Рим. Прогулки по Вечному городу

Я подивился безмятежно спокойным лицам окружающих, которые явно не знали, что стоят на исторической, священной земле. Да, это, можно сказать, праматерь всех парламентов. Я почувствовал острую потребность поделиться с кем-нибудь своим восторгом и заговорил с мужчиной, стоявшим рядом, но он ответил на незнакомом мне языке. Я вспомнил Гиббона, который прохаживался по Форуму «величавой поступью», и подумал, что уж он-то застыл бы, пораженный этим зрелищем.

Зал вовсе не выглядит великолепным, он совсем не большой. Три яруса мраморных кресел обращены к собранию. Председательствовавшие магистраты сидели на своих собственных, отдельных местах. В дальнем конце зала — кирпичная кладка, на которой раньше был алтарь и знаменитая золотая статуя Победы, привезенная Августом из Тарента.

С Курией связано много необычного. Это было священное здание, оно имело статус храма. Сенат не мог собираться до восхода или после захода солнца, таким образом, ночных заседаний парламента, столь привычных нам, Древний Рим не знал. Первым, что надлежало сделать сенатору войдя в Сенат, — подойти к алтарю Победы и бросить несколько зерен фимиама на жаровню, которая горела перед ним. Как и у нас в Палате общин, не существовало никакой трибуны, и выступающие обращались к собранию прямо со своих мест; когда голосовали, те, кто был «за», сдвигались в одну сторону, а оппозиция — в другую.

Здание, которое мы сейчас видим, — такое, каким оно было в период поздней Империи, во времена Диоклетиана. За свою долгую историю оно пережило расширение, реставрацию, дважды сгорало до основания. Считается, что оно стоит на месте еще более ранней постройки — зала заседаний третьего римского царя (670 г. до н. э.), где встречались старейшины, одетые в овечьи шкуры. В зданиях, которые появились на этом месте позже, столетиями обсуждались дела Республики и Империи; отсюда управляли римским миром; всякому великому человеку в римской истории случалось возвысить здесь свой голос; этот пол знает поступь каждого римского императора. Во времена Республики случались периоды, когда Сенат был столь аскетичен, что отапливать дом зимой считалось непозволительной роскошью. Я вспомнил письмо, написанное Цицероном брату в 62 году до н. э., в котором он сообщает, что важное заседание закрыли из-за холода. И публика очень развлекалась, глядя на то, как важные сенаторы выходили из заледеневшего зала, закутавшись в свои тоги с пурпурными полосами.

Должно быть, мой интерес был так заметен, что служитель, следивший, чтобы посетители не наступали на древний мрамор, подождал, пока мы не останемся одни, с очаровательной понимающей улыбкой итальянца быстро отодвинул барьер и взмахом руки пригласил меня шагнуть на пол Сената. Я рассмотрел все подробно и более всего заинтересовался кирпичной кладкой в конце зала, которая раньше поддерживала алтарь Победы перед чудесной статуей из Тарента. Любой студент теологии помнит дебаты, которые велись об этой статуе в IV веке, но кто мог бы вообразить, что ее пьедестал и сейчас можно увидеть? Дошедшая до нас переписка, протест Симмаха и ответ на него святого Амвросия знакомят нас с этой странной проблемой, возникшей во времена, когда Рим еще не был полностью обращен в христианство и некоторые твердолобые аристократы продолжали молиться старым богам.

Наступило время, когда в состав Сената стали входить как христиане, так и язычники. Христиане возражали против старинного обычая воздавать почести золотой богине, который соблюдался в Сенате со времен Августа. Не соблюсти этого правила для язычника было все равно, что для члена британского парламента по какой-то причине не поклониться спикеру. Христианам, однако, удалось убедить императора Константина убрать статую. Но они недолго радовались своей победе. Статуя вернулась при Юлиане Отступнике и оставалась в Сенате около двадцати лет — все время правления Иовиана и Валентиниана I. Когда императором стал Грациан, христиане убедили его снова убрать статую, и это было сделано в 382 году н. э. Лидером фракции язычников был прямой и честный аристократ по имени Симмах, почитавший богов своих предков. Он обратился к императору с просьбой вернуть статую и был за это выслан из Рима. Когда на следующий год Грациан умер, Симмах вернулся в Рим и немедленно подал петицию все того же содержания новому императору Валентиниану II, тринадцатилетнему мальчику. Эта петиция — прелюбопытный документ — странно сочетает языческое мировоззрение, патриотизм и почитание традиций. Это просьба искреннего, правдивого гражданина во времена заката старой религии. Пафос этого документа дает нам представление о его авторе — старом человеке перед лицом нового мира, который ему не нравится и которому он не доверяет.

Святой Амвросий, епископ Милана, один из самых энергичных отцов христианства, прослышав про петицию, пожелал ознакомиться с ее копией. После этого он послал императору письмо, отвечая в нем на послание Симмаха пункт за пунктом, здраво и разумно. В письме Симмаха чувствуется усталость старой религии, а в ответе святого Амвросия — уверенность и сила новой веры. Среди аргументов Симмаха были ссылки на былое великолепие Рима и его великую историю, призванные доказать, что старые боги хорошо защищали государство. В ответ святой Амвросий упоминает о некоторых моментах римской истории, когда, как ему кажется, старые боги уснули. Например, он хотел бы знать, где же они были в ту ночь, когда галлы взбирались на Капитолий. «Где был тогда Юпитер? — спрашивает он. — Может быть, в одном из гусей?»

Эта занимательная полемика завершилась, разумеется, победой христиан, и статуя Победы больше никогда не возвращалась в дом Сената. Что с ней стало, никто не знает.

4

Мужчины всех национальностей сейчас поднимаются к Дому весталок, где в течение одиннадцати столетий любого появившегося мужчину постигла бы смерть. Это единственное место среди руин, где не надо вспоминать Горация или Ювенала, чтобы пробудить тени прошлого; здесь, каким бы христианином вы ни были, вы не можете не почувствовать нежного и благородного духа язычества, как будто бы один из прекрасных маленьких фавнов из музея Капитолия соткался из солнечного света и ластится к вам, чтобы вы его почесали за ухом.

Мне нравится думать, что в древности отцы христианской Церкви чувствовали то же самое, именно поэтому они и допустили, чтобы этот atrium[47] стал, как и случилось, прототипом христианского женского монастыря; а также они стали посвящать своих дочерей Церкви почти с такими же обрядами, с какими принимали в священный орден.

Дом весталок — в руинах, и все, что увидит поспешный посетитель — это груда кирпича — остатки стен и широкое, поросшее травой пространство в центре, где в двух продолговатых бассейнах живут золотые рыбки. Некоторые из них — огромные, и всем им нравился хлеб, который я иногда крошил в воду. Вдоль одной из сторон разрушенной колоннады стоит ряд белых статуй. Они были найдены в развалинах, это скульптурные портреты некоторых главных весталок — Vestales Maximae. На голове одной из них — головное покрывало с пурпурной каймой, suffibulum, единственное, полагаю, сохранившееся изображение этого вида одежды. Его надевали исключительно в тех случаях, когда Весте несли соленые лепешки и другие приношения.

Вот и все, что вы можете увидеть; но можно представить себе двухэтажный великолепный монастырь, где все было из мрамора. Фрагменты колонн, которые поддерживали первый этаж, нашли: они были из cipollino,[48] а те, что поменьше, сверху, — из редкого и драгоценного breccia coralline.[49] Спальни весталок находились в верхнем этаже, и стены комнат, инкрустированные мрамором, со временем обрушились на первый этаж. И тут обнаруживается печальная вещь. Этот мраморный дворец в холодную погоду становился настоящим склепом. Он был окружен высокими храмами и выстроен напротив склона Палатинского холма. Если прийти сюда днем, то видно, что он первым уходит в тень — как только солнце зайдет за холм; должно быть, это происходило еще раньше, когда Палатин был покрыт высокими дворцами. Пытаясь бороться с холодом и сыростью' весталки сделали двойные стены со стороны холма и везде приподняли полы, иногда при помощи распиленных amphorae, и между этими рядами распиленных пополам сосудов для вина горячий воздух от центрального котла циркулировал под полом. Печально думать, что честь и святость должны сопровождаться ревматизмом и артритом.

Так кто такие весталки и чем они занимались?

В первобытные времена огонь был магической сущностью, которая могла возникнуть, если потереть друг о друга две сухие палочки. В каждой общине имелась отдельная хижина, предусмотрительно построенная в отдалении от остальных — в ней постоянно поддерживали огонь. Пока мужчины были на войне или на охоте, а замужние женщины работали по дому и ухаживали за детьми, поддерживать огонь поручали молодым девушкам, у которых не было других обязанностей. Когда римляне стали цивилизованнее, то, что раньше диктовалось простым здравым смыслом, превратилось в религиозный культ: поддержание огня стало обрядом, который символизировал благополучие и безопасность государства. В дни величия Рима сама мысль о том, что священный огонь может погаснуть, ужасала, и дымок над крышей храма Весты ежедневно сигнализировал Риму, что в Империи все хорошо.

В древние времена хижины первобытных латинян и этрусков были круглыми по форме и строились из тростника. Когда начали строить из камня, храм Весты опять-таки возвели круглым; таким он и остался до падения Рима — запечатленная в мраморе память о первобытной соломенной хижине. Все, связанное с Вестой, ее культом и функциями весталок, сохранялось с тем же религиозно-антикварным рвением. Сначала весталок было всего четыре, потом Шесть, а значительно позже — семь. В период истинного величия Рима их было шесть. Они считались священными существами и не подчинялись общим законам; обладали особыми привилегиями и были весьма обеспечены. Старшая весталка имела право на аудиенцию у императора в любое время. Когда весталки выходили куда-то, перед ними шел ликтор, и если случайно им навстречу попадался преступник, которого вели на казнь, они обладали привилегией простить его, каково бы ни было его преступление. Еще одной привилегией, значительной в таком городе, как Рим, где днем всякий транспорт на колесах был запрещен, было право ездить по улицам в любое время. Весталки могли располагать двумя транспортными средствами: высокая старинная двуколка для торжественных случаев и легкая повседневная коляска на каждый день. Даже консул обязан был, встретив весталок, уступить им дорогу.

Весталки находились под покровительством верховного жреца, Pontifex Maximus (понтифика максимуса), который был единственным мужчиной, имевшим над ними власть и право войти в Atrium Vestae — Дом весталок. Весьма возможно также, что он наполнил их дом служанками, которые за ними шпионили, так как любые их слова и поступки сразу же становились известны.

Вакансия открывалась только в случае смерти одной из весталок или в связи с уходом на заслуженный отдых после тридцати лет службы. Ее место занимала одна из девочек-кандидаток, которых предлагали их родители. Претендентки должны были быть физически полноценны, без всяких дефектов и особенностей. Новенькой полагалось быть не моложе шести и не старше десяти лет и иметь безупречных родителей. Есть свидетельства, что одной из девочек было отказано из-за разногласий между ее матерью и отцом: считалось, что такая жрица будет неугодна богине домашнего очага. Та, на которую пал выбор, прощалась с родителями, и ее доставляли к верховному жрецу. Он приводил ее в тот самый поросший травой двор Дома весталок и там произносил торжественные слова, обращаясь к ней Amata, — вероятно, этот титул содержал намек на теплоту и нежность ее предназначения — служения домашнему очагу. Церемония заканчивалась тем, что девочке остригали волосы и вешали их на священное дерево, после чего ее одевали в белые одежды весталки. Во время церемонии она давала обет целомудрия на тридцать лет. По истечении этого срока она была свободна покинуть орден и даже выйти замуж. Говорят, что очень немногие весталки когда-либо пользовались этой свободой, предпочитая оставаться весталками, пока не умирали в почтенном возрасте.

Весталке многому предстояло учиться: первые десять лет она училась, вторые — применяла то, чему научилась, и последние десять лет обучала молодых. Главной и постоянной заботой жриц Весты был, конечно, огонь в центре изысканного маленького храма, руины которого сейчас можно видеть в нескольких шагах от атриума. Это был один из самых красивых храмов в Риме — наполненное радостью, восхитительное мраморное здание с мраморными колоннами по кругу. Из середины его крыши конической формы вырывался дымок священного огня. Должно быть, по ночам над крышей было заметно мягкое теплое свечение; и, наверно, это и в самом деле было приятно — идя в темноте домой с Форума, взглянуть вверх и увидеть этот свет, и знать, что весталки на посту, поддерживают огонь, и, значит, все хорошо.

Если огонь внезапно гас, а такое случалось за одиннадцать веков, это было самым ужасным из происшествий. Сырые дрова, тропический ливень, задремавшая весталка — все это, вероятно, могло быть причиной несчастья. Если виновата была дежурная весталка, ее ждало суровое и даже дикое наказание. Верховный жрец порол провинившуюся. Это, без сомнения, были отголоски прошлого: девочек в древности били за неосторожность и невнимательность. Затем вместе они вновь зажигали огонь, возможно, проверчивая дырку в доске из священной древесины. Этим способом верховный жрец пользовался раз в год, в марте, когда огню разрешалось выходить на свободу, зажигали новогодний костер — языческая версия церемонии схождения Благодатного огня, которую все еще совершают каждую Пасху православные греки в Иерусалиме.

Ни от какого священника, служащего мессу, не требовалось такой точности, как от весталки в соблюдении ее ритуала. Им запрещалось использовать воду из водопровода — воду приносили из источника, который был довольно далеко. Сначала весталки должны были ходить туда пешком, неся керамические сосуды с водой на голове, но позже эту работу за них стали делать служанки. Посуда, которой пользовались весталки, была самая древняя: глиняные блюда и чашки, которые вышли из употребления несколько столетий назад. Хлеб для приношений Весте весталки выпекали доисторическим способом из пшеницы первых собранных колосьев, как в те времена, когда жернов еще не был изобретен. Интересно наблюдать, как с течением времени архаизм наполнялся религиозным смыслом.

В дополнение к храмовым службам на попечении весталок находились некоторые мистические предметы, с хранением которых, как считалось, связано благополучие римского государства. Естественно, при пожаре на Форуме, а такое случалось довольно часто, весталки покидали священный огонь, и их единственной заботой становилось сохранение реликвий. Одной из них был Палладий.[50] Считалось, что эта статуя была спасена из пожара Трои Энеем. Судьба этих предметов — одна из тайн Рима, и когда в прошлом столетии были проведены раскопки Atrium Vestae, все надеялись, что они прольют хоть какой-то свет на эту тайну. Но археологи пришли к заключению, что последние весталки унесли ее с собой в могилу.

Каждая весталка носила особый головной убор, известный как головная повязка. Эта полоска шерсти символизировала ее девственность. Если весталка забывала о своем обете, говорили, что она запятнала свою повязку. Это случалось нечасто — считанные разы за одиннадцать веков.

Однако был такой ужасный период — 114 год до н. э., когда разразился беспрецедентный скандал: три весталки запятнали свои головные повязки и расплатились за это ужасной смертью — их закопали заживо, так в Риме наказывали за инцест. Весталка, признанная виновной, лишалась всех регалий и подвергалась порке. Плутарх оставил лучшее описание того, что за этим следовало.

Потерявшую девство зарывают живьем в землю подле так называемых Коллинских ворот. Там, в пределах города, есть холм, сильно вытянутый в длину (на языке латинян он обозначается словом, соответствующим нашему «насыпь» или «вал»). В склоне холма устраивают подземное помещение небольших размеров с входом сверху; в нем ставят ложе с постелью, горящий светильник и скудный запас необходимых для поддержания жизни продуктов — хлеб, воду в кувшине, молоко, масло: римляне как бы желают снять с себя обвинение в том, что уморили голодом причастницу величайших таинств. Осужденную сажают на носилки, снаружи так тщательно закрытые и забранные ременными переплетами, что даже голос ее невозможно услышать, и несут через форум. Все молча расступаются и следуют за носилками — не произнося ни звука, в глубочайшем унынии. Нет зрелища ужаснее, нет дня, который был бы для Рима мрачнее этого. Наконец носилки у цели. Служители распускают ремни, и глава жрецов, тайно сотворив какие-то молитвы и простерши перед страшным деянием руки к богам, выводит закутанную с головой женщину и ставит ее на лестницу, ведущую в подземный покой, а сам вместе с остальными жрецами обращается вспять. Когда осужденная сойдет вниз, лестницу поднимают и вход заваливают, засыпая яму землею до тех пор, пока поверхность холма окончательно не выровняется. Так карают нарушительницу священного девства.[51]

Место этих ужасных захоронений стало известно в 1872 году — профессор Ланчиани воссоздал ситуацию. Он вычислил, что погребальный склеп находился под нынешней Виа Гоито, примерно в тридцати ярдах от восточного входа в Министерство финансов, недалеко от Центрального вокзала. Там, скорее всего, эти бедные весталки, покинутые в беде Венерой, до сих пор лежат в своих ужасных могилах, и автомобили современного Рима проносятся над ними.

И, наконец, последний, возвышенный взгляд на весталок. Когда в 194 году н. э. храмы были секуляризованы, орден весталок упразднили. В это самое время Серена, красавица-жена римского наместника Арморики (севера Франции и Британии) Стилихона Флавия, будучи в Риме, посетила храм Великой Матери на Палатине. Там она увидела статую богини, стоящую над своим остывшим алтарем, все еще одетую и украшенную драгоценностями. Серена поднялась по ступням к статуе, расстегнула ожерелье богини и надела его себе на шею. Пожилая весталка, возможно, последняя из своего ордена, которая сопровождала Серену к храму, громко воскликнула, что это святотатство, и ее тут же убрали. Несколько лет спустя Серена была удавлена по приговору Сената по подозрению в интригах с готами, и последние язычники в Риме сочли, что месть старых богов свершилась — вокруг шеи, которую некогда украшало ожерелье богини, обвилась веревка палача.

Мне показалось, что даже пыль в Доме весталок соткана из воспоминаний. Ни один религиозный орден в мире не ушел в тень, так мало запятнав себя. Я так и вижу жриц священного огня, проходящих в белых как снег одеждах, столетие за столетием, таинственных, священнодействующих, символизирующих всех женщин, без различий национальности и религии, жриц домашнего очага.

Из-за груды камней послышался голос туриста:

— Что здесь такое? Есть что смотреть?

Другой голос, очевидно, принадлежавший тому, кто сверялся с картой, громко прочитал:

— «Дом весталок». Нет. Смотреть нечего. Так, мусор всякий…

И двое молодых туристов, заглянув на минуту, перелезли через стену и затерялись в развалинах.

5

Однажды, когда, поднявшись вверх по Виа Сакра, я вышел к маленькому круглому храму, который в путеводителях значится как храм Ромула. Он был построен в память о сыне, получившем это имя в момент приступа любви к прошлому, случившегося вдруг с его отцом, императором Максенцием. Мальчик умер, а три года спустя и любящий родитель, отягощенный доспехами, нашел свою смерть в Тибре. Это была битва на Красных Камнях, после которой победоносный Константин Великий вошел в Рим с символическим изображением Христа на своих штандартах.

Но, глядя на круглый храм, я думал не о Ромуле. Я думал об отсутствии дверей на Форуме. А здесь были прекрасные бронзовые двери, с благородной прозеленью, какую увидишь на зеркале, тронутом патиной, или на монете. Пока я восхищался, одна из них медленно открылась. Это было довольно жутко — в таком тихом и пустынном месте увидеть в маленьком храме следы человеческого присутствия. Пока я гадал, кто или что может оттуда появиться, показался пожилой маленький итальянец, один из тех таинственных, очень просто одетых людей, стражей развалин, у которых маленькие домики с красивой лепниной.

Я поднялся по ступеням и сказал ему о том, как восхитили меня двери. Он ответил, что это древние римские двери, которые до сих пор держатся на своих старых петлях. Я было не поверил ему, но он был совершенно убежден, а уж он-то должен был знать. Его звали Джузеппе Протти, и он сообщил мне, что работает на Форуме уже тридцать пять лет, за это время здесь сменилось много археологов. В руке он держал бронзовый римский ключ, похожий на тот, проржавевший, который можно увидеть в Британском музее. Я спросил, не могу ли я открыть дверь, которой, если верить ему, удалось провисеть на своих петлях так долго. Он показал мне, как вставлять ключ в скважину, как после этого надо сильно нажать ладонью, и после нескольких моих неудачных попыток большой бронзовый щит, по крайней мере, в восемнадцать футов высотой, медленно открылся вовнутрь. Увы, сейчас храм — это просто хранилище для мраморных колонн и каменных обломков. Здесь есть где разгуляться кирке и совку. Никогда великолепная дверь не открывалась в более прозаически выглядящее помещение.

Я поднялся вверх по Виа Сакра, мимо места, где, я уверен, Гораций встретил Бора, и дошел до великолепной арки Тита. Если хотите посмотреть, как архитектура мельчает, сравните эту великолепную работу, эти постройки I века с тяжелыми и безжизненными фигурами на арке Септимия Севера, на другом конце Форума, изготовленными два с половиной столетия спустя.

Тит, сын Веспасиана, завершил Иудейскую войну и разрушил храм, построенный Иродом. Иосиф Флавий описывает все это ярко и сильно. Внутри арки, на горельефе, вы можете видеть Тита, триумфально проезжающего по Риму с трофеями своей кампании, в том числе — храмовой утварью, серебряными трубами и золотым семисвечником из разрушенного Иерусалимского храма. Это единственные скульптурные изображения реликвий иудеев, а их дальнейшая судьба покрыта мраком.

Известно, что до разграбления Рима варварами они хранились в храме Мира, который был прекраснейшим музеем Рима, и были одними из немногих экспонатов, переживших пожар 191 года н. э. Считается, что часть иудейских трофеев исчезла во время разграбления Рима готами в 410 году н. э., и об этих вещах больше не слышали. Прокопий, писавший в VI веке, утверждает, что Гензерик и его вандалы, а также берберы и бедуины разграбили Рим в 455 году, и тогда же все, что осталось от сокровищ, погрузили в лодки и переправили в Карфаген. Там, вероятно, сокровища попали в руки Велизарию, который переправил их в Константинополь.

Этому противоречит странная легенда: когда Аларих умер на юге Италии, его подданные повернули в сторону русло реки Бусенто, построили большую гробницу, куда вместе с мертвым телом сложили и все трофеи, включая иудейские предметы культа, привезенные из Рима, а потом вернули реку в прежнее русло. Всех работников они убили, чтобы никто никогда не узнал, где похоронен Аларих. Иудеи, однако, совершенно не верят в эти рассказы. В Талмуде сказано, что предметы из храма были просто брошены в Тибр, на дне которого и пребывают по сей день. Кажется, в XVIII веке иудеи Рима обращались к папе с просьбой позволить им обследовать дно Тибра, но его так и не обследовали.

У иудеев есть такое древнее суеверие: проходить под аркой Тита — к несчастью. Глядя на группы туристов, гуляющие по Форуму, я часто думал, сохраняется ли оно до сих пор. Но столько людей, судя по всему, евреев, бестрепетно проходили под аркой и столько не менее похожих на евреев, казалось, избегали ее, что я не могу прийти к какому-либо однозначному выводу. Когда я упомянул об этом в разговоре с гидом, он ответил, что примета, безусловно, остается в силе, и он неоднократно замечал, что еврейские группы далеко обходят арку Тита. Что до Колизея, про который известно, что он был построен пленными иудеями, то на этот счет не существует никаких предрассудков.

6

Когда вы смотрите на статуи цезарей в музеях Рима, вам может прийти в голову мысль, что даже у злодеев вполне приличные лица. Кто поверит, глядя на печальное, достойное лицо Тиберия, что в семьдесят лет этот старый развратник удалился от дел, чтобы предаться все тем же порокам на Капри? Кому придет в голову, что спокойный и даже чувствительный Клавдий был таким законченным негодяем и трусом, как о нем писали? Даже Нерон вовсе не кажется совершенно безмозглым и бесчестным человеком. Какой же вывод мы должны сделать? Это статуи лгут или «Жизнеописания цезарей» — просто собрание злобных политических сплетен? Автор его, Светоний, — странный персонаж, о котором известно очень мало, разве только то, что он родился в царствование Нерона и был весьма осторожным и подозрительным субъектом, который не вписывался в окружавшую его жизнь. Он пытался заниматься юриспруденцией, но отказался от этого занятия, попробовал себя на военном поприще и тоже не преуспел, в конце концов стал секретарем Адриана и исполнял эту должность, пока его не прогнали за непочтительное поведение по отношению к императрице. Кажется, отдохновение он обрел в библиотеке, в целомудренных радостях научных изысканий. Так как у него появился доступ к императорским архивам, имелась и возможность узнать интимнейшие подробности жизни великих. Его, похоже, гораздо больше привлекали их пороки, нежели их достоинства. Как у многих людей, ведущих тихую, уединенную жизнь, у него был нюх на скандалы. К тому же он был первоклассным политическим журналистом и прекрасно владел тонким искусством умолчания.

Думаю, ученые согласятся со мной в том, что восприятие ужасных пороков как невинных чудачеств и проявлений эксцентричности было типично для римской политической пропаганды. Обвинение в преступлении было римским эквивалентом современной карикатуры, и редкий известный человек был вне опасности. Этот дух злобной язвительности держался в Риме до времен Пасквино.

Почти все цезари были запуганными людьми. Очередной цезарь часто приходил к власти, переступив через труп своего предшественника, и очернить мертвого цезаря считалось в порядке вещей. Самой ужасной чертой этой системы (хотя нам, пережившим времена Гитлера и Муссолини, это знакомо) было бессилие когда-то всесильного Сената. Но, даже прекрасно зная и понимая это, трудно поверить, что столетиями выбирать императора было доверено банде головорезов, то есть преторианской гвардии; выбрать, а затем, когда им этого захочется, убить его и выбрать кого-нибудь другого. Будь Сенат достаточно силен, чтобы приструнить преторианцев, когда они убили Калигулу и быстро избрали Клавдия, которого обнаружили за занавеской, история пошла бы по-другому. Но сенаторы не контролировали ситуацию с самого начала, и далее им оставалось лишь исполнить унизительную роль — поздравить кандидата, выбранного дворцовой стражей.

Когда любой генерал в армии мог вдруг сделаться противником царствовавшего императора, не удивительно, что многих быстро и внезапно смещали и что многие императоры предпочитали прожить если и короткую, то хотя бы веселую жизнь. Иллюстрация нервного напряжения властителей — поведение Домициана, который так боялся быть убитым, что приказал покрыть стены дворца листами слюды, чтобы всегда иметь возможность видеть то, что происходит у него за спиной. Рецепт долгого правления дал на смертном одре сыновьям Септимий Север: «Щедро награждайте солдат, больше ни о чем не заботьтесь».

Из пятидесяти пяти императоров, правивших от Августа до Иовиана около четырех веков, двадцать восемь были убиты, а трое покончили самоубийством; всего лишь семеро мирно пришли на смену своим отцам. В период с 235 по 285 год лишь один из двадцати восьми императоров умер своей смертью. Страшные жестокости и убийства, интриги, фактическое правление фаворитов — словом, все, что обычно связывают с Византией или с дворами калифов, было принято на Палатине, и остается лишь удивляться, что находились желающие быть цезарями. Но недостатка в кандидатах никогда не было, люди убивали, подкупали, плели интриги столетие за столетием, чтобы надеть мантию, которая так часто и так скоро становилась им саваном.

Задумавшись над кровавой историей цезарей, неизбежно вспоминаешь первого из них, Юлия Цезаря, который считается величайшим человеком античности. Он погиб из-за банды республиканцев-идеалистов, а недовольные сенаторы поверили, что он хотел установить наследственную монархию. Некоторые его бюсты последних лет жизни являют нам грустного человека с морщинистым лицом, впалыми щеками, опущенными углами рта. Это лицо разочарованного семидесятилетнего старца; а ведь Цезарю, когда он умер, было всего пятьдесят восемь лет.

Современники заметили происшедшую в нем перемену: приступы нездоровья, учащение эпилептических припадков, забывчивость, раздражительность, усталость, переутомление.

Цезарь был убит не на Капитолии, как говорит Шекспир, не на Форуме, а в полумиле от него, в великолепном новом театре, который Помпей построил на Марсовом поле. Сенат собирался так далеко от своего исторического дома на Форуме, так как здание Сената перестраивалось и там нельзя было заседать.

Интересно проследить, что я и сделал однажды утром, передвижения Цезаря в последний день его жизни. В то время он жил со своей женой Кальпурнией в официальной резиденции понтифика максимуса на Форуме, в здании, соседнем с Домом весталок. Цезарь был последним верховным жрецом, который жил там. Август жил на Палатине и объединил старый Domus Publica[52] с Домом весталок.

Именно в этот дом, в тишину ночного Форума вернулся Цезарь 14 марта 44 года до н. э. Он обедал со своим другом Лепидом, а после обеда просматривал государственные бумаги, краем уха слушая разговоры вокруг. Кто-то завел спор о том, какой смертью лучше всего умереть. Цезарь оторвался от бумаг и кратко сказал: «Внезапной», после чего продолжал читать. Придя домой, он долго не мог заснуть, и Кальпурния тоже. Она во сне видела его мертвым и была так расстроена, что теперь уговаривала его отложить свое появление в Сенате.

Женщинам часто присуще шестое чувство, которому мудрые мужчины склонны доверять. И Цезарь поначалу собирался послушаться ее совета. По крайней мере, шестьдесят человек были вовлечены в заговор против него, и, без сомнения, Кальпурния чувствовала атмосферу сгущавшейся опасности. Цезарь в свои пятьдесят восемь, несмотря на все любовные похождения, служившие предметом армейских шуток и анекдотов, был все еще любим своей женой; и на стремление Кальпурнии уберечь мужа не повлиял тот факт, что ее знаменитая соперница Клеопатра находилась в тот момент на вилле Цезаря, на западном берегу Тибра. Однако, когда пришло время действовать, Цезарь презрел все страхи Кальпурнии и отправился на встречу с молодым человеком, который был назначен сопровождать его. Заговорщикам не терпелось осуществить свой кровавый план, пока слухи о нем не начали просачиваться.

От руин Domus Publica на Форуме до места, где был убит Цезарь, я дошел за пятнадцать минут медленным шагом. Невозможно теперь узнать, какой дорогой он шел, но возможно, что, покидая Форум, он бросил взгляд на строительство нового Сената, и, может быть, работы в то время были приостановлены, поскольку мартовские иды — это праздник. Каждый год 15 марта население Рима праздновало день таинственного божества Anna Perenna, которое представляли в обличье пьяной старухи. Народ пировал под деревьями или в увитых плющом беседках. Очень много пили. Овидий говорит, что люди стекались на Марсово поле, чтобы предаться возлияниям, и просили богов даровать им столько лет жизни, сколько они осушат чаш вина. Картина народного веселья — это последнее, что Цезарь увидел в жизни.

Театр Помпея на Марсовом поле был самым великолепным из подобных зданий в Риме, говорят, он напоминал греческий театр в Митилене. Огромный полукруг мраморных кресел на открытом воздухе вмещал семнадцать тысяч, а за сценой были крытые колоннады и сады из сикомор, где публика могла прогуливаться в антрактах. К этим садам примыкало здание Курии Помпея, где полукруглые ряды кресел поднимались ярусами, обращенные к апсиде, в которой стояла знаменитая статуя Помпея. Это был тот самый зал, в котором собирался Сенат. Цезарь упал у ног статуи Помпея, сраженный двадцатью тремя ударами, и, говорят, последним его движением была попытка сохранить приличия — то есть сделать так, чтобы тога прикрывала его наготу. Брут, хвастливый хлыщ, «навлек на свое поколение величайшее бесчестье, какое только мог навлечь», как выразился профессор Дж. П. Магаффи.

Место, где стояло великолепное здание, находится несколько ниже заполненных народом улиц, недалеко от Ларго Арджентина. Ряды такси и трамвайные пути сегодня перегораживают то, что раньше было подходом к театру Помпея, и над землей не сохранилось ни следа здания; но если вы обследуете живописные улочки позади театра Арджентино, вы найдете маленькую заброшенную площадь, где многоквартирные дома, мастерские и офисы четко следуют изгибу зрительного зала; и это место называется Пьяцца Гроттапинта. Небольшой темный проход под аркой ведет к маленькой Пьяцца дель Бишионе, где в скромном ресторанчике «Панкраццио» есть зал в нижнем этаже, то есть в фундаменте древнего театра. Здесь вы можете посидеть среди глыб травертина, в стенах opus reticulatum,[53] и помянуть великого человека, который был подло убит неподалеку.

Как и многие части Рима, эти улицы с наступлением темноты легко ускользают на несколько столетий назад. Я думал, что довольно хорошо знаю их, пока как-то не заблудился тут ночью. Пейзаж полностью изменился, и я потерянно бродил по Риму Возрождения. Магазины и офисы закрылись, а из квартир и трущоб в подвальных этажах выходили мужчины, женщины и дети — местные жители, и их лица и жесты при свете уличных фонарей казались не сегодняшними. Когда я приблизился к входу под арку, намереваясь выйти на Пьяцца дель Бишионе, оказалось, что — проход закрыт с обеих сторон и железные ворота заперты. В темноте туннеля я увидел лампу, горящую под изображением Мадонны. Я спросил какого-то человека, почему проход закрыт. Он сказал, что однажды здесь убили девушку, и с тех пор, как стемнеет, здесь закрывают.

Если Пьяцца Гроттапинта воспроизводит кривизну театра Помпея, то колоннада должна была находиться где-то под Виа ди Кьявари, а Курия — простираться к Ларго Арджентина. Так что если бы вы задались целью найти в Риме место, ближайшее к месту гибели Цезаря, вы бы, как это ни странно, пришли на ступени театра «Арджентино».

Этот театр существует с XVIII века, хотя и не раз перестраивался за это время. Именно здесь в 1816 году освистали на премьере «Севильского цирюльника» Россини. Несчастный композитор в ужасе бежал из зрительного зала в свое жилище на Виа деи Леутари; но через двадцать четыре часа ему суждено было проделать обратный путь — от отчаяния к славе, потому что на втором представлении публика признала оперу шедевром. Россини все еще благоразумно отсиживался дома, так что зрители пришли к нему сами, с факелами, и триумфально проводили его на праздничный банкет.

7

Несколько часов тело Цезаря лежало там, где он упал. Потом трое из четырех рабов, которые принесли его носилки, вошли в Курию, и, забрав окровавленный труп, отнесли его домой. Так как одного носильщика не хватало, носилки накренились, и рука Цезаря свесилась. Такое зрелище предстало Кальпурнии, когда рабы доставили мертвого хозяина в Domus Publica.

Большинство англичан, доверяя Шекспиру, ищут то место на Форуме, где Марк Антоний произнес свою речь. И скорбящая толпа, вытащив кресла магистратов и вообще все, что могло воспламениться, сожгла труп там же и тогда же, без всякой похоронной процессии на Марсовом поле. И это место очень легко найти. Оно чуть севернее трех уцелевших белых колонн храма Кастора и Поллукса, которые служат ориентирами на Форуме. Сейчас не сохранилось ничего, кроме полукруглых остатков кладки из кирпича и туфа, служившей фундаментом алтарю, воздвигнутому позже на этом месте. Domus Publica — всего лишь на несколько ярдов в стороне, так что похоронная процессия едва ли могла бы пуститься в путь в обход волнующейся толпы.

Среди многих трудностей, возникших со смертью Юлия Цезаря, едва ли не самым интересным был вопрос, что теперь делать с Клеопатрой. С холма Яникул я посмотрел на английский парк виллы Дории Памфилы, где Клеопатра жила при Цезаре. Часть римской знати не принимала ее, и простые люди тоже. Хотя она и была македонской гречанкой без капли египетской крови, римлянам нравилось считать ее восточной гарпией, которая ничего хорошего Риму не принесет. «Я презираю царицу», — писал Цицерон Аттику; унизила ли она его каким-то образом, или старый республиканец считал ее основной причиной диктаторских амбиций Цезаря — нельзя сказать точно. Рим был шокирован и отшатнулся. Цезарь поставил ее статую с двумя большими британскими жемчужинами в ушах в новом храме Венеры Прародительницы, Venus Genetrix, — знак, как сочли многие, того, что Цезарь ожидал, что римляне будут считать его любовницу богиней.

К моменту смерти Цезаря ей было двадцать четыре года. Сыну, которого она ему родила, Цезариону, исполнилось три. Ребенок подрастал, и внешностью, и походкой все больше напоминал Цезаря. Странно, что Цезарь не упомянул своего сына в завещании. При всеобщем смятении, последовавшем за убийством, Марк Антоний поднял в Сенате вопрос о претензиях Цезариона на наследство, но претензии были признаны неправомерными, и из этого ничего не вышло.

Клеопатра со смертью Цезаря утратила любовь и покровительство величайшего человека в мире, у нее не осталось никаких надежд. Перед убийством в Риме ходили слухи, что Цезарь собирается на ней жениться и перенести столицу в Александрию, откуда, как фараон, будет править с Клеопатрой всем римским и греческим мирами. Надеясь стать женой Цезаря и считаться матерью его законнорожденного сына, Клеопатра уже видела себя царицей мира, а ее ребенок, в чьих жилах македонская кровь Птолемеев соединилась с римской кровью рода Юлиев, наследовал бы империю, какая не снилась даже Александру Великому.

В письме, написанном Цицероном в апреле, упоминается об отъезде Клеопатры. Она мужественно оставалась в Риме еще месяц после смерти Цезаря, выжидая, как все обернется; но когда она поняла, что все складывается против ее ребенка, то египетский флот отвез ее домой, в Александрию.

Однако именно во время пребывания Клеопатры в Риме произошло событие величайшей важности, связанное с ней, событие, которое повлияло на жизнь всех людей. Это была реформа календаря. Время совсем запуталось, и Цезарь решил начать отсчет заново с помощью юлианского календаря, который остается основой современной системы. В Рим пригласили египетских придворных астрономов, чтобы они помогли выработать новый календарь, основанный на египетском календаре Евдокса. Среди этих приглашенных был Сосиген, самый известный астроном в Египте; именно с ним Цезарь и советовался.

Год, предшествовавший введению нового календаря, вероятно, должен был показаться бесконечным: он содержал девяносто лишних дней! Потом начался первый год Юлианского календаря, где месяцы насчитывали по тридцать и тридцать один день, за исключением февраля, в котором первоначально было двадцать девять дней, а каждый четвертый год — тридцать. Месяц квинтилий был назван июлем в честь Юлия Цезаря, а спустя поколение секстилий был переименован в август, хотя история о том, как Август украл из февраля один день, чтобы его месяц был таким же длинным, как месяц Юлия Цезаря, — это всего лишь старая и очень живучая легенда. Она повторялась из века в век и содержится даже в некоторых изданиях энциклопедии «Британника». Она основывается, видимо, на «De Anni Rationed»,[54] написанном йоркширцем Джоном Холивудом, известном также как Сакробоско, который жил в Париже примерно в 1230 году и тоже напряг свое воображение, пытаясь объяснить укороченность февраля. Но древние документы свидетельствуют о том, что секстилис содержал тридцать один день за многие годы до того, как стал называться августом.

Занятно стоять на Яникуле и, глядя вниз на чудесный парк виллы Дории Памфилы, размышлять о том, что юлианский календарь создавался именно здесь, в доме Клеопатры, более девятнадцати веков назад.

Клеопатра вовсе не была такой уж красавицей, если считать, что статуя в Ватиканской галерее — та самая, из храма Венеры Прародительницы. Мы видим молодую женщину в изящной позе, в греческом одеянии. Никаких следов неотразимого очарования и блестящей красоты, которые приписывали ей древние авторы. Статуя могла изображать любую молодую аристократку того времени, и если бы не надпись «Клеопатра», никто бы и внимания на нее не обратил.

Оставшиеся тринадцать лет своей жизни после смерти Цезаря Клеопатра провела в попытках возродить мечту о мировой империи. Она вышла замуж за Марка Антония, и если были нужны доказательства того, что Цезарион — действительно сын Цезаря, то они были даны великолепной церемонией в Александрии, когда Антоний произвел тринадцатилетнего мальчика в сорегенты вместе с его матерью и присвоил ему громкий титул Царя царей. После битвы при мысе Акций, в которой Антоний и Клеопатра были разбиты Августом, молодой Цезарион, уже семнадцатилетний юноша, был отправлен в Индию в надежде, что там он будет в безопасности; но его перехватили по дороге, вернули в Александрию, где он был приговорен к смерти Августом.

Некоторые ученые склонны были видеть в Клеопатре Александра в женском обличье. Она мечтала объединить Запад и Восток, и было не удивительно, что власть интересовала ее больше, чем мужчины. Когда она вышла замуж за Антония, тому было уже пятьдесят, а ей — далеко за тридцать. Она располнела. Плутарх говорит: «Она притворялась, что сохнет от любви к Антонию, изнуряя себя диетой». Август, который видел ее после поражения, незадолго до ее самоубийства, нашел ее на постели, «на ней не было ничего, но рядом лежала какая-то одежда». Взгляд ее казался диким, волосы растрепались, голос дрожал, глаза запали. Она окружила себя портретами Юлия Цезаря и хранила письма, которые он ей когда-то писал. Август сел рядом и попытался успокоить ее, убеждая, что ей нечего бояться, но она сумела перехитрить его.

Должно быть, Август сразу узнал о самоубийстве Клеопатры, потому что, пытаясь спасти ее, тут же прислал к ней целителей из североафриканского племени псилли. В Риме они пользовались славой целителей от змеиных укусов и считались нечувствительными к яду змей и способными высасывать его. Но яд змеи Echis carinata, известной в Индии под именем «крайт», убивает за двадцать минут, и когда целители прибыли, было уже поздно.

Ее самоубийство лишило Рим великолепного зрелища — царица Египта в золотых кандалах. Так что Августу пришлось изготовить восковую фигуру Клеопатры, чтобы пронести ее по столице, празднуя победу.

8

— Можете ли вы сказать мне, почему пал Рим?

Вопрос был задан гиду англичанином в очках, похожим на учителя физики. Он стоял вместе с другими туристами на дороге, ведущей на Форум, а гид рассказывал о руинах. Бедный гид поначалу отмахнулся от вопроса и продолжал свое. Но вопрос звучал снова и снова, и гид, бросив неприязненный взгляд на англичанина, поспешно повел группу обратно к автобусу; и они поехали в Колизей. Я от души пожалел гида. Несправедливо задавать такой вопрос с утра пораньше, когда до обеда еще надо успеть в Колизей и музеи Ватикана!

Чуть позже в тот день я поднялся на Палатин и заказал бутылку холодного пива в ресторанчике, стоящем среди дворцов. Возможно, кто-нибудь из ранних императоров пировал здесь и напивался пьяным. Вопрос молодого человека не давал мне покоя. Можно было бы возразить, что Рим не пал, а был превращен Церковью в другую, духовную империю. Но молодой человек явно не это имел в виду. Он спрашивал о том, почему западная часть величайшего военного государства древности была завоевана варварскими племенами, — ведь Восточная Римская империя не распалась до тех пор, пока турки в 1453 году не взяли Константинополь.

Странно: падению Вавилона, Египта, Персии и Греции никто не удивляется, а коллапс Рима на западе продолжает занимать мир и является предметом посмертного обсуждения, которое все еще не закончилось. Ни один современный историк не верит в то, что причиной падения Западной империи являются варвары. Старое дерево прогнило изнутри, до того, как пришли варвары и повалили его.

На месте гида я бы ответил молодому человеку предположением, что ключ к причине падения западных провинций — анархия и гражданская война III века. После смерти Септимия Севера в 211 году за семьдесят три года сменилось двадцать три императора, двое из которых правили всего по месяцу, трое — по году, и тринадцатилетнее правление Александра Севера было из ряда вон выходящим событием. Иногда весть об избрании нового императора достигала Рима вместе с вестью о его убийстве. Семьдесят лет гражданской войны и военной анархии, реквизиций, истребления населения, налогов, расстроенной торговли, инфляции, нищеты и террора закончились реформами Диоклетиана, которые явились попыткой собрать государство воедино.

Трудно поверить, что римлянин времен Диоклетиана в его расшитом далматике — потомок римлян эпохи Цицерона; трудно также уловить в восточном деспоте, ожидающем, что придворные будут целовать край его одежд, сходство в цезарями века Августа, которые ходили по Форуму и запросто болтали и шутили с друзьями.

Самым удивительным было довольство и бездумная веселость Рима. Жители, воспитанные в трущобах, но проводящие свой день в мраморных дворцах, не помышляли ни о чем, кроме игрищ и бегов; Рим, смеясь, во весь опор мчался навстречу своей гибели. Гигантские руины терм Диоклетиана — как раз того времени, но когда смотришь на них, с трудом в это верится.

Диоклетиан испробовал все средства, чтобы скрепить то, что готово было рухнуть. В 301 году он заморозил заработную плату и цены и создал бюрократический аппарат, вдохновленный столетней практикой вымогательства. Сборщики налогов стали кошмаром для сельских жителей. Люди бежали из дома, чтобы не встретиться с ними, и мстили государству, становясь разбойниками. Богатым землевладельцам, научившимся избегать уплаты налогов, удавалось жить в своих поместьях, окружив себя серфами и вооруженной стражей (предвестье Средних веков), не подчиняясь чиновникам казны и то и дело подкупая их.

Возможно, самым худшим в государственном контроле была тактика фиксации не только заработной платы и цен, но и людей тоже. Теперь стало незаконным менять занятие, и сын был обязан продолжать дело отца. Все ремесла и профессии стали наследственными. На человека, бежавшего из булочной, желая стать серебряных дел мастером, начиналась охота, его ловили и водворяли обратно, как беглого заключенного. Рожденных в Риме больше не брали в солдаты. В армии служили в основном варвары-наемники под командованием пообтесавшихся в Риме варваров, потому что императоры предпочитали, чтобы их войсками управляли офицеры, которые не станут претендовать на пурпурную кайму. Такие претензии были еще впереди.

И вот в этой карикатуре на республику Платона единственным местом, где человек переставал быть единицей, платящей налоги, и становился существом с бессмертной душой, была Церковь. Епископы действительно являлись пастырями для своих прихожан и имели мужество даже противостоять властям. Святой Василий однажды обругал префекта преторианцев, и тот сказал ему, что до сей поры никто не осмеливался так разговаривать с ним. «Не удивительно, — ответил святой Василий, — ты никогда раньше не встречал епископа». Кроме того, что были введены грабительские налоги и государственный контроль, Рим так и не оправился от переноса столицы на Босфор, осуществленного Константином. Огромное количество богатого и знатного населения, а также наиболее предприимчивая часть ремесленников последовала за императором и помогла ему основать новый город.

Современные историки, философы и экономисты, продолжая исследования, начатые Гиббоном, пытались выделить этот микроб, вызывающий распад нации; выяснить, почему народы, когда-то знаменитые своей энергией, теряют волю и приходят в упадок, в то время как другие, до этого ничем не выдающиеся, горят энтузиазмом. Ростовцев упоминает о «разочаровании», поражающем цивилизацию, и о чувстве, что будущее не стоит того, чтобы ради него жить. «Там, где мы наблюдаем этот процесс, — говорит он, — мы видим и психологические изменения у тех слоев и классов, которые создавали эту культуру. Их креативная способность и энергия иссякают; люди устают и теряют интерес к творчеству, перестают ценить его; они разочаровываются; больше не прилагают усилий, стремясь достичь идеала на благо человечества; их ум занимает либо материальное, либо цели, не связанные с жизнью именно здесь, на их земле, и осуществимые где угодно». В западных провинциях Рима, считает он, такое состояние души и ума — «апатия у богатых и недовольство у бедных» — развивалось медленно и подспудно, но когда Империя после столетий мира и покоя оказалась перед необходимостью защищать себя, нужного для этого энтузиазма уже не было. «Чтобы спасти Империю, государство начало крушить и уничтожать население, унижая гордых, но не поднимая вверх униженных. И тогда возник социальный и политический конфликт III века, в котором государство, опираясь на армию, или, другими словами, на низшие классы, подавило классы высшие, унизило их и поставило в положение нищих».

Тенни Франк говорит об ослаблении нации в результате скрещивания сильных с генетически более слабыми слоями; О. Зеек пишет об «истреблении лучших» во время войны; Жюль Тутен говорит о тирании государственного контроля, которая означала, что «нигде не было простора инициативе и свободному труду»; и все эти симптомы свидетельствовали о параличе; государство начало как бы утекать сквозь ослабевшие границы, и имперская гордость римлян была теперь в дефиците. Не хватало энергии и энтузиазма, чтобы вернуть былое величие. Теперь энергией и энтузиазмом обладали варвары, и они хлынули в Рим, чтобы расположиться в нем, грабить и разрушать его, потому что их ужасали эти великие каменные города.

Первый взгляд на наших ранних европейских предков не доставит большого удовольствия. Сидоний Аполлинарий был римским аристократом и очень наблюдательным человеком, он владел поместьем на территории современной Франции и наблюдал, как бесчисленные орды продвигались к Альпам. Вероятно, мальчиком он видел и гуннов с их жиденькими бородками и приплюснутыми носами, сидящих на своих лошадях так, будто они родились кентаврами; конечно же, видел и обонял бургундцев, которые мазали волосы прогорклым маслом и оскорбляли все органы чувств своими манерами за столом и неаппетитными кушаньями; и готов в шкурах диких зверей, и голубоглазых саксов, которые плавали по морю в утлых скорлупках, обшитых кожами, и убивали пленных, чтобы умилостивить своих богов. Если верить Сидонию, то самыми приличными на вид были франки: люди с серо-голубыми глазами и желтыми волосами, чисто, как древние римляне, выбритые и в подпоясанных туниках.

Многие племена обосновывались в Галлии и совершали набеги на римские города, иногда при полном одобрении их жителей, которые предпочитали необременительное правление варваров суровому гнету имперских чиновников. Из Рима многие бежали к варварам, и даже у худшего из варваров, Аттилы, был секретарь-римлянин. За исключением гуннов, племена не были такими уж дикими, охваченными ненавистью к цивилизации; наоборот, многие из них восхищались Римом, и многие их вожди, такие как Аларих, его зять Атаульф или Адольф (это имя значит «волк-отец» и до недавнего времени было очень популярно в Германии) хотели всего лишь стать римскими военачальниками и носить римские титулы.

Когда читаешь о тех бурных днях или думаешь о них, стоя на Палатинском холме, кажется невероятным, что мир настолько расшатался и разложился, что этот огромный, беззащитный, самодовольный город — Рим, который правитель Западной Римской империи уже покинул, считая пребывание в нем опасным, был разграблен в 410 году тем, кто им так восхищался, то есть Аларихом. И все-таки мир ужаснулся: величие Рима было оскорблено, и жизнь, которую люди знали, казалось, кончилась. Даже сейчас, когда мы читаем об этом и понимаем, что это было неизбежно, представляя себе, как готы собираются перед стеной Адриана в конце августа 410 года, мы чувствуем ужас, как будто являемся свидетелями преступления.

В истории бывают периоды, перед самым концом очередной эпохи, когда вдруг появляется женщина, приобретающая огромное влияние; и в ее странной и часто трагичной судьбе мы видим отражение духовного климата тех времен. Такой женщиной была Галла Плацидия, дочь Феодосия Великого, сводная сестра слабого императора Западной Римской империи Гонория. «Ее необычная судьба совпала с падением имперского Рима, — писал Грегоровиус, — как трагедия Клеопатры совпала с падением Рима республиканского».

Мы могли бы на многих страницах описать разграбление Рима готами и вандалами, но, возможно, лучшее представление об атмосфере того времени мы получим, узнав историю молодой и красивой женщины из императорского дома. Галла Плацидия жила в Риме, когда летом 410 года предводитель готов Аларих встал лагерем за городскими стенами, уже в третий раз за два года. Сенат и народ были в ужасе. Рим, прекрасный Рим, еще нетронутый рукою гота, сияющий своими дворцами, императорскими форумами, амфитеатрами и термами, своими храмами, пока еще крытыми позолоченными листами, и улицами, вдоль которых стояли статуи, увешанные драгоценностями из золота и серебра, был не готов к осаде.

Когда Аларих пришел в первый раз, от него откупились золотом и серебром, выделанными кожами и пятьюстами фунтами специй. В августе 410-го он был уже сильно рассержен и не собирался заключать никаких сделок: он хотел проучить Рим и унизить его, им руководила обида. Годами он командовал войсками от имени Рима, но его амбиции не удовлетворили, он так и не стал римским генералом и не получил римского титула, и тогда он обратился против цивилизации, которой восхищался, и повел на нее большую армию, чтобы грабить и убивать.

Мы никогда не узнаем, почему Плацидия не бежала из Рима, как бежали многие, богатые и бедные, перед приходом Алариха. Бедные бежали в сельскую местность, богатые — в свои поместья на Сицилии и в других местах или отплыли в Северную Африку, прихватив с собой драгоценности и все богатства, какие могли унести. Беженцы достигли даже Палестины, где святой Иероним принял их со слезами сочувствия в Вифлееме; а вот святой Августин в Африке разгневался на них. Спасшись от ужасов осады, прибыв в Карфаген, они первым делом принялись узнавать, что идет в театрах. Августин Блаженный приберег это доказательство римской бездумности и нерадивости для упоминания в «Граде Божьем».

Плацидия могла счесть бегство ниже своего достоинства, потому что сестре императора не составило бы труда присоединиться к своему брату в Равенне, где он и его двор укрылись в крепости на болотах. А возможно, никто просто не верил, что Аларих осмелится разграбить Рим, думая, что, как прежде, удастся от него откупиться.

Заблокировав город, дождавшись, пока там начнется голод, варвары вошли в ночь на 24 августа. Тысячи рабов встали на сторону готов, они с радостью показали варварам, где что хранится. Готы шли по Риму, гоня перед собой испуганную толпу, — и это была самая позорная страница в истории города. Не было зафиксировано ни одного героического поступка, совершенного римлянином. Деморализованные жители отдавали варварам все, что те требовали. Аларих разрешил своему войску грабить три дня, велел не убивать жителей без крайней необходимости и с уважением относиться к церквям. Он был христианин, а точнее арианин, как и многие его люди. Папы, Иннокентия I, в Риме тогда не было. Он отправился с миссией в Равенну просить жалкого бежавшего императора спасти город.

Ужас продолжался три дня, но зданиям Рима не было причинено ни малейшего ущерба. Готы хотели не крушить статуи и обелиски, а набивать ценностями свои карманы. Авентину с его ста тридцатью дворцами аристократов досталось больше всего. Здесь было больше всего случаев насилия, так как готы подозревали, что дрожавшие от страха хозяева дворцов скрывали от них сокровища. Это здесь благочестивая подруга святого Иеронима, Марцелла, была избита мародерами и, обняв их колени, умоляла пощадить невинность своей приемной дочери Принципии.

Странно, но некоторые из грабителей вели себя гораздо менее варварски, чем позже христиане. Тронутые мольбами Марцеллы (так говорит святой Иероним в письме, описывающем подробности осады, так, как ему их сообщили в Вифлеем), солдаты отвели Марцеллу и Принципию в безопасное место.