взгляд приятеля, не стал долго мучить его и просто сказал:

— В субботу поедем. Приходи к поезду.

Ущемление психолога

Знакомство это возникло под выходной день в очереди за мотылем. Один из нашей компании, наиболее завидущий, подмигнул стоявшему поодаль высокому незнакомому гражданину. Гражданин недоумевающе приблизился. Завидущий, таинственно пошептав что-то, тут же втиснул его впереди себя. Удачно замаскировав нарушение общественного порядка, ловкачу удалось отхватить этим маневром лишнюю двухрублевую порцию дефицитных пунцовых червяков.

Сам незнакомец мотылем явно не интересовался. Оказалось, что попал он сюда случайно, привлеченный горластой толпой рыболовов, сгрудившихся у входа в спортивный магазин.

Это был унылого вида долговязый мужчина с висячими сивыми усами и бритой головой. Уже прощаясь с нами, Игорь Петрович как-то снисходительно спросил адрес рыболовного общества и… стал с тех пор завсегдатаем шумных рыбацких «четвергов».

Что привлекло этого человека в коллектив людей восторженных и экспансивных, так и осталось загадкой. Словно все его чувства были погребены под пеплом равнодушия, откуда никогда не мерцала искорка страсти… А манера его обращения с нами? Да вот послушайте.

— Здравствуйте! — приветствовали мы его. — Значит, опять к нам потянуло? Ну, уж сегодня скучать не будете! Разбирается актуальнейший вопрос: какого живца предпочитает налим — ерша или лягушку?

— С детства любознателен, — с некоторой конфузливостью начинал Игорь Петрович. — В последние же годы очень тяготею к психоанализу… Ей-богу, первый раз в жизни наблюдаю столь законченную коллекцию одержимых.

Мы обескураженно замолкали, а он со скучающим видом забирался в дальний угол комнаты, усаживался поглубже на стул, клал ногу на ногу, обхватывал руками колено и застывал в скрюченной позе. Но лишь только это сплетение конечностей начинало шевелиться, все уже знали — жди опять ехидной реплики!

В конце концов мы притерпелись к его хроническим колкостям, блеску бритого черепа и слегка оттопыренной нижней губе.

К осени мы с приятелем собрались в отпуск на Рыбинское море. Увязался с нами и Игорь Петрович…

С погодой в то утро повезло. Было тепло, тихо и чуть туманно. Отчалив от мозаичной каменной дамбы, мы взяли направление к группе ярко-зеленых, словно покрытых озимью, островков.

Игорь Петрович сидел на носу лодки, сонно поглядывая по сторонам. Изредка он смотрел на нас, и тогда его взгляд оживлялся знакомой иронической улыбкой.

Мы обвернули уключины тряпками, и поэтому ялик двигался бесшумно. За кормой высовывался перемотанный шелком полосатый конец удилища. Где-то позади, прикрепленная к толстому капроновому шнуру, переваливалась в воде, сверкая никелированными боками, большая блесна с остроотточенным круторогим крючком.

Внезапно кончик удилища согнулся и закивал. Треск тормоза катушки, точно очередь из автомата, вторгся в блаженную тишину августовского утра. Схватив удилище, я сделал резкую подсечку. Тяжелая рыба уперлась и не сразу заходила на прочной лесе. Потом лесу повело вверх. За лодкой выскочила крупная щука и гулко шлепнулась в воду. Шнур сильно задергало.

— Сидит, голубушка, сидит! — захлопав от возбуждения в ладоши, закричал приятель.

Все больше влажной лесы туго укладывалось между ажурными щеками катушки. Наконец широкий круг разошелся на воде вблизи ялика. И опять затрещал тормоз, а леса, обжигая пальцы, понеслась вглубь… Последнее сопротивление! А через некоторое время, словно поднятое кем-то из речных глубин, брусковатое чудовище всплыло и прижалось рябым боком к борту ялика.

Приятель нагнулся и, пренебрегая сачком, по старой рыбацкой привычке схватил рыбу за глаза.

Секунда — и щука тяжело забилась на дне лодки.

В азарте мы забыли про существование Игоря Петровича. Только немного охладев, мы услышали равнодушный голос:

— Удивительно напоминает птеродактиля! — показывал он костлявым пальцем на большую цаплю, медленно пролетавшую над рекой.

— Эвона кого помянул! — чуть не плача, возмутился приятель. — А на щуку даже и не поглядит. Это ему все равно! А ведь красавица какая!

— Что за рыба щука? — последовал бесстрастный ответ. — Когда отваришь, псинкой попахивает. И одна!.. — Он моргнул раза три подряд. — Второй вам, конечно, не поймать. Как же будете делить трофей? Предвкушаю удовольствие быть свидетелем острого психологического этюда.

Он с сухим шелестом потер длинными ладонями.

В это время из-за угла острова показалась большая рыбачья лодка. Плечистый, похожий на былинного богатыря старик в клеенчатом фартуке и высоких, с раструбами, резиновых сапогах, точно влитой, стоял, прихватив мощным кулаком густую рыжеватую бороду, и пристально всматривался в даль моря. На веслах сидел курносый голубоглазый парень, такой же плотный и широкоплечий.

Рыбаки подъехали ближе, предоставив нам полную возможность рассмотреть их улов. Две большие корзины из-под торфа были доверху наполнены широкобокими краснобрюхими лещами. Рыба была отборная, крупная.

На корме лодки лежала аккуратно разобранная мокрая темная сеть. А с носа, точно гигантское копье, торчал длинный конец «бота» — шеста, которым загоняют рыбу в сеть.

Но нас не взволновала обильная добыча. Всегда при виде большого количества рыбы, пойманной промысловым способом, любители невольно испытывают чувство некоторой духовной опустошенности.

— Вот если бы поводить на тонкой лесе того леща, покрупнее, — вздохнул приятель. — Это была бы вещь!

— Хороша ли охота?.. — быстрым ярославским говорком приветствовал нас старый богатырь, приподнимая шапку.

— День поудишь, да на полсотни рыбы подкупишь! — в тон ему, нарочито окая, ответил за всех Игорь Петрович и комически развел руками. — Вот втравили меня друзья в поездочку!

— Она, брат, пуще неволи, охота-то! — улыбнулся старик. — Ну-ка, племяш, поднажми. Ныне время дорогое. Сезон!

— Мда-а! — неопределенно промычал Игорь Петрович, наблюдая, как гребец сильными четкими бросками уводит лодку, искусно лавируя между густыми зарослями рдестов.

До возвращения на берег мы больше не услышали от нашего психолога ни единого слова. В ту же ночь Игорь Петрович сел на катер и, заявив, что сыт по горло рыболовными впечатлениями, уехал.

Прошло три дня. На четвертые сутки он внезапно вернулся и выгрузил на берег зеленый распухший рюкзак. А спустя десять минут демонстрировал большую новую сеть — «путанку».

Казалось, нельзя было больше оскорбить нас в самых лучших чувствах. С понятной яростью мы не выдержали и набросились на него, перебивая друг друга:

— Вы что — промышленник? Зачем вам сеть? А где разрешение? Браконьер! Хапуга!!

Но Игорь Петрович уклонился от прямого ответа, как всегда, отделываясь колкостями.

Даже не отдохнув с дороги, он пошушукался с вихрастым Колькой, тринадцатилетним сыном бакенщика, страстным любителем острых ощущений, и вскоре вместе с ним выехал на старом, давно просившем ремонта ялике.

На море крепчал ветерок. Игорь Петрович заметно торопился. Он даже не вычерпал из лодки всю воду, не снял с сети пломбы, не обрезал упаковочной веревки, хитро пропущенной через подбор сети.

Мы-то знали, как сложна ловля этой большой промысловой сеткой. Ее рыбачье название — «путанка» — часто звучит двусмысленно для начинающего. Попробуйте-ка, особенно в ветер, управиться с нагромождением тонкого капронового полотна, липнущего к малейшему зазору в лодке, цепляющегося за каждую пуговицу. Разберитесь со строгой последовательностью в жестких узелках «режи», глиняных колбасках грузов, разбухших берестяных поплавках, то и дело проскакивающих в неположенные ячеи.

Знали мы и другое: Игорь Петрович о ловле сетью не имел ни малейшего представления — и, что скрывать, с несколько злорадным интересом решили подождать его возвращения.

А ветер, как нарочно, усиливался. И уже кое-где по внезапно потемневшему морю начали перекатываться белые озорные «барашки».

Бакенщик еще с утра ушел в деревню к жене, оставив на сына свое скромное хозяйство. Мы забрались в его опустевшую избушку, поглядывали в крохотное оконце и в голос поругивали погоду.

Наконец вдали показалась лодка. С трудом она продвигалась навстречу волнам. А на воде уже бушевал форменный шторм.

— Смотри, он идет на одном весле! — не своим голосом закричал приятель.

И верно — лодка шла на одном весле. Это уже вызывало настоящую тревогу. Полусогнувшись, Игорь Петрович боролся с разъяренной стихией. Над бортом лодки темным шаром металась Колькина голова.

«А вдруг вывернет ялик боком к волне?» — подумал я и, встретившись с глазами приятеля, прочел в них ту же мысль.

А движения гребца становились тем медленнее, чем сильнее возрастали порывы ветра. Наконец ялик, точно в раздумье, остановился, и вдруг его понесло обратно на простор обезумевшего моря. Медлить было нельзя.

На устойчивой, добротной лодке бакенщика в четыре весла мы быстро настигли терпевших бедствие и взяли их на буксир. Пожалуй, мы подоспели в самое время. Колька ревел с перепугу таким густым басом, который никак не вязался с его худеньким щуплым видом. Игорь Петрович, окончательно выбившийся из сил, сполз на дно лодки и вяло шевелил длинными ногами, точно осьминог, извлеченный из морских глубин. Выпучив глаза, он то и дело моргал, облизывая языком сильно рассеченную верхнюю губу.

Стоило поглядеть, что за хаос царил в их полузалитой водой посудине! Одно весло было переломлено. Другое едва держалось между расшатанными деревянными колышками, заменявшими уключину. Пустое железное ведро с грохотом перекатывалось от борта к борту. В носу то и дело лязгал обрывок цепи. А виновница злоключений — сеть — беспорядочно громоздилась на дне лодки. Один ее конец, свернувшийся толстым жгутом, уходил под лавку, напоминая притаившегося гигантского удава. Другой представлял из себя сплошную груду самых замысловатых узлов, каждый из которых, наверно, заставил бы лопнуть от зависти легендарного Гордия.

Трудно было установить, как развивался ход событий у незадачливых рыбопромышленников… Похоже, что сеть перепуталась еще задолго до того, как побывала в воде.

Вместе со щепками от поломанного весла в лодке плавала щегольская серая кепка Игоря Петровича. Сейчас она отдаленно напоминала леща, всплывшего боком вверх.

Вскоре мы благополучно достигли берега. Игорь Петрович выскочил из лодки первым. Ни с кем не разговаривая, даже не поблагодарив за помощь, он широченными шагами направился к избушке. Когда возвратились туда и мы, то увидели, как он сосредоточенно разыскивает что-то по углам, под стулом, под кроватью. Наконец Игорь Петрович извлек из-под деревянной бадьи ржавый зазубренный топор, давно уже не используемый по прямому назначению.

Мы недоумевающе взглянули друг на друга. В избушке стало очень тихо. Один Колька, переодеваясь в сухие отцовские штаны, никак не мог попасть ногой в брючину и глухо притоптывал по полу голой пяткой.

Игорь Петрович оглядел топор и вышел. Подойдя к лодке, он нагнулся, схватил в охапку и выбросил на берег какой-то большой темный ком. Вслед за этим в воздухе замелькал топор.

Заинтригованные до крайней степени, мы выскочили из избы и не сразу поверили своим глазам. Он рубил… сеть. Ту самую, что сегодня привез из города.

Надо было видеть, как Игорь Петрович расправлялся с нею! Прихаркивая, точно заправский мясник, он кромсал вдрызг влажное полотно. Затем, перевернув топор обухом, стал с наслаждением разбивать глиняные грузы. Никакая камнедробилка не сработала бы чище.