Стреляет первое орудие, второе... В спешке плохо целятся немецкие артиллеристы, да и слишком близко от них драгуны-каргопольцы. Шрапнель рвется где-то за спинами у атакующих; Константин Рокоссовский пришпоривает коня, верный Ад делает последний рывок, и вот драгун среди вражеских артиллеристов. Падает с разрубленной головой офицер, в ужасе, спасаясь от клинка Рокоссовского, разбегается прислуга, оставляя орудия. Ее настигают товарищи Рокоссовского, и в живых остается только тот, кто вовремя поднял руки. Орудия захвачены в целости, всего по одному разу выстрелили они в противника. Сзади уже звучит труба, сзывая драгун. Бой окончен. За этот бой Константин Рокоссовский был представлен к кресту 3-й степени, но награды не получил.

Лето 1915 года прошло для него в непрерывных сражениях. Кавалерийские налеты чередовались с позиционными боями, азарт атак сменялся горечью отступления. Немецкие войска, технически превосходившие русскую армию, рвались к Риге. Спешенные кавалеристы в окопах на реке Дубsиссе по нескольку раз за день отражали атаки врага. Особенно памятен был для каргопольцев день 7 июля. В 5 часов утра немецкая артиллерия обрушила на окопы, занятые полком, сотни снарядов; обстрел продолжался до 9 часов, и окопы были сровнены с землей. Но когда немецкая пехота поднялась в атаку, каргопольцы встретили ее прицельным ружейным огнем и заставили лечь. Еще дважды немцы пытались атаковать и дважды откатывались. Лишь к вечеру по приказу командования Каргопольский полк оставил позиции.

Ожесточенный бой вел Каргопольский полк за местечко и железнодорожную станцию Трошкуны. 19 июля спешенные 3-й и 6-й эскадроны к 8 часам выбили три неприятельских эскадрона со станции Трошкуны, захватить же местечко не могли, так как оно оказалось занятым полком пехоты, кавалерийскими частями с пулеметами. Наступала ночь, командира 6-го эскадрона беспокоила близость неприятельского полевого караула, откуда в любую минуту можно было ожидать нападения. Своими опасениями он поделился с унтер-офицером Ефимом Мешковым.

– Ваше благородие, – ответил тот, – разрешите выбить их оттуда?

– Как же ты их выбьешь? Да и найдутся ли охотники?

– Вы разрешите, ваше благородие, а охотники найдутся.

Охотники действительно нашлись. Выждав, пока темнота ночи опустится над позициями, пятеро охотников – унтер-офицеры Ефим Мешков, Семен Чернов, ефрейторы Семен Фирстов, Тихон Сухоплюев и драгун Константин Рокоссовский – начали подбираться к вражескому полевому караулу. Ползти пришлось долго, зато появление их перед немецким окопом оказалось совершенно неожиданным. В последовавшей рукопашной схватке трое немцев были убиты, а двое бежали. Оказавшись в окопе противника, смельчаки заняли оборону. Когда перед утром немцы пытались вернуться, их встретили ружейные залпы, и окоп остался за драгунами. Едва рассвело, немецкая тяжелая артиллерия начала обстреливать станцию Трошкуны. Ожесточенная канонада длилась весь день, но драгуны на занятых позициях удержались и лишь к вечеру, по получении приказа об отступлении, оставили Трошкуны. Все пятеро смельчаков за поиск в ночь на 20 июля были награждены Георгиевской медалью 4-й степени. Это была вторая боевая награда драгуна Константина Рокоссовского за год войны.

С 21 июля под напором немцев, наступавших густыми цепями в сопровождении артиллерийского и пулеметного огня, полки 5-й дивизии, которой командовал теперь генерал П. П. Скоропадский, вынуждены были отступать. С переменным успехом бои на этом участке фронта продолжались и в августе – сентябре 1915 года, а с 9 октября полк занял позиции на реке Западной Двине, от деревни Лаврецкой до Буйвеска. Началась позиционная война. Изо дня в день на фронте отмечалась лишь редкая ружейная перестрелка, изредка немецкая или русская батарея посылали четыре-шесть снарядов на позиции противника – и все. Каргопольский полк, поочередно с 5-м Донским казачьим, находился на этих позициях вплоть до лета 1916 года.

За год войны Константин Рокоссовский привык, втянулся в службу. К тому же теперь он был не совсем одинок – в августе 1915 года в Каргопольском полку появился еще один представитель фамилии Рокоссовских – двоюродный брат Константина, Франц Рокоссовский. Братья, несмотря на разницу в возрасте (Франц был на несколько лет старше), дружили до войны и переписывались после ухода Константина в армию. Младший брат в письмах подробно рассказывал о службе, и, когда в августе 1915 года русские войска вынуждены были оставить Варшаву, Франц Рокоссовский ушел с ними на восток, поступил добровольцем в Каргопольский полк и был зачислен в тот же 6-й эскадрон. Теперь братья вместе сидели в окопах на берегу Западной Двины.

Ни немцы, ни русские на протяжении этого года здесь, на Западной Двине, решительных действий не предпринимали, лишь изредка проводились поиски разведчиков. Для таких поисков в дивизии из лучших, храбрейших солдат-добровольцев был создан партизанский отряд. Традиции партизанской войны всегда были сильны в русской армии, но в позиционной первой мировой войне последователям Дениса Давыдова действовать было куда как труднее, чем на Смоленской дороге в 1812 году. Мрачные ряды колючей проволоки... Пулеметы... Сплошная линия окопов... И ночь теперь не всегда укрывала смельчаков: у немцев появились осветительные ракеты.

Одним из первых охотников в партизанский отряд вызвался ефрейтор Константин Рокоссовский (13 августа 1915 года его произвели в ефрейторы). Вместе с ним пошел и Вацлав Странкевич. На протяжении зимы и весны 1916 года многократно пересекали Двину разведчики и почти всегда возвращались с трофеями и пленными.

Утром 6 мая 1916 года низкие тучи плыли над Западной Двиной, и, когда команда разведчиков начала переправу у фольварка Ницгаль, стал моросить мелкий дождь. То ли место переправы было выбрано очень удачно, то ли дождь притупил бдительность немецких патрулей, но только переправиться драгунам удалось незамеченными. Выйдя на берег, командир разведки выделил в дозор на правый фланг четверых: младшего унтер-офицера Константина Макшецкого, ефрейторов Константина Рокоссовского, Густава Лавцевича и драгуна Ивана Савельева. Осторожно, держа наготове винтовки, двинулся вперед дозор: не успели пройти и сотни шагов, как на болотистой лужайке лицом к лицу столкнулись с вражеской заставой. Шестеро немцев явно не ожидали встречи, и выстрелы драгун застали их врасплох. После первого же залпа трое немцев были убиты, а остальные бросились бежать, но уйти удалось лишь одному. В то же время стрельба началась и левее, там, где находились остальные разведчики. Подобрав оружие врагов, дозор по команде Макшецкого стал возвращаться. И вовремя: преследуемые немецким отрядом разведчики уже отступали к берегу. Отстреливаясь на ходу, драгуны попрыгали в лодки и вскоре благополучно достигли своего берега. За эту успешную разведку Константин Рокоссовский, так же как и его товарищи, получил Георгиевскую медаль 3-й степени.

В партизанском отряде Константин Рокоссовский познакомился и сблизился с унтер-офицером 5-го эскадрона Адольфом Казимировичем Юшкевичем. Литовец, уроженец Вильно, Юшкевич был на семь лет старше Рокоссовского и служил в полку с 1910 года. Еще до войны он успел окончить учебную команду и школу подрывников. Старший по возрасту, Юшкевич был интересен Рокоссовскому не только благодаря характеру и опыту военной службы – Адольф имел свои собственные представления о войне, о том, кому она нужна и что следует делать солдатам. Знакомство и дружба с Юшкевичем сыграли немалую роль в том, что в 1917 году Рокоссовский избрал революционный путь и навсегда связал свою жизнь с большевиками. Впоследствии, в годы гражданской войны, старший товарищ и друг помог становлению молодого командира Красной Армии Константина Рокоссовского.

Наиболее памятным каргопольцам столкновением с врагом в этот период был поиск в ночь на 19 июня 1916 года. За долгие месяцы, проведенные в окопах над Двиной, расположение противника было изучено ими достаточно подробно. Охотников для участия в поиске хватало; среди них были и Рокоссовский с Юшкевичем, только что возвратившиеся в полк из партизанского отряда.

В 11 часов вечера от пяти различных мест берега отошли лодки с драгунами и быстро пересекли реку. Первая и вторая партии успеха не имели: сразу же по высадке на вражеский берег их обнаружили немцы, и пришлось возвратиться. Третья партия драгун не смогла преодолеть проволочные заграждения. Наиболее успешной оказалась вылазка драгун 6-го эскадрона.

Июньская ночь была свежей и тихой; когда в 11 часов вечера лодка с разведчиками отошла от берега, с неприятельской стороны немедленно раздалось несколько выстрелов. Находившийся на берегу ротмистр Занкович велел остановиться. Напряженно ждали и в лодке и на берегу; прошло минут двадцать. Немцы больше не стреляли, и лодка, гребцы которой старались грести быстро и бесшумно, двинулась к левому берегу Двины. Через десять минут она была уже там. Вновь раздалось несколько ружейных выстрелов, по-видимому случайных, вскоре стрельба прекратилась. Над рекой стояла тишина. Выждав, пока немцы успокоятся, драгуны двинулись вперед и сразу же убедились, что в этом месте берег очень топкий и пройти не удастся. Пришлось обходить болото. Медленно, осторожно подбирались разведчики к проволочным заграждениям. Наконец они их достигли и стали резать проволоку специально припасенными ножницами. Одновременно командир выделил на левый фланг дозор из двух драгун. Правый фланг прикрывало болото. Очевидно, шум привлек внимание солдат двух немецких караулов, находившихся за проволочными заграждениями. В небо одна за другой поднялись три ракеты, немцы открыли ружейный огонь и стали бросать гранаты. Драгуны продолжали резать проволоку, а прапорщик Воскресенский и Константин Рокоссовский бросили в полевой немецкий караул по две гранаты. По всей вероятности, гранаты попали в цель, так как стрельба оттуда прекратилась, и драгуны продолжали резать проволоку, добравшись уже до третьего ряда. В это время дозорные донесли, что слева разведчиков обходит отряд немцев в 30—40 человек. Прапорщик приказал всем разведчикам собраться к левому флангу, рассыпаться в цепь и ждать. Как только немецкие солдаты приблизились, драгуны открыли ружейный огонь и стали бросать гранаты. Немцы залегли, в небо полетели ракеты, ответный огонь усилился. Несмотря на это, драгуны сумели сесть в лодку и под сильным ружейным огнем без потерь переправиться. В половине первого они были уже на своем берегу. За этот поиск награды получили многие каргопольцы.

В начале июля 1916 года Каргопольский полк отвели в тыл; находился он там довольно долго – до 21 ноября. Все это время офицеры изводили солдат учениями и смотрами. В конце октября значительное количество драгун было переведено в 1-й запасной кавалерийский полк. В учебную команду полка попал и Константин Рокоссовский. Начальство, давно уже заприметившее храброго, старательного и грамотного драгуна, резонно предполагало, что из этого 20-летнего георгиевского кавалера должен получиться хороший унтер-офицер.

Учиться было нелегко. Боевая подготовка в учебной команде была поставлена образцово, но вместе с тем за малейшим упущением тотчас же следовало дисциплинарное взыскание, нередко связанное с моральным оскорблением и рукоприкладством. Тем не менее пребывание в учебной команде многое дало Константину Рокоссовскому. Вероятно, он вполне мог бы присоединиться к мнению Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, который примерно в то же время, в 1916 году, закончил учебную команду другого запасного полка: «Оценивая теперь учебную команду старой армии, я должен сказать, что, в общем, учили в ней хорошо, особенно это касалось строевой подготовки. Каждый выпускник в совершенстве владел конным делом, оружием и методикой подготовки бойца. Не случайно многие унтер-офицеры старой армии после Октябрьской революции стали квалифицированными военачальниками Красной Армии».

Пока Константин Рокоссовский находился в учебной команде, Каргопольский полк сидел в окопах на берегу Западной Двины. Шел третий год войны, солдаты изнывали от тоски, от опостылевших окопных будней. Тоскливое настроение усугубляли письма, приходившие из дому – ив деревне и в городе жить становилось все труднее. Солдаты в массе своей еще не могли понять, что положение в армии отражало общее положение в Российском государстве: развал хозяйства, хотя отдельные предприниматели и наживались на войне, разложение правящей верхушки, нарастание революционного подъема. В этой империалистической, захватнической с обеих сторон войне армия такого государства, каким была Российская империя к 1917 году, не могла одержать победы.

Наиболее грамотные, наиболее развитые солдаты начинали постепенно размышлять о войне, и перед Рокоссовским все чаще вставал вопрос: почему все это происходит, кому нужна война?

Трудно было драгунам, даже и таким грамотным и зачитанным, каким был Рокоссовский, разбираться в сложных политических вопросах, трудно им было уяснить империалистический характер войны. Приходя постепенно к убеждению, что так продолжаться не может, они весьма смутно представляли себе, что же надо делать. Рокоссовский уже давно вел долгие беседы с Юшкевичем. От Юшкевича он снова услышал о большевиках. И это слово, запретное, опасное, впервые услышанное еще в Варшаве, все чаще стало повторяться в разговорах друзей.

На фронте между тем изредка, то на одном, то на другом участке, вспыхивала пулеметная и ружейная стрельба. Иногда появлялся аэроплан, русский или немецкий, и по нему открывала огонь артиллерия, всегда безуспешно. Зима 1916/17 года в Прибалтике выдалась холодная, морозы сменялись метелями. Чтобы не обморозиться, часовые на постах должны были чередоваться каждые один-два часа. Треть эскадрона сидела в окопах, остальные, ожидая своей очереди, грелись в землянках. В феврале 1917 года полк переформировали – теперь в нем осталось только четыре эскадрона. Рокоссовский, Юшкевич и Странкевич попали в 4-й эскадрон.

Монотонность окопной жизни нарушали только вылазки разведчиков. По крепкому в эту зиму льду Западной Двины переходили они на неприятельскую сторону, подбираясь к немецким окопам, забрасывали вражеские караулы гранатами. Иногда подобные вылазки предпринимали и немцы. По возвращении из учебной команды в поисках стал участвовать и Рокоссовский. 29 марта командир полка Дараган произвел его за боевые отличия в младшие унтер-офицеры.

Март 1917 года, однако, памятен для солдат фронта, как и для всей страны, другими событиями. Уже давно, с конца 1916 года, среди солдат ходили слухи об убийстве Распутина, о бунте матросов на Балтике, толком же никто ничего не знал – солдаты были отрезаны от политической жизни страны, офицеры старались всемерно поддерживать эту изоляцию, поэтому не мудрено, что известие о происшедшей в России революции достигло драгун с опозданием (полк в то время находился в тылу). В канцелярии полка первые сведения о событиях в столице были получены уже 2 марта, а 4 марта пришел и текст отречения Николая II от престола, но лишь во второй половине дня 5 марта полк в конном строю был созван, и полковник Дараган прочел акт об отречении, добавив от себя лишь несколько слов. Видно было, что полковник не знает, что и говорить по такому необыкновенному случаю.

Зато солдаты рассуждали на эту взволновавшую всех тему очень много: что же будет теперь, раз в России не стало царя? И скоро ли кончится война?

Через день полк сменил на позиции по берегу Двины александрийских гусар. По-прежнему на фронте – лишь редкая ружейная перестрелка, но в окопах теперь оживление. Солдаты целыми днями спорили, пытаясь разобраться в событиях, а сделать им это было очень нелегко, как потому, что многое они в силу своей политической неграмотности не понимали, так и потому, что газеты попадали в окопы с опозданием и перерывами. Нередко за разъяснениями они обращались к Константину Рокоссовскому, как грамотному и начитанному человеку. Однако и ему разобраться во всем было очень трудно. В ту пору его знакомство с требованиями политических партий ограничивалось сведениями, почерпнутыми во время пребывания в тюрьме Павиак. Лишь постепенно Рокоссовский и большинство драгун научились ориентироваться в политической ситуации, понадобилось время, чтобы имя Ленина стало знакомо всем драгунам полка.

В бурные месяцы 1917 года у Рокоссовского зрело окончательное решение. Все то, что он. рабочий парень, видел в довоенной жизни, все то, что он, солдат, пережил за годы, проведенные в окопах империалистической войны, все то, что он узнал в это нелегкое для него и его товарищей время, все это помогло ему принять окончательное решение. В сознании Рокоссовского медленно, но неуклонно происходил тот же процесс, что и в сознании большинства трудового народа страны, процесс, заставивший сделать вывод: существующий порядок вещей нужно изменить, причем изменения эти должны быть коренными и всеобъемлющими. О таких изменениях, о такой перестройке говорили представители только одной партии – партии Ленина, партии большевиков. И в конце 1917 года Рокоссовский сделал выбор – он пошел за большевиками.

События следовали между тем одно за другим. 8 марта был получен приказ об отмене звания «нижний чин» и необходимости титулования офицеров. 9 марта в полку выбирали делегатов (по четыре человека от эскадрона) для беседы с членами Государственной думы. 10 марта думцы беседовали с делегатами полка в Якобштадте, убеждая солдат вести войну до победного конца и поддержать Временное правительство. 11 марта полк присягнул этому Временному правительству, 12-го прибыл приказ о выборах солдатских комитетов и т. д.

С середины марта наступила сильная оттепель, в окопах появилась вода, она поднялась и поверх льда на Двине. 21 марта каргопольцев сменили гусары, и уже на следующий день состоялись выборы солдатских комитетов в эскадронах. 4-й эскадрон избрал подпрапорщика Василия Малова и драгуна Михаила Шилкина, известных своей опытностью и рассудительностью. В эскадронах и командах полка постоянно шли митинги, на которых страстно обсуждались вопросы, ранее подспудно волновавшие солдат и теперь прорвавшиеся: «Что делать с землей? Как быть с войной?»

Офицеры стремились убедить драгун в неизбежности продолжения войны, в необходимости драться до победы. Этой теме, к примеру, был посвящен «день объединения драгун и улан», состоявшийся на пасху, 3 апреля. В полдень драгуны под звуки хора трубачей, игравших «Марсельезу», во главе с офицерами и чинами полкового комитета с красными плакатами двинулись к месту расположения улан. Около штаба уланского полка состоялось собрание, говорилось много речей как офицерами, так и солдатами. Основными их темами были «война до победного конца» и «демократическая республика». Затем совместно с уланами манифестация возвратилась в расположение драгун, где снова произносились речи и здравницы.

21 апреля перед каргопольцами с речью выступил вновь назначенный командир дивизии генерал Велико-польский, убеждавший солдат вести войну до победного конца, «чтобы не погубить народившуюся в России свободу». Генерал призывал солдат и офицеров уважать друг друга, правильно понимать свои права и обязанности и так далее.

Желание выяснить для себя насущные вопросы политической жизни было характерным вообще для всех фронтовиков весной 1917 года, и солдаты могли часами слушать представителей различных политических партий, принимая, например, резолюции, подобные следующей, одобренной эскадронным комитетом 19 мая 1917 года: «В целях ознакомления с программами партий к выяснения многих интересующих ныне вопросов, па основании инструкции комитету ходатайствовать о присылке в полк представителей главнейших, но различных партий, для всестороннего освещения политической жизни страны и идей, этими партиями проповедуемых. Представители партии анархистов-коммунистов бесполезны и нежелательны».

Постепенно драгуны учились определять свои политические симпатии, в полку появились убежденные сторонники партии большевиков. Среди них самым энергичным был унтер-офицер Иван Тюленев (в будущем видный советский военачальник, генерал армии). В эскадронах стали появляться признаки грядущего столкновения офицеров и рядовых драгун.

Еще в конце апреля 4-й эскадрон подал в полковой комитет заявление на своего командира подполковника Занковича, требуя его удаления с поста командира эскадрона. Причиной конфликта был следующий инцидент. По приказанию командира эскадрона в 9 часов утра драгуны выстроились для того, чтобы следовать на смотр, устроенный командиром полка. Занкович подъехал к выстроившемуся эскадрону, поздоровался. Драгуны ответили на приветствие. Вдруг Занковичу бросилось в глаза, что над 1-м взводом несколько солдат держат красный флаг с надписью «Да здравствует свобода». Это вызвало гнев офицера.

– Кто приказал взять флаг? По чьему приказанию его взяли с собой? – стал кричать он. – Я не поведу, эскадрон, если этот флаг не будет убран!

Вмешался председатель эскадронного комитета, и флаг убрали. Воодушевленный этой победой, подполковник подъехал к драгуну Федору Чубу, находившемуся в строю рядом с Рокоссовским, и приказал ему снять приколотый к груди красный бант. Чуб неохотно повиновался. Тогда, обращаясь к эскадрону, Занкович заявил:

– Чтобы на занятиях никаких красных бантиков не было и впредь я их бы не видел! Ни на солдатах, ни на лошадях!

Описывая происшедшее в заявлении, солдаты жаловались (стиль и орфография подлинника): «Не желая обострять отношения, мы с болью в сердце и со слезами на глазах должны были удалить эти знаки добытой, дорогой ценой, свободы так долго находящейся в руках деспотов и буржуазии».

Подковой комитет при рассмотрении жалобы натолкнулся на сопротивление командира полка Дарагана, защищавшего Занковича, и потому решения не принял. Дело было передано в дивизионное совещание, которое постановило: «Считая поступок подполковника Занковича не соответствующим духу времени и нетактичным, удалить в резерв чинов». 4-м эскадроном стал командовать штаб-ротмистр Газалиев, который, в общем, ладил с солдатами.

Подобные инциденты происходили и в других эскадронах. Все более и более внимательно прислушивались теперь драгуны, а среди них и Рокоссовский, к голосам большевиков, призывавших покончить с надоевшей, продолжавшейся уже три года войной.

До 15 июня 1917 года Каргопольский полк по-прежнему занимал позиции на Западной Двине. Затем его отвели в тыл и лишь 15 августа вновь возвратили на позиции. Дело в том, что немецкое командование предприняло в районе Риги наступательную операцию, имевшую целью захват этого города. С 19 августа Каргопольский полк в последний раз в своей истории принимал участие в боях, прикрывая отступление пехоты и обозов. К вечеру 21 августа 4-й эскадрон, находившийся в арьергарде полка, бьп обстрелян немецкой пехотой у деревни Вольдерау. Эскадрону было приказано задержать противника. Спешившись, драгуны залегли в цепь и ружейным огнем остановили врага. Однако немецкие кавалеристы обошли эскадрон, и ему пришлось бы плохо, если бы на помощь не поспешили драгуны 1-го эскадрона, атаковавшею немцев. Рокоссовскому и товарищам удалось вырваться из окружения.

В ночь на 22 августа полк в пешем строю завял позицию у корчмы Планут, чтобы воспрепятствовать продвижению немцев по дороге. Позиции драгун подвергались артиллерийскому обстрелу. Тяжелые орудия немцев начали громить окопы. Русская артиллерия не отвечала. Позицию у корчмы Каргопольский полк удерживал до 5 часов вечера, дав тем самым возможность отступить пехоте и обозам.

23—24 августа каргопольцы упорно сражались на позиции у станции Зегевольд, и в ходе этих боев 4-й эскадрон неоднократно сталкивался с немцами. К вечеру 23 августа полк в полном составе контратаковал немецких кавалеристов. В рукопашной схватке вырвавшийся вперед младший унтер-офицер Константин Рокоссовский зарубил двух немецких драгун и стал преследовать третьего. Внезапно у того упал конь. Всадник тут же вскочил и, сорвав со спины карабин, дрожащими руками стал рвать затвор.

– Бросай оружие! – свирепо закричал Рокоссовский, и немец отшвырнул непослушный карабин, но тут же был ранен кем-то из налетевших драгун. Беспричинное бешенство овладело Рокоссовским, он отбил «своего» немца, и тот, держась за стремя, поплелся в плен.

Приближалась ночь. Драгуны остановились у местечка Кроненберг и готовились к ночевке, когда ротмистр Газалиев вызвал охотников идти в разведку. Вызвались трое: младшие унтер-офицеры Константин Рокоссовский и Владимир Скоробогатов и драгун Михаил Шляпников.

– Позади нас никого, наверно, нет, – сказал им Газалиев, – все уже отступили. Пехота, черт бы ее побрал, просто бежит! А немцы продолжают двигаться. Поедете по шоссе и постараетесь узнать, далеко ли они.

Ночь была темна – хоть глаз выколи. Медленно и осторожно ехали по шоссе драгуны. Не сделали они и двух верст, как Рокоссовский придержал коня.

– Стойте! – Впереди, и очень недалеко, слышался мерный шум шагов, что-то позвякивало, бренчало.

– Они! – прошептал Шляпников.

– Что делать? – пробасил Скоробогатов. – Дальше боязно, напрямки к ним въедем!

– Подождем, – решил Рокоссовский, – а потом посмотрим.

Драгуны замерли. Шум приближался, и все явственнее можно было различить топот кованых немецких сапог. Когда до врага оставалось не более двухсот шагов, Рокоссовский прошептал:

– Готовьсь! – И тут же лихой свист пронзил воздух.

Несколько мгновений было тихо, но вслед за тем и на шоссе, и слева, и справа от него замелькали вспышки выстрелов, засвистели пули, в небо поднялась осветительная ракета. Но драгуны уже во весь опор скакали прочь. Все было ясно: немецкая колонна продолжала движение по псковскому шоссе.

За разведку под местечком Кроненберг в ночь на 24 августа 1917 года Константин Рокоссовский в четвертый раз был представлен к георгиевской награде. Получить Георгиевскую медаль 2-й степени ему не пришлось: приказ о награждении был отдан к концу декабря 1917 года, а к этому времени не существовало ни старой армии, ни старых знаков отличия. Сам же Константин Рокоссовский в декабре 1917 года был уже красногвардейцем.

Участием в рижской операции завершилась боевая история Каргопольского полка; 25 августа его, как в всю 5-ю дивизию, отвели в тыл. Полку предстояло пережить еще несколько бурных месяцев. Приближались события, имевшие решающее значение для судьбы нашей страны. На фронте, как и в тылу, на бесчисленных солдатских митингах все острее вставали вопросы, занимавшие всех без исключения: о мире, о земле, о власти. Все громче среди солдатских масс звучали слова представителей партии Ленина – партии большевиков, призывавших разрешить эти вопросы революционным путем. И все внимательнее прислушивался к словам большевиков Константин Рокоссовский.

За три с половиной года, проведенных в армии, Каргопольский полк стал ему родным. Давно, с момента расставания с Польшей, он не получал вестей от родственников из Варшавы. Одни драгуны хоть изредка вмела возможность отправиться в краткосрочный отпуск, другим, как Странкевичу, присылали письма, иногда денежные переводы (10—15 рублей). Всего этого Константин Рокоссовский был лишен. Полк был теперь для него и родиной и домом, товарищи по оружию заменяли родных. А относились товарищи к Рокоссовскому и с любовью и с уважением. В годы первой мировой войны, в суровых боевых буднях, складывается, формируется, крепнет и закаляется характер Рокоссовского: сдержанный, спокойный, уверенный, лишенный позы, бахвальства. В то же время, несмотря на тяготы и ужасы войны, которая нередко огрубляет душу человека, Рокоссовский сохраняет на всю жизнь доброжелательность, стремление понять человека, войти в его положение, что впоследствии иногда воспринималось и людьми, его окружавшими, и его начальниками как мягкость характера. Некоторые люди склонны видеть сильную волю в жестокости, а твердый характер в грубости. Но вот Рокоссовский, обладая и волей и характером, с юных лет и всю жизнь начисто был лишен и жестокости и грубости в отношении подчиненных. Да и не только подчиненных.

В полку Константина Рокоссовского любили. Все в нем вызывало расположение окружающих: и внешний вид стройного, высокого, широкоплечего драгуна, и храбрость, и даже удаль, сочетающаяся со сдержанностью и уверенностью, и немалая образованность, начитанность, что для солдат русской армии тогда было редкостью. Драгуны полка выбирают в 1917 году Константина Рокоссовского в эскадронный, а затем и в полковой комитет. Как один из самых заслуженных георгиевских кавалеров, Рокоссовский в октябре 1917 года был избран в полковую георгиевскую думу и выполнял там обязанности секретаря. В вихре событий, в постоянных спорах зреет и нем решение, определившее всю его дальнейшую жизнь.

Огромную роль в жизни Рокоссовского, как и в жизни всего нашего народа, сыграло Октябрьское вооруженное восстание, в результате которого в стране установилась Советская власть. Собравшийся в это же время в столице II Всероссийский съезд Советов по докладу Ленина принял ряд исторических декретов, определивших дальнейшую судьбу страны: о мире, о земле, о власти. Большинство населения России, как в тылу, так и на фронте, с одобрением отнеслось к решениям II съезда Советов и развернуло борьбу за их осуществление. Уже вечером 25 октября, получив сигнал о восстании в Петрограде, Военно-революционный комитет 12-й армии (в нее и входила 5-я кавалерийская дивизия) издал манифест, в котором говорилось: «Настал решительный час! Началась борьба за переход всей власти в руки самого народа... Мы, революционные солдаты, должны быть сильны, чтобы наши братья на улицах Петрограда могли быть уверены в нас... Нужно полное спокойствие и организованность. Военно-революционный комитет призывает вас к этому! Избегайте всяких неорганизованных выступлений. Не забывайте, что мы ведем борьбу на два фронта. Но вместе с тем не выполняйте приказов и распоряжений контрреволюционных штабов о передвижении частей, если эти приказы не подписаны Военно-революционным комитетом».

С воодушевлением встретили каргопольцы II Всероссийский съезд Советов и его решения. Это ярко засвидетельствовано в резолюции полкового комитета, принятой им 24 октября 1917 года и начинавшейся словами: «Шлем свой искренний привет II Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов!» Драгуны-каргопольцы выполняли и вышеприведенное указание ВРК 12-й армии. Когда в ноябре 1917 года фронтовое командование предприняло попытку убрать с фронта сотни 5-го Донского казачьего полка, намереваясь использовать их против революционных сил, драгуны воспротивились этому намерению, отказавшись сменить казаков. 19 ноября драгуны 4-го эскадрона единогласно вынесли резолюцию относительно смены казаков с постов летучей почты: «Приказания этого эскадрон не исполнил ввиду его подозрительности. Постановили: никакой смены казаков в тыл не давать». В тот же день состоялось и общее собрание драгун полка, носившее весьма бурный характер и завершившееся принятием резолюции, в которой было заявлено: «Со дня устранения Духонина с поста верховного главнокомандующего и объявления его врагом народа полк Духонина не признает».

Большевистское требование – мир на базе победившей Советской власти – нашло горячий отклик среди солдат Северного фронта. Драгуны-каргопольцы также считали, что еще не пришло время покинуть фронт. 9 ноября на общем собрании 4-го эскадрона после многочисленных выступлений, среди которых была и короткая речь Рокоссовского, последовало решительное: «Ввиду опасности со стороны противника, мы считаем беспричинный самовольный уход частей с позиций или резервов недопустимым», Теперь солдаты сами выступали за сохранение порядка и дисциплины, резонно считая себя ответственными за судьбы страны и осуществляя тем самым позицию партии большевиков, позицию Ленина, писавшего, что «мы – оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г., мы – за защиту отечества с этого дня... Мы – за защиту Советской социалистической республики России»2.

Уже с октября 1917 года вся власть в решении вопросов полковой жизни принадлежала полковому комитету. Офицеры были отстранены от командования и, чувствуя постоянно растущую враждебность драгун, под всяческими предлогами стремились покинуть полк. Командовал полком теперь председатель комитета полковой каптенармус А. Иванькин. Командир 4-го эскадрона штаб-ротмистр Газалиев ушел в отпуск еще 11 октября и через семь недель, отведенные ему на отпуск, в полк не возвратился. Это обстоятельство было предметом горячих обсуждений на собраниях эскадрона, в результате которых решено было избрать командиром эскадрона старшего унтер-офицера, полного георгиевского кавалера Василия Стафеева, любимого и уважаемого драгунами. Офицеров же, еще оставшихся в эскадроне, «так как они, офицеры, интересы солдат не защищают», решено было распределить по взводам по одному в каждый взвод, отобрав, разумеется, у них денщиков и вестовых.

Согласившись на это, офицеры воспользовались первым подходящим случаем, чтобы бежать из полка. Дольше всех пробыл в эскадроне поручик Ясинский. Оставленный во взводе, он постоянно спорил с драгунами, презрительно высказываясь о большевиках и новых порядках в полку. 15 декабря Ясинского поставили на пост, с которого он ушел и попытался скрыться, был задержан латышскими стрелками и под конвоем возвращен в полк. На вопрос В. Стафеева, почему он покинул пост, Ясинский ответил:

– Я не желаю служить изменникам-большевикам, и вы меня не держите, все равно убегу.

После этого разговор принял горячий характер, и в конце концов один из драгун разрядил в Ясинского свой карабин. На следующий день, 19 декабря, этот инцидент был рассмотрен на собрании 4-го эскадрона, где присутствовало 85 человек, все, что осталось к тому времени от эскадрона. Было решено: «Настоящим постановлением устанавливается и подтверждается свое решение, принятое 18 декабря с/года о произведенном суде над бывшим поручиком Ясинским. Как радикальную меру пресечь его контрреволюционную деятельность эскадрон признает правильность лишения его жизни, что было произведено в исполнение вышеуказанного числа».

Таковы были суровые законы начинавшейся гражданской войны, и в этой войне каждый должен был определить свою позицию, встать на ту или другую сторону. И драгуны Каргопольского полка делали выбор. Еще в начале декабря эскадрон покинули Странкевич и Франц Рокоссовский – вместе с группой драгун-поляков они отправились в польский легион, формировавшийся тогда польскими националистическими лидерами. Двоюродный брат и Странкевич долго и упорно уговаривали Константина Рокоссовского оставить полк и уехать вместе. Но все уговоры были тщетны. Пути Странкевича и Рокоссовского, старых боевых товарищей, навсегда расходились. Классовые интересы оказались сильнее узконационалистических. Уже в ранней юности Рокоссовский начал осознавать единство исторических судеб русского и польского народов, поступил в полк и провел три года в огне империалистической войны. В армии он прошел школу боев, постиг боевые традиции лучшей в мире русской конницы. Он полюбил военную службу, почувствовал, что в ней его призвание. Теперь, в конце 1917 года, дореволюционная армия уходила в небытие. Большевики, идеи которых отныне он полностью разделял, собирались перестроить всю жизнь страны, они намеревались создать новую, рабоче-крестьянскую армию. В России, теперь уже в Советской России, в октябре 1917 г. родился новый общественный строй. Эта новая Россия нуждалась в защитниках, и с ней связал всю свою жизнь Константин Рокоссовский.

Под красным знаменем

Пятый драгунский Каргопольский полк доживал последние недели. Почти ежедневно полковой писарь каллиграфическим почерком выводил длинные списки драгун, не вернувшихся из отпуска, демобилизованных, а то и просто самовольно покинувших полк и потому подлежавших снятию с довольствия. Среди оставшихся шли ожесточенные споры о том, что же делать дальше. Многие были склонны считать, что следует, не дожидаясь заключения мира, бросить службу и возвратиться в родные деревни и села, где вот-вот должен был начаться или уже шел раздел помещичьих земель. Но было немало и таких, которые видели, что рано еще расставаться с оружием, что оно еще не раз пригодится. Среди последних был и Константин Рокоссовский.

О возвращении в Варшаву не могло быть и речи: уже два с половиной года она пребывала во власти германских оккупантов, и судьба находившихся там родственников оставалась неизвестной. «Дома» у Константина Рокоссовского не было. А главное, к этому времени он окончательно встал на сторону большевиков. Он был уверен, что боевой опыт, приобретенный им за годы первой мировой войны, очень скоро пригодится для защиты Советской республики.

Обстановка, сложившаяся в ту пору в стране, подтверждала это убеждение. Военное положение Советской России было очень напряженным и сложным: несмотря на то, что Советское правительство одним из первых своих декретов – Декретом о мире – выразило непреклонное намерение покончить с войной, бывшие союзники России – Великобритания, Франция, США – не пожелали вступить в мирные переговоры. Более того, их дипломатические представители недвусмысленно дали понять новому правительству России, что страны Антанты не остановятся перед вооруженной интервенцией, если оно заключит мир с Германией и Австро-Венгрией. С другой стороны, Советское правительство не могло рассчитывать (как и показали дальнейшие события) на миролюбие Германии и Австро-Венгрии, хотя эти государства и согласились на установление перемирия и вели переговоры о мире. Никто не мог гарантировать, что грозный враг, находившийся так близко от Петрограда и продолжавший держать на фронте десятки дивизий, не воспользуется трудной военной обстановкой революционной России и не начнет наступление с целью разгрома Советской власти.

В то же время, уже в первые недели своего существования Советское правительство столкнулось с выступлениями внутренних врагов: на Украине лихорадочно готовила свои формирования националистическая Центральная рада, на Дону атаман Каледин поднял мятеж, в оренбургских степях казачьи отряды атамана Дутова сражались с красногвардейцами, и можно было с твердой уверенностью предположить, что эти враги большевизма найдут поддержку как у бывших союзников России, так и у Германии и Австро-Венгрии. Наличие многочисленных внешних я внутренних врагов ставило Советское правительство перед необходимостью создания новой армии. Состояние старой армии делало невозможным использование ее частей в боевых операциях. Поэтому уже в декабре 1917 года решено было приступить к формированию, строго на добровольных началах, Красной Армии. В тот период ее часто именовали Красной гвардией. Предполагалось широко привлекать в Красную гвардию и солдат из подков старой армии. В декабре 1917 года вступали в Красную гвардию я каргопольские драгуны.

Собрание 4-го эскадрона открыл председатель полкового комитета А. Иванькин:

– Товарищи драгуны! Поступила телеграмма комиссара 1-го кавалерийского корпуса матроса товарища Семачева. Прошу внимания. – И председатель стал читать: – «На основании полученного приказа от Главковерха предлагаю немедленно приступить к записи на местах в добровольческие полки Красной революционной гвардии...»

Последние слова Иванькина были покрыты гулом голосов. Кто-то из драгун выкрикнул:

– Долго ли служить?

– Мы, товарищи, – стал объяснять Иванькин, – запрашивали разъяснений, и нам ответили, что красногвардейцы при поступлении в отряд должны дать торжественное обещание пробыть на службе шесть месяцев.

– A c кем будем воевать? – послышался хриплый голос одного из драгун.

– Большевики ни с кем воевать не хотят, да сами знаете: и немцы грозятся, и внутренняя контра не дремлет.

– Жалованье сколько положат?

– В месяц пятьдесят рублей. Может, товарищи, кто-нибудь выступит? Кто хочет?

С места поднялся Адольф Юшкевич. Говорить речи он не умел, но решительность и убежденность его была такова, что произвела большое впечатление на слушающих. Настроение драгун было сочувственным, и когда Иванькин предложил начать запись добровольцев, их оказалось более 30 человек. В списке пожелавших вступить в Красную гвардию рядом с фамилией Юшкевича появилась и фамилия Рокоссовского.

Новые красногвардейцы расстались с полком не сразу. Вместе с полком они в конце декабря 1917 года были отправлены в тыл. Для Константина Рокоссовского начинался путь военных странствий по просторам России, приведший его через несколько лет от западных границ к пескам пустыни Гоби.

Более недели тащились эшелоны из Латвии на восток, более недели смотрел Константин Рокоссовский на медленно проплывавшие мимо русские деревни и села. Впоследствии много раз во время поездок по стране приходилось глядеть ему на бескрайние русские поля и леса, но в эту свою первую поездку по России он испытывал совершенно особые ощущения.

Последней в истории Каргопольского полка стоянкой оказалась станция Дикая, что в 25 верстах к западу от Вологды. Здесь полк пробыл до окончательного расформирования в начале апреля 1918 года. 7 апреля состоялось последнее прощальное заседание полкового комитета, после которого последний руководитель полка А. Иванькин, имевший, как видно, склонность к поэзии, занес в последний протокол следующие словам «Итак, Каргопольский полк, просуществовав около 211 лет, выйдя от грани абсолютизма и дойдя до грани социализма в эпоху полной хозяйственной разрухи и народного бедствия, умер. Слава в честь ушедшему в вечность славному Каргопольскому полку!»

Да, Каргопольский полк перестал существовать, но многие его солдаты в разных концах Россия продолжали нести службу, и Каргопольский красногвардейский отряд, в который вошло около сотни бывших драгун, уже в январе—феврале 1918 года активно включился в борьбу с врагами Советской власти. Командные должности в Красной гвардии тогда были выборными, и каргопольпы избрали своим командиром Адольфа Юшкевича. Константина Рокоссовского, пробывшего в отряде несколько недель рядовым, товарищи избрали на должность помощника командира отряда. Это была его первая командная должность в Красной Армии.

В начале 1918 года в распоряжении Вологодского Совета рабочих и солдатских депутатов имелось лишь несколько небольших красногвардейских отрядов из рабочих города, поэтому появление каргопольцев, опытных солдат-кавалеристов, оказалось очень кстати. Обстановка в Вологде в это время сложилась крайне напряженная, и работы красногвардейцам хватало. Помимо охранной службы, им приходилось постоянно вести борьбу с контрреволюционными выступлениями.

В первых числах февраля 1918 года в Вологодский Совет поступило известие, что к Вологде по железной дороге продвигается несколько так называемых «буйных» эшелонов с демобилизованными солдатами – явление, характерное для того времени. Возвращавшиеся с фронта солдаты, попав под влияние анархистов и деклассированных элементов, нередко становились угрозой для тех, кто имел несчастье повстречаться им на пути. Располагая оружием, которое, как правило, при демобилизации не изымалось, и пользуясь тем, что далеко не повсюду молодая Советская власть имела в своем распоряжении достаточные вооруженные силы, такие «буйные» эшелоны на остановках всячески бесчинствовали, громя привокзальные магазины, грабя пассажиров и даже расстреливая тех из них, кто им по какой-либо причине не понравился. В Вологде два таких эшелона, возглавляемых анархистами, наткнулись на решительный отпор.

Едва состав прибыл на станцию, солдаты стали наскакивать на перрон, и вскоре его заполнила вооруженная толпа, устремившаяся было на привокзальную площадь. Но при выходе ей преградила дорогу группа красногвардейцев, руководимая рослым парнем в длинной шинели.

– Вы куда, ребята? – спросил Константин Рокоссовский (это был он).

– А твое какое дело? Пошел ты...

– Не спешите. Посмотрите туда, – и Рокоссовский уверенным и спокойным движением показал на перрон. Только тут солдаты заметили, что в обоих концах перрона на платформе установлены пулеметы и их прислуга уже изготовилась к стрельбе. Пулемет стоял и при выходе с перрона, за спиной у Рокоссовского.

– А ну быстро в вагоны! Не то...

Такая недвусмысленная и, главное, твердая встреча возымела действие. Солдаты попятились. В это время Юшкевич, отделившись от группы пулеметчиков, направился к первому вагону.

– Кто у вас тут главный?

– Я, – нехотя ответил низенький, необычайно широкий в плечах солдат. Прислонившись к притолоке, он стоял в дверях теплушки и лениво, как будто происходящее его не затрагивало, лузгал семечки, наблюдая за тем, что творилось на перроне. Над головой его чуть колыхалось черное знамя – символ анархии.

– Давай команду сдавать оружие. И чтоб никаких безобразий, иначе худо будет!

Главарь пытался торговаться, однако это не помогло. Неохотно, с криками и угрозами, солдаты сдали оружие, и в самый короткий срок эшелон был отправлен. Точно так же расправился отряд Юшкевича и со вторым эшелоном. После этого на вокзале в Вологде подобные эксцессы не повторялись.

Революция всколыхнула к активной деятельности самые глубинные слои народа. Энергия масс била через край. Ленин и партия стремились направить этот поток на творческую, созидательную работу, на строительство новой, советской государственности. В этой своей деятельности партия большевиков столкнулась с яростным сопротивлением анархистов и деклассированных элементов всех мастей. Прикрываясь демагогическими лозунгами самого примитивного типа («За что боролись!», «Не старый режим!», «Триста лет терпели!» и т. п.), этот полууголовный сброд, руководимый порой профессиональными преступниками, занялся насилием и грабежами. Называлось это «борьбой с буржуазией». И самым страшным было то, что соблазнительные лозунги «свободы», которыми оперировали анархиствующие демагоги, разлагающе действовали на политически неопытных людей.

Константину Рокоссовскому, с юности привыкшему к дисциплине, человеку, прошедшему хорошую школу армейской службы, был органически ненавистен беспорядок. Сдержанный в своих чувствах человек, здесь он готов был быть беспощадным.

Столкнулся с анархистами Каргопольский отряд в в самой Вологде. Приехавшие сюда несколько групп анархистов, вынужденных покинуть Петроград, захватили здание одной из гостиниц, окружили его пулеметами и даже орудиями. Но казавшаяся неприступной анархистская крепость пала без сопротивления, как только однажды ночью красногвардейские отряды Вологды окружили ее и пригрозили открыть огонь, если анархисты вздумают противиться. К утру весь анархистский отряд был разоружен.