Помоги проекту - поделись книгой:
— Прошу разрешения, если представится возможность, попробовать прорваться на рейд Хоннингсвог, — попросил он.
И я охотно дал «добро».
Столбов блестяще осуществил свое намерение. Через четыре дня после выхода из базы, 14 июля, с «Щ-402» поступило сообщение об успешной атаке вражеского транспорта.
Разве забудешь этот день? Я все утро провел на причале, проверяя вместе со специалистами штаба готовность очередных подводных лодок к выходу в море. Вдруг видим: по тропинке, ведущей от командного пункта, бежит, отчаянно размахивая руками, оперативный дежурный. Екнуло сердце: что-то случилось! Дежурный, не в силах сдержаться, закричал что-то с полдороги. Что? Столбов… Хоннингсвог… Транспорт… И грянуло вдруг «ура». Все, кто были на причале, радовались, как дети, подбрасывали в воздух пилотки. Боевой счет открыт! Сказали наконец свое слово и мы, подводники!
В туннеле подземного склада, где временно размещался командный пункт, имели право находиться не многие. Но по случаю радостного известия было сделано исключение. В мрачноватом подземелье, которое теперь, казалось, стало светлее от улыбок, собралось немало людей. Всем не терпелось узнать подробности первой победы. Подробности, впрочем, были скупыми. Столбов передал в радиограмме, что, прорвавшись в порт Хонниигсвог, обнаружил стоящий на якоре транспорт водоизмещением около 3 тысяч тонн. Удар нанес с короткой дистанции двумя торпедами. Через полторы минуты весь экипаж отчетливо слышал два взрыва.
Вот, собственно, и все. Но и эти скупые данные вызвали бурные обсуждения, которые не утихали до позднего вечера. А где-то за полночь пришло еще одно столь же радостное известие. Поступила радиограмма с борта «Щ-401». Эта лодка вышла в море уже во второй раз. После первого выхода комдив Колышкин дал, так сказать, «визу» ее командиру Моисееву на самостоятельный боевой поход. И вот, впервые действуя на вражеских коммуникациях без старшего на борту, молодой командир проявил себя с самой лучшей стороны.
«Щ-401» встретила в море два фашистских тральщика, которые шли противолодочным зигзагом. Моисеев хорошо разобрался в обстановке, умело вывел лодку в атаку на ближайший из них. Торпедный удар с дистанции 8 кабельтовых был точен. Это была первая удачная атака вражеского корабля на ходу.
Практически в один день отличились экипажи двух «щук». В один день, 24 июля, они и возвращались в родную базу. В этот раз о торжественной встрече лодок заботиться не было нужды. Она получилась сама собой.
Гремели из репродукторов, словно в праздничный день, торжественные марши. Девушки-связистки с флотского радиоцентра, что располагался по соседству с нашим соединением, собрали огромные букеты иван-чая…
И вот подводники сходят на пирс. Уставшие, с многодневной щетиной на щеках, но безмерно счастливые, гордые сознанием выполненного долга.
Николай Гурьевич Столбов, крепко сложенный, коренастый, с крупными чертами лица и открытым лбом, с чисто флотским щегольством прошагал по пирсу, туда, где стоял командующий, лихо доложил ему о походе… А вот Аркадий Ефимович Моисеев в той же ситуации держался совсем иначе. Он явно смущен, что оказался в центре внимания. Скромняга по натуре, он и докладывал о своей победе с волнением, даже чуть запинаясь.
— Ну-ну, — добродушно засмеялся Головко, — в бою-то вы не робели! — И крепко обнял Моисеева.
Знаменательно, что открыли боевой счет именно «щуки» — эти средние полуторакорпусные лодки. Они хорошо зарекомендовали себя еще в период войны с Финляндией. Их отряд был самым многочисленным в нашем подводном флоте. Немного тихоходные, они зато обладали хорошей мореходностью, что в условиях своенравного Баренцева моря было весьма немаловажно. Имели эти лодки по четыре носовых и два кормовых торпедных аппарата, по два 45-миллиметровых орудия. Численность экипажа составляла 37–40 человек.
Забегая вперед, замечу, что почин, сделанный «Щ-401» и «Щ-402», остальные «щуки» продолжили достойными делами. На счету этого типа лодок десятки вражеских кораблей и судов, отправленных на дно. На счету «щук» (в данном случае я имею в виду не только северные, но и черноморские, и балтийские лодки) наибольшее количество отличий и наград, заслуженных в годы Великой Отечественной войны: пять из них стали гвардейскими, десять награждены орденом Красного Знамени, а «Щ-402» суждено было стать в дальнейшем и гвардейской, и Краснознаменной.
Тревожные вести приходили с сухопутного фронта. Фашисты, развернув наступление на мурманском направлении, рвались к Кольскому заливу. Надо ли говорить, сколь тяжелой для флота, как и в целом для страны, была бы потеря его, потеря незамерзающих портов?
Враг бросил на прорыв нашей обороны отборные части егерей под командованием генерала Дитла. «Герои Нарвика», как называли их фашисты, наступая, надеялись осуществить заполярный блицкриг. Еще бы! На их стороне перевес в численности войск, у ник больше артиллерии, их авиация господствует в воздухе…
Чтобы остановить противника, защитникам Заполярья надо было мобилизовать все имеющиеся силы и средства. В те полные смертельной опасности дни, когда фашисты находились уже в нескольких десятках километров от Кольского залива, командование флота приняло решение о формировании морских добровольческих отрядов для посылки их в помощь частям 14-й армии.
Как только было об этом объявлено, в береговой базе подплава состоялся митинг. Начальник Управления политической пропаганды[4] флота дивизионный комиссар Н. А. Торик, открыв его, спросил:
— Кто готов пойти на сухопутный фронт — прошу поднять руки.
В ответ подняли руки все. Береговая база целиком изъявила желание и готовность идти в бой. Николай Антонович, озадаченный этим обстоятельством, позвонил командующему, спросил, как быть.
— Это хорошо, — сказал Головко. — Но кто будет драться на море? Решите, кого можно отпустить с наименьшим ущербом для дела…
Не так-то просто было это решить. Пришлось обсуждать буквально каждую кандидатуру, взвешивать все «за» и «против». Бесспорной была, пожалуй, лишь кандидатура того, кому предстояло возглавить роту будущих морских пехотинцев, — старшего лейтенанта Николая Аркадьевича Инзарцева, инструктора по физической подготовке и спорту. Среднего роста, слегка сутулый, сухощавый, внешне вроде и не атлетического сложения, он между тем был незаурядным спортсменом, сильным и ловким. Незадолго до начала войны проходила традиционная флотская спартакиада, и Николай Аркадьевич завоевал на ней титул чемпиона флота по тяжелой атлетике.
Было известно, что многие подводники, отобранные нами, должны войти в состав особого разведывательного отряда штаба Северного флота. Их ждали кручи скал, топкая тундра, им предстояло идти через горные ручьи и болота, ущелья и пропасти, совершать марши с боями на десятки километров, подолгу обходиться без горячей пищи: ведь в рейдах нельзя разводить костер…
При отборе в отряд отдавалось предпочтение воинам физически крепким, выносливым, хорошим спортсменам. По этой причине попали сюда отличный лыжник, скромный и трудолюбивый краснофлотец из ремонтных мастерских нашей бригады Виктор Леонов, который стал впоследствии прославленным разведчиком, дважды Героем Советского Союза, старшина 1-й статьи Алексей Радышевцев, не раз защищавший честь бригады на различных соревнованиях, три спортсмена-разрядника, три неразлучных друга, три Николая — Лосев, Рябов и Даманов, которых подводники так и звали Коля-один, Коля-два, Коля-три.
Были зачислены в отряд также торпедисты с береговой базы Григорий Харабрин, Виктор Таразанов, Александр Сенчук и многие другие.
Пока на ФКП бригады шел отбор будущих морских пехотинцев, на лодках собирали для них все необходимое: болотные сапоги, фуфайки, другое обмундирование. Собирали и оружие. На фронте не хватало винтовок Поэтому нам приходилось вооружать своих посланцев самим. Оставили только по одному пистолету у командиров лодок, все остальное оружие было отдано на нужды будущего отряда. Таков флотский закон — идущему в бой отдай последний патрон и последнюю тельняшку.
И вот у здания штаба выстроилось около сотни добровольцев, уходящих на сухопутный фронт. Состоялся короткий митинг, на котором прозвучали последние напутствия и наказы. Попрощались моряки с Боевым Знаменем родной бригады и зашагали вверх по дороге, ведущей через склон гранитной скалы. Кто-то запел старую матросскую песню о «Варяге». И строй подхватил:
Удивительно иногда перекликаются времена и судьбы людские. Эту самую дорогу, поднимающуюся от Екатерининской гавани, когда-то пробивали в скале именно матросы легендарного «Варяга», о котором поется в песне. Дело в том, что после русско-японской войны поднятый японцами со дна моря крейсер был выкуплен Россией. Его привели на Север и поставили в порт Александровск (так назывался тогда Полярный) на ремонт. Экипаж «Варяга» жил на берегу в казармах и ходил по скальной дороге на свой корабль для выполнения ремонтных работ.
Теперь по этой дороге уходили на бой с фашистскими захватчиками наследники героев «Варяга», наследники их мужества, стойкости, славы.
Чем тяжелее складывалась обстановка на сухопутье, тем все очевиднее становилось, какое огромное значение имеют для нашей обороны успешные действия подводников. Морские сообщения на Севере были для фашистов не только основным, но и почти единственным путем снабжения своих войск и подвоза новых частей и соединений к линии фронта. Вот почему с первых дней войны потянулись вдоль побережья Норвегии фашистские транспорты с горючим и боевой техникой, боезапасом и продовольствием, обмундированием и войсками. Не порожняком они возвращались и обратно. В Киркенесе и Петсамо их загружали дефицитным сырьем — никелевой рудой.
Гитлеровцы начали предпринимать меры предосторожности — конвои и корабли выводили в открытое море только на очень коротком, самом северном, отрезке своих сообщений. Остальной же путь немецкие корабли и суда проходили, как правило, по внутренним, закрытым множеством скалистых островков шхерным фарватерам. Боевую удачу североморским подводникам надо было искать, дерзко проникая практически в тыл врага, упорно идя в глубину норвежских фьордов.
В июле несколько подводных лодок пытались осуществить прорывы во вражеские бухты. По разным причинам это не удавалось. Но вот 7 августа из Полярного вышла в боевой поход «М-174», которой командовал капитан-лейтенант Н. Е. Егоров. Направилась она к губе Петсамовуоно. В этом узком и длинном фьорде, а точнее в порту Линахамари, находился, как нам было известно, конечный пункт фашистских перевозок. Здесь транспорты врага порой подолгу простаивали у причалов под разгрузкой и погрузкой.
Егоров, зная об этом, несколько дней ждал появления их у входа во фьорд. Ждал безрезультатно. И тогда 16 августа командир принял решение проникнуть в гавань в подводном положении. «Малютка» двигалась самым малым ходом. Командир внимательно наблюдал за показаниями эхолота. Остался позади входной пост. Лодка благополучно вошла на акваторию порта. Подняли перископ. Егоров внимательно осмотрелся: кораблей замечено не было. И тут сказалось, видимо, отсутствие опыта подобных действий — Егоров допустил ошибку. Пройди лодка еще несколько кабельтовых в глубину фьорда — командир увидел бы в перископ причалы. А там, глядишь, нашел бы и цели для атаки. Но Егоров не решился продолжать прорыв. «М-174» повернула на обратный курс и так же, как вошла, незамеченной вышла из фьорда.
Несмотря на то что командир «М-174» не сумел довести свой дерзкий замысел до победного конца, поход этот был весьма знаменателен. Он убедительно показал, что прорыв в Линахамари — дело возможное, вооружил нас сведениями о противолодочной обороне фашистов в этом районе.
В день возвращения «М-174» в Полярный по проложенному ею маршруту отправилась другая «малютка» — «М-172». Повел ее в море капитан-лейтенант И. И. Фисанович. До войны Израиль Ильич служил у нас в бригаде флагманским штурманом. Потом был направлен на учебу. И вот — боевое крещение в роли командира лодки.
Как обычно, в первый боевой поход молодого командира должен был сопровождать кто-то из опытных наставников. Я решил поручить эту миссию командиру «щучьего» дивизиона И. А. Колышкину. Хоть Фисанович и не его подчиненный, но Иван Александрович сам просил меня об этом походе. Ему не давала покоя та неудачная атака, совершенная моисеевской лодкой, атака в гавани Вардё. Сколько раз, вспоминая ее, Колышкин сетовал:
— Тесновато нам было тогда на «щуке» маневрировать в узком фьорде. Куда ни глянь — всюду скалы. Не повернуться. А вот «малютка» чувствовала бы себя там куда вольготнее…
Итак, И. А. Колышкин шел в море на «малютке». Да не просто в море, шел как раз с заданием прорваться во вражеский порт — в залив Петсамовуоно.
19 августа «М-172» прибыла на свою позицию на подступах к Петсамовуоно. Колышкин и Фисанович решили не торопить события. «Малютка» прошла раз, Другой вдоль берега на расстоянии в несколько кабельтовых. Подводники изучали подступы к заливу. Ночью отошли мористее, зарядили аккумуляторные батареи и утром 21 августа пошли на прорыв. У входа в Петсамовуоно гидроакустик старшина 2-й статьи Анатолий Шумихин — один из лучших гидроакустиков в бригаде — услышал шум винтов малого корабля. Тот периодически стопорил ход. Ясно было, что это дозорный катер, ведущий поиск подводных лодок с помощью шумопеленгатора Фисанович решил перехитрить противника. Когда шум винтов катера затихал, он останавливал электромоторы; как только шум возобновлялся, пускал их вновь Таким образом и разошлись с вражеским дозором без осложнений.
В 13 часов 45 минут у северо-западного причала Линахамари подводники обнаружили фашистский транспорт. Часть груза, видимо, с него была уже выгружена, и нос судна приподнялся, обнажив красную от сурика подводную часть. Целясь по трубе, Фисанович произвел выстрел одной торпедой. Вскоре в отсеках был услышан глухой взрыв.
На обратном пути «малютка» вновь натолкнулась на вражеский противолодочный дозор, но и в этот раз благополучно проскочила мимо. Уже держа курс в открытое море, подводники услышали за кормой разрывы бомб. Их преследовал бессильный в своей ярости враг. Примечательно, что выходила из залива «М-172» в подводном положении. Фисанович при этом ориентировался только по данным гидроакустики. Это был первый подобный случай на флоте.
Поздно вечером, следующего дня, когда лодка находилась на перископной глубине, зоркий Фисанович разглядел в перископ на фоне темного 6epeгa движущееся размытое пятно. Это было вражеское судно. «Малютка» вышла в атаку. Через несколько секунд после того как была выпущена торпеда, раздался звонкий, с россыпью взрыв. Командиру, правда, не удалось пронаблюдать в перископ результат атаки, но А. В. Шумихин доложил, что после взрыва шум винтов вражеского судна прекратился. Были основания полагать, что и оно уничтожено.
23 августа «малютка» вернулась в родную базу. И снова было оживленно на пирсе. Снова у всех в бригаде было праздничное настроение. Снова улыбки, цветы, поздравления с победой. Моряки обступили Колышкина:
— Ну, Иван Александрович, давайте подробности…
Колышкин только улыбается:
— По всем вопросам — к Фисановичу. Он лодкой командует. Он стрелял, он топил… У нас на Волге так говаривали ямщики: «Кто едет, тот и правит…»
Спору нет, Фисанович — герой дня. Всего месяц как принял лодку, а показал себя в походе настоящим, зрелым командиром Добрых слов заслужили и многие другие подводники. И все же зря скромничал Колышкин. В успехе «М-172» — доля его труда. Он, комдив, старший на борту, утверждал решения, принимавшиеся Фисановичем, умело, тактично, не подменяя командира и других специалистов, учил их боевому мастерству. Его же самого учить было некому. Ему не приходилось ждать каких-либо подсказок, помощи. Полагаться можно было в любых ситуациях только на свой опыт и свою интуицию.
Пройдет совсем немного времени после этого августовского похода — и Колышкин станет признанным асом подводных атак, известным не только на Севере, но и на других флотах Победы, достигнутые им в боях, станут привычными. Само присутствие Колышкина на борту подводники уже будут считать предвестником боевого успеха. А. Г. Головко скажет во время одного из разборов «Там, где Колышкин, там успех, там победа».
Мне лично всегда было по-особому радостно узнавать о новых и новых ратных свершениях Ивана Александровича К тому помимо естественного товарищеского чувства имелись и особые причины…
Мало кому известно это, но ведь незадолго до начала войны перспективность Колышкина как командира дивизиона подводных лодок была поставлена под сомнение. Среди прочих проблем, которые встали передо мной в январе 1941 года при знакомстве с делами бригады, была и такая, что делать с заключением прежнего комбрига капитана 1 ранга Д. А. Павлуцкого о несоответствии Колышкина занимаемой должности? Немалого труда стоило понять, что за этим вроде бы убедительно обоснованным словесным заключением на деле стояла вовсе не глубокая оценка деловых качеств и способностей человека, а недовольство чисто внешней стороной его поведения. Колышкин всегда был подчеркнуто вежлив, тактичен, внимателен по отношению к подчиненным, к младшим по званию, за что те питали к нему самые добрые чувства. В то же время Иван Александрович порой, скажем так, весьма смело держался с начальством, терпеть не мог служебного трепета, не говоря уж о подобострастии, и, если чувствовал свою правоту, никогда не останавливался перед тем, чтобы сказать слово наперекор. В бригаде нередко вспоминали, как он разговаривал с представителем вышестоящего штаба, наблюдавшим вместе с ним с пирса за швартовкой подводной лодки. Тому показалось, что командир ее действует неправильно.
— Комдив, — потребовал он от Колышкина, — остановите его!
Но Колышкин не хотел лишать командира самостоятельности, тем более что его действия не создавали какой-либо опасности для лодки, и ответил довольно-таки непочтительно:
— Я с берега кораблями не управляю…
Честно говоря, я никогда не считал отсутствие «служебного трепета» в Колышкине, да и в других людях, изъяном. По-моему, иметь смелого, принципиального, честного подчиненного, не стесняющегося сказать тебе правду, пусть даже горькую, в глаза, — благо для любого командира. Но допустим даже, что все это — недостаток. Разве можно брать его за основу всей службы человека?
Ставить под сомнение его командирскую судьбу? Страшно подумать: ведь стоило командованию флота и бригады согласиться с сугубо субъективной точкой зрения Павлуцкого — и, возможно, не было бы у нас прославленного аса-подводника Колышкина. Как тут не задуматься о том, сколь важны скрупулезная взвешенность командирских оценок, его умение быть максимально объективным, отрешенным от личных симпатий и антипатий? Особенно в тех случаях, когда речь идет о решении чьей-то судьбы.
Война на многое заставила посмотреть по-иному, многое переосмыслить. В том числе пришлось по-новому осмысливать и такое понятие, как «талант» командира-подводника. Что греха таить, до войны в оценках способностей и деловых качеств командиров бытовал порой весьма поверхностный подход. Хорошим командиром иногда считался не тот, кто в ходе боевой подготовки настойчиво стремился к поиску, к риску, кто не обходил острые углы и проблемы, а тот, кто умел добиваться внешнего, показного благополучия. Но война все расставляла по местам. Дутые авторитеты лопались, словно мыльные пузыри, при первых же испытаниях. Успеха же в боевых действиях добивались лишь те, кто стремился действовать нестандартно, проявлял творчество в тактике, не боялся, если требовалось, брать на себя груз ответственности за смелые новаторские решения, упорно и настойчиво шел к цели, несмотря на все преграды.
Среди тех, у кого по-особому ярко проявились все эти качества в начальный период боевых действий на Севере, был, пожалуй, и один из самых талантливых подводников времен Великой Отечественной войны командир 1-го дивизиона нашей бригады Магомет Имадутинович Гаджиев.
С Магометом Гаджиевым мы были знакомы с курсантской поры.
Сентябрь 1927 года… Новоиспеченные первокурсники Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе только что получили и примерили морскую форму. В казарме, где нас разместили, стоял оживленный гомон. В курилке не прекращались разговоры о будущей учебе и службе. Радостные чувства и избыток молодых сил переполняли каждого. Со смехом, с шутливыми возгласами кто-то затеял веселую юношескую возню. В стихийно образовавшийся круг стали поочередно выходить желающие помериться силами в борьбе. Оказавшийся на лопатках становился в ряды зрителей, на смену ему выходил другой.
Мое внимание сразу же привлек черноволосый парень, худощавый, маленький, с острым, живым взглядом и подвижным, волевым лицом. Все звали его Керим Он чаще других выходил в круг. Уступая ростом и сложением большинству из нас, нередко оказывался на лопатках. И тем не менее вступал в борьбу снова и снова, пока не добивался победы над более сильным соперником. Столько страсти было в Кериме, столько напора, что я, хоть физически был куда крепче его, не решился бороться с ним.
Когда группа курсантов разошлась, я подошел к Кериму, угостил его папиросой.
— Откуда ты?
— Дагестан, — коротко ответил Гаджиев и широко белозубо улыбнулся.
Так мы познакомились. А потом это знакомство переросло в крепкую многолетнюю дружбу.
Дружбе нашей везло. Прихотливая военная судьба то и дело сводила нас. Вместе в одной бригаде подплава служили мы на Черноморском флоте. Вместе затем получили назначение на Тихий океан.
Меня, как, наверное, и каждого, кто знал Гаджиева, всегда восхищала удивительная цельность его натуры. Жизненные идеалы, за достижение которых он бился, были ясны и высоки, правила, которым он старался следовать, отличались предельной четкостью. Он, к примеру, Часто любил в беседах повторять такую фразу: «Живи — как будто умрешь завтра, учись — как будто проживешь сто лет».
Тому, кто узнал его уже в зрелые годы опытным подводником, крайне трудно было представить, что когда-то Магомет начинал свой путь на флоте малообразованным, с трудом объяснявшимся по-русски парнем. За этим преображением стояли колоссальный труд, постоянная работа над собой.
В училище он доводил преподавателей до седьмого пота, добиваясь от них детального разъяснения того или иного вопроса. А иногда сердился: «Я пришел учиться и хочу знать много, пусть преподаватели лучше готовятся к занятиям».
Однажды во время занятий в кабинете торпедной стрельбы всеми уважаемый преподаватель А. А. Иконников, видя хорошую подготовку Гаджиева к выполнению одного из упражнений, неосторожно прервал его на середине: «Достаточно!» Ох как взвился, горячий Керим! «Что это за учеба?! Я должен завершить начатое!» С тех пор Иконников больше не рисковал отрывать Гаджиева от любимого дела.
Такое же упорство проявлял Магомет и в службе. Хорошо помню морозное мартовское утро 1935 года. Тихий океан. Бухта Находка. Наши лодки стоят плотно вмерзшими в лед. Надо выходить в море на боевую подготовку. Но как? Ледокола в базе нет. Командиры собрались в кружок, обсуждают ситуацию. А в это время Гаджиев развил на своей «малютке» бурную деятельность. Вооружил команду пешнями и топорами и заставил рубить лед с носа и кормы. Все это длилось до обеда без видимых результатов. Моряки проходят мимо, подначивают. А Гаджиев только улыбается: «К вечеру выйду…» И вышел. Погрузился до палубы. Осмотрелся — и вперед-назад, вперед-назад… Так пробивал себе путь, сначала работая электромотором, затем дизелями. К ужину прорвался на чистую воду. Бодро махнул всем нам издали рукой и показал швартовый конец: мол, вы, печенеги, сидите тут вмерзшими в лед, а я пошел плавать.
После службы на Тихом океане мы встретились с Гаджиевым в Военно-морской академии — он приехал учиться на год позже меня. Затем наши пути на короткое время разошлись. И как же радовался я, когда, прибыв на Север принимать бригаду подплава, встретил здесь своего старого друга! Комдив-один Гаджиев стал одним из первых моих помощников и советчиков во всех делах.
Гаджиев не имел отношения к гибели «Д-1». Но лодка была из его дивизиона, сам он считал себя виноватым и вину стремился искупить просто-таки неумолимой требовательностью к себе. Я уже говорил, что в предвоенные месяцы вся бригада работала с особым напряжением. Но никто не трудился так яростно, с такой страстью, как Гаджиев. Никто не проводил в море на лодках столько времени, сколько он.
В море, на «Д-3», он встретил и войну. Поход тот был безрезультатным. Потом Магомет еще несколько раз выходил в качестве старшего на борту в боевые походы на разных лодках. Но вновь и вновь возвращался ни с чем.
Что творилось в эти дни с Керимом! Он был не похож сам на себя. Осунулся, почернел. Глаза обожжены бессонницей. Переживал он свои неудачи страшно. И было отчего. Ведь Керим, как всегда, делал свое дело честно, отдавал ему всего себя. Но фортуна отворачивалась от него. Нелепые случайности перечеркивали и колоссальный труд, и блестящие замыслы.
7 августа Гаджиев в очередной раз вышел в боевой поход. На этот раз на «К-2», впервые отправлявшейся па коммуникации противника. Уже на второй день пребывания на позиции в районе Тана-фьорда подводники обнаружили фашистский танкер водоизмещением около 3 тысяч тонн. Лодка легла на курс атаки. Но в самый последний момент танкер вдруг резко повернул в порт Берлевог и встал на якорь в гавани, за волноломом.
Отошли от берега, а чуть позже вновь обнаружили танкер, идущий полным ходом. Догнать его было сложно, и Гаджиев, посоветовавшись с командиром подводной лодки капитаном 3 ранга Василием Прокофьевичем Уткиным, принял решение открыть артиллерийский огонь с дистанции 20(!) кабельтовых. Во время стрельбы отказал полуавтомат. Не теряя времени командир боевой части лейтенант 3. М. Арванов приказал комендорам перейти на ручную стрельбу. Но слишком уж далеко был враг. Хоть и получил танкер повреждение, но успел-таки скрыться во фьорде.
13 августа «К-2» дважды выходила в атаку — на транспорт и на тральщик. Оба раза фашистам удалось уклониться от торпед.
17 августа вечером подводники обнаружили транспорт противника, идущий на запад в охранении двух миноносцев. Полным ходом пошли на сближение. Но, увы, атаку пришлось прервать: не хватило плотности электролита. Аккумуляторная батарея выработала весь запас электроэнергии…
Было от чего впасть в уныние. Такой поход, столько проявлено смелости и настойчивости, столько возможностей — и все безрезультатно. Когда Гаджиев докладывал мне подробности, чуть не плакал от обиды.
Глядя на него, я решил для себя: в ближайший поход посылать Гаджиева нельзя. Просто нечеловеческие физические и психологические нагрузки пришлось испытать ему в последнее время. Мне подумалось, что он, как говорится, перегорел, что ему надо успокоиться и отдохнуть.
Плохо же я, оказывается, знал своего друга! Он никому никогда не давал поблажек. И сам не собирался их принимать.
7 сентября «К-2» вновь должна была отправляться в поход к Тана-фьорду. Гаджиев, узнав о том, что на этот раз на ней в качестве старшего должен пойти другой комдив, явился ко мне крайне взбудораженным и обиженным:
— Не понимаю, чем вызвано такое недоверие? — запальчиво спросил он.
Я начал объяснять, что вовсе не в недоверии к нему дело.
— Впрочем, не это главное, — сказал он. — Главное в другом — в интересах дела. Я двадцать с лишним дней отплавал на «К-2». Я знаю экипаж, знаю район боевых действий. К чему же посылать вместо меня человека, которому все придется осваивать заново?
— Тебе надо отдохнуть, Керим.
— Отдохнуть? В такое время? После войны отдохнем!
— Успокойся, Магомет, — сказал я и кивнул на графин с водой.
— Мне не той воды сейчас требуется, — горько усмехнулся Гаджиев, — не пресной — соленой. Она меня вылечит, она мне силы даст.
Я все же стоял на своем, и тогда Керим вдруг перешел на официальный тон:
— В таком случае, товарищ командир бригады, я прошу разрешения обратиться к командующему флотом.
Я пожал плечами — не поверилось, что Гаджиев, который вообще не любил обращаться с какими-либо вопросами к начальству, пойдет к Головко. Но буквально через час позвонил командующий.
— Тут ко мне Гаджиев прорвался. Жалуется на вас…
Ну что было делать с этим неукротимым Керимом? Он пошел в море на «К-2». И доказал всем нам лишний раз, что упорство в достижении поставленной цели — великая вещь.
Этот сентябрьский поход «К-2» стал знаменательным двумя событиями. Прежде всего тем, что 10 сентября в районе Вардё «катюша» первой из подводных лодок Северного флота осуществила минную постановку. Ставить мины морякам пришлось в очень сложных условиях — при плохой видимости, стесненности и мелководности района. Тем не менее задача была выполнена вполне успешно. Подводники точно рассчитали момент полной воды и место постановки. Всего было выставлено четыре минные банки в общей сложности из тринадцати мин.
Выполнение этой важной задачи уже позволяло считать поход успешным. Но подводники на том не успокоились. Они настойчиво искали встречи с противником. И она состоялась.
Поделиться книгой: