Зулус Чака. Возвышение зулусской империи

Зулусский эпос и составил эту книгу иди, во всяком случае, стал ее основой. Конечно, в преданиях было много неправдоподобного. Риттер оставил и это. Разве не стоит узнать, каким остался образ вождя в памяти народной?

Можно спорить, к какому жанру отнести эту книгу. Ее нельзя назвать строгим историческим исследованием, не назовешь ее и романом. Ближе всего она к историко-художественному жанру. А широкое использование эпоса сделало се новаторской. Лишь потом, в шестидесятых годах, получило всеобщее признание мнение, что прошлое Африки не восстановить без народных преданий, без устной исторической традиции.

Риттер издал свою книгу в 1955 году, и у него скоро нашлись подражатели. В 1962 году была издана книга о другом зулусском правителе — Мзиликази, а в 1964— о Дингаане, брате Чаки, его убийце и преемнике. Их автор Питер Бекер сообщил, что тоже пишет на основе эпоса. Но для него герои книги возникли не из преданий, запомнившихся с детства, не из образов, впитанных с молоком кормилицы и ставших как бы частью его существа, а из материалов опроса нескольких африканцев. И названия споим книгам Бекер дал традиционные, в духе колониального романа: «Тропою крови» и «Царство страха».

Впоследствии вышло немало жизнеописаний, но пока что редкие из них являются подлинной удачей. Одни сплошь состоят из «ума холодных наблюдений», в других полно эмоций, но зато, кроме них, нет ничего. Объективность подменяется то традиционной колониальной трактовкой, то неоколониальной, то слишком уж крайним африканским национализмом.

Следовать примеру Риттера нелегко. В свою книгу он вложил великолепные знания и громадный труд. А ведь ко многому в литературе о Чаке (да о Чаке ли только?) можно отнести известные слова Пушкина: «В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти научных произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды долгих изучений и терпеливых разысканий»

Не в пример скороспелым поделкам, типичным для наших времен не меньше, чем для пушкинских, книга Риттера — дело всей его жизни. Он не торопился издать ее. Кропотливо старался собрать в ней то, что узнал за всю свою долгую жизнь.

У Риттера была уникальная возможность познакомиться с жизнью зулусов. Он среди них вырос, и первым языком, на котором он научился говорить, был зулусский. Зулусские предания были его первыми детскими впечатлениями, а образ Чаки занимал в этих преданиях главное место. Риттер с младенческих лет слышал о Чаке — от кормилицы, от друзей детства, от старших.

Об истории зулусов Риттер мог многое узнать и в своей собственной семье. Ко времени его рождения, к 1890 году, семья уже давно обосновалась в тех краях. Отец Риттера, ганноверский офицер, оказался на Юге Африки благодаря участию в Крымской войне. За согласие воевать на франко-британской стороне английское правительство тогда раздавало немецким солдатам и офицерам земельные участки в Южной Африке, на восточной границе Капской колонии. Так немец за участие в войне против России получил от англичан африканскую землю. Чего только не бывает в истории!

Не только капитан Риттер, но и его сын в молодости участвовал в англо-зулусских схватках, и, конечно, не на стороне зулусов. Но, должно быть, многое передумал и переосмыслил Эрнест Риттер, прежде чем на 66-м году своей жизни издал эту книгу.

Знание старых преданий дало Риттеру возможность показать зулусский народ и на войне, и в труде, и в домашней обстановке. Перед читателем не схематические типажи, а многокрасочная живая жизнь.

Из характеристик, которые Риттер даст Чаке, хотелось бы выделить следующие:

«Даже обладая самым богатым воображением, нельзя возложить на Чаку ответственность за опустошения, о которых пойдет сейчас речь. Несмотря на это, упорно распространяется клеветническая версия, будто именно он их виновник. Позднейшая резня и опустошение остальной части Натала и ряда других областей также приписываются Чаке, но, ознакомившись с фактами в их хронологической последовательности, читатель убедится, сколь абсурдны эти обвинения. На самом деле Чака уничтожал только для того, чтобы строить...»

Риттера возмущают «россказни, которыми пичкают доверчивую публику... Если верить им, во всем Зулуленде и на побережье Натала нет, пожалуй, такой пропасти или такого водопада, куда Чака не сбрасывал бы отдельных осужденных, полки или даже целые племена».

«Чака, несомненно, бывал временами жесток. Но это присуще всем великим полководцам. Тит, самый «гуманный» из римских императоров, во время осады Иерусалима распинал по тысяче иудеев в день... Чака велел заживо сжечь шестнадцать женщин. Красс же, разбив Спартака, распял шесть тысяч восставших рабов. Когда в 1631 году Тилли взял штурмом Магдебург, жительницы этого города подверглись насилию. Воины Чаки за такое преступление поплатились бы жизнью...»

Многих читателей, должно быть, все-таки поразит жестокость тех нравов. Но еще раз — разве не было такой же свирепости и крови в прошлом европейских народов, стоявших на похожем уровне развития? История и тут писалась кровью, и, как это ни печально признавать, запомнились больше те правители, при которых кровь лилась особенно обильно.

Все же какими бы жестокими ни казались нам многие поступки Чаки, они с морально-этической стороны куда естественнее для того общества, чем страшные изуверства и кровопролития, учиненные в более поздние времена «цивилизованными» государствами.

Конечно, не со всем в книге можно согласиться. Риттер фактически приписывает все достижения зулусского парода в тот период одному Чаке. Это неверно. Тенденции к объединению существовали и до чего. Предшественник Чаки — Дингисвайо — пытался объединить зулусов, но самый процесс начался, надо полагать, еще раньше и был проявлением одной из закономерностей развития человеческого общества на переходе от доклассового общества к классовому.

Стратегия и тактика, с помощью которых Чака одерживал свои победы, тоже вряд ли были лишь его изобретением, как может сложиться впечатление по книге. И тут он не мог не опираться на уже зародившиеся традиции.

Риттер не профессиональный историк, он и не пытается серьезно разобраться в глубоких корнях событий. А успехи и все поведение Чаки в ранние годы его правления объясняет, исходя из примитивно понятого фрейдизма.

Наивна и трактовка поведения Чаки в последние годы жизни, когда он в упоении абсолютной властью окружил себя льстецами и стал подозревать всех и вся. По мнению Риттера, Чаку сделала жестоким тираном смерть горячо любимой матери: «Меланхолия, охватившая короля, толкала его на отвратительные поступки». Вряд ли можно назвать полностью удачной и попытку автора объяснить мотивы политики Чаки по отношению к англичанам. Упомянутое в книге каннибальское племя, к которому якобы принадлежал Ндлела — один из соратников Чаки, — походит скорее на сказочный образ.

Весьма спорна и теория известного английского историка Арнольда Тойнби о стимулах прогресса, к которой, правда лишь между прочим, походя, пытается апеллировать Риттер.

Автор пользуется терминологией, которая вряд ли применима при характеристике родового общества: Риттер говорит об империи и нации, о королях, генералах и даже о генералиссимусе, о министрах, штабе, штабных, гвардии, фрейлинах, комендантах. Все это, разумеется, оставлено и в русском переводе, как и термин «туземцы», как правило уже не применяющийся в наши дни, поскольку он в годы колониализма приобрел пренебрежительный и даже расистский оттенок.

Говоря о различных районах Южной Африки, Риттер употребляет названия, появившиеся для обозначения этих территорий уже через много десятилетий после смерти Чаки: Басутоленд, Бечуаналенд, Свазиленд, Трансвааль, Оранжевое Свободное государство, Родезия... И само слово «Натал» употребляется в книге в различных смыслах: то для обозначения всех земель, входящих в ныне существующую под этим названием провинцию Южно-Африканской Республики, то для обозначения лишь южной части этой территории.

Вообще вопрос о терминах, именах и географических названиях, связанных с этой книгой, весьма сложен. Сейчас, со второй половины 1960-х годов, нет ведь уже ни Басутоленда, ни Бечуаналенда — на месте этих британских протекторатов теперь Королевство Лесото и Республика Ботсвана. На месте Южной Родезии — Республика Зимбабве, Северной Родезии — Замбия.

Имя главного героя книги зулусы произносят: «Шака». Но при издании перевода этой книги редакция решила оставить устоявшееся в русском языке написание: Чака.

В первых двух изданиях на русском языке книга выходила под названием «Чака Зулу». Готовя третье, мы решили, что «Зулус Чака» понятнее.

Риттер закончил свою книгу больше трех десятилетий назад, когда карта Африки выглядела как сплошной массив колониальных владений. Еще не было десятков молодых независимых государств, Африка не находилась в центре внимания газет, радио, телевидения — все это наступило позже. И серьезной научной литературы было неизмеримо меньше, чем сейчас. Попытки воссоздать образы людей африканского прошлого делались редко, и Риттера по праву можно считать пионером. Притом он подчинялся велению души, а не конъюнктуре, как многие авторы позже, когда писать об Африке уже стало модой.

Если вспомнить об этом, достоинства книги становятся еще очевиднее, а недочеты — еще более объяснимыми.

Повезло книге и с переводчиком. Успех ее первых русских изданий — в большой мере его успех. В читательских откликах не раз говорилось об этом. Чтобы подготовить русский перевод, нужно было не только уметь хорошо переводить, но и блестяще знать историю Африки и ее народов.

Вениамин Яковлевич Голант (1912—1974), может быть, больше и лучше, чем кто-либо другой, познакомил советских читателей с иностранной литературой об Африке. Он был одним из первых советских ученых-африканистов: его статьи об истории Африки выходили еще в 1940 г. Вернувшись с войны, В. Я. Голант защитил диссертацию о восстаниях африканских пародов. Он был и писателем, издавшим несколько отличных книг, и переводчиком. Благодаря его переводам читатели познакомились с произведениями известного чешского путешественника Эмиля Голуба, немецкого натуралиста Ганса Шомбургка, с малоизвестными рассказами Райдера Хаггарда...

Вениамин Яковлевич не дожил до второго и третьего изданий этой книги. Тем уместнее здесь вспомнить этого яркого и доброго человека.

Эта книга переведена даже на суахили, самый распространенный восточноафриканский язык. Не часто книги об африканцах, вышедшие из-под пера авторов-европейцев, получают такое признание в Африке. Даже в 1973 г., когда о Чаке было написано уже очень много, нигерийский ученый Колаволе Огунбесана сказал: «Сегодня это самая достоверная биография Чаки».

Дело, должно быть, не в достоверности — она во многом может быть оспорена. Но познакомиться с преданиями зулусской старины и увидеть, каким предстает в них «король Чака», — это само по себе явно заслуживает внимания,

В нашей стране первые два издания этой книги исчезли с книжных прилавков очень быстро. Думаю, что такой же будет и судьба третьего.

А. Б. Давидсон

Введение

Автор этой книги пытался изобразить создателя зулусской нации Чаку таким, каким его представляли себе сами зулусы, особенно в конце прошлого века. Он избрал жанр биографии, а не исторического трактата и потому смог использовать зулусские предания. Эти сказания передавались из поколения в поколение в живой и драматической форме, свойственной зулусам. Находить английские идиомы, которые донесли бы до читателя особенности этого стиля, автор не стремился: для этого необходим литературный талант, на который он но претендует. Зато автор сделал все, что было в его силах, чтобы воспроизвести сказания зулусов поточнее.

Почти каждый вечер зулусы рассказывали своим детям народные предания, которые они когда-то слышали от своих отцов. Вероятно, таким же образом передавались из поколения в поколение предания Ветхого завета, пока наконец они но были записаны ужо около 800 года до н. э. Древнейшие хроники всех народов, надо думать, устные. Но от этого они не переставали быть хрониками, и автор при случае, не колеблясь, именно так и называет зулусские предания, а старцев-сказителей именует хронистами.

Чтобы читателю стало ясно, каким образом автор смог ознакомиться с преданиями, которые обычно слушают одни лишь зулусские дети, необходимо — и это приятная для него необходимость — сказать несколько слов об отце его, капитане К. Л. А. Риттере.

В 1876 году президент республики Трансвааль Бюргер попытался разбить бапеди во главе с их вождем Секукуни, но потерпел поражение. Тогда он объявил набор добровольцев, способных приобрести на собственные средства всё необходимое для кампании против бапеди. Каждому была обещана за один год военной службы ферма. На этот призыв откликнулись исключительно иностранцы, жившие в Трансваале. Так сформировался конный отряд численностью около двухсот человек. Командовал им бывший прусский офицер фон Шликман. Это разношерстное воинство именовало себя «флибустьерами». К нему присоединился и отец автора.

Капитан Риттер родился в 1833 году. Он служил лейтенантом в ганноверской армии, затем вступил в британскую армию, получил назначение во вновь созданный Немецкий легион[12] и воевал в Крыму. В 1857 году он, уже в чине капитана, прибыл в Южную Африку и вместе с другими легионерами поселился на неспокойной границе Капской колонии с Кафрарией[13]. Как и многие колонисты, он нес пограничную службу. Вскоре он присоединился к флибустьерам и стал одним из их главных начальников.

Между тем республика Трансвааль шла к банкротству, и 12 апреля 1877 года сэр Теофил Шепстон присоединил ее к владениям британской короны.

Флибустьеры воевали хорошо, но не смогли выбить Секукуни из его горной твердыни. Сильный отряд английских войск также потерпел неудачу. Тогда капитан Риттер по поручению сэра Теофила Шепстона и сэра Гарнета Уолсли сформировал полк из воинов свази. Свази, близкие родичи зулусов, подобно им были вооружены копьями и щитами. Британские войска вместе с полком капитана Риттера, в котором он был единственным европейцем, осадили крепость Секукуни. Когда начался штурм, одно из направлений было отведено свази. Они первыми ворвались в крепость. Капитан Риттер рассказывал автору, что победители устроили отвратительную резню: они не щадили ни женщин, ни детей; обезумевших от крови свази невозможно было остановить. Секукуни удалось спастись через подземные пещеры, целый лабиринт которых находился под крепостью. Вскоре, однако, он был настигнут в том же лабиринте.

Капитан Риттер получил должность «комиссара по делам туземцев», а после первой бурской войны[14] и восстановления республики Трансвааль был переведен в Натал и назначен судьей. Обязанности главного пристава при нем исполнял некто Ндженгабанту Эма-Бомвини, которому было тогда лет семьдесят. Его отец, Махола, служил вместе с Чакой в полку Изи-ц'ве[15], входившем в состав войска Дингисвайо. Ндженгабанту знал от отца множество подробностей о жизни Чаки.

Автор родился в 1890 году. Первые слова он произнес на зулусском языке, которому научился у нянек. Чуть ли не каждый день мальчик слушал рассказы о подвигах Чаки. Вечер за вечером просиживал он в хижине Ндженгабанту и вместе с детьми хозяина жадно впитывал каждое его слово. Эти детские впечатления помогли ему в дальнейшем увидеть Чаку таким, каким видели его зулусы. Многие эпизоды так часто повторялись в рассказах, что запечатлелись в памяти будущего автора не хуже, а может быть, даже и лучше, чем библейские легенды в памяти детей-христиан, потому что события, о которых шла речь, были драматичными, а форма повествования захватывающей. Все это вызывало у него глубокий интерес к зулусам и их истории и стремление узнать о них как можно больше. К счастью, и отец будущего автора очень интересовался воинами между туземцами и еще в то время, когда эти события были свежи в памяти народной, собрал о них богатейшую информацию.

Автор располагал и другими источниками. Он, в частности, много узнал от своего деда со стороны матери, преподобного К. У. Посселта, который прибыл в Южную Африку в 1842 году и основал не один миссионерский пост. К информантам К. У. Посселта относится сын грозного Мативаана, вождь племени нгваанов Зикали, сопровождавший отца во всех страшных переселениях, описанных в этой книге. Преподобный К. У. Посселт создал первый пост Наталской миссии на территории, подвластной Зикали, и, естественно, часто встречался с самим Зикали и с его сыном и преемником — Нквади. Капитан Риттер был первым должностным лицом в районе верховий реки Тугелы, который управлял этим племенем.

Однако самые ценные сведения автор получил от вождя Сигананды Ц'убе. Он родился около 1810 года и умер вскоре после зулусского восстания в 1906 года, одним из руководителей которого являлся. Мальчиком Сигананда часто прислуживал Чаке в качестве у-диби[16] (у-диби носил циновки вождя и вообще выполнял функции пажа). Поэтому он мог описать по памяти наружность Чаки, его манеру держаться, а также подтвердить достоверность рассказов Ндженгабанту, с которым был хорошо знаком. Пика Зулу — внучатый племянник Чаки и хранитель неписаной летописи королевского дома зулусов — считал, что Сигананда лучше всех знает историю периода, закончившегося смертью Чаки. Когда автор забывал о своем зулусском воспитании и начинал надоедать расспросами, Сигананда имел обыкновение восклицать с достоинством: «Тула мфана! Лалела нк'а ку кулума абадала», что означает: «Молчи, мальчик! Слушай, когда говорят старшие!». Однако он нехотя признавал, что для европейского мальчика у будущего автора все же сносные манеры.

Когда в 1906 году часть зулусов подняла восстание, автор принимал участие с военных действиях — он был трубачом в Наталском полку конных карабинеров. Это дало ему возможность удостовериться в том, как мужественно сражаются зулусы. Хотя уже на протяжении жизни целого поколения у них не было полковых учений, они сохранили свой традиционный боевой порядок и, вооруженные только ассегаями и щитами, бились, не дрогнув, под градом пуль. С пятидесятифутовой скалы, господствующей над долиной реки Мангени, автор наблюдал эпическую битву Наталского туземного контингента, вооруженного щитами и копьями (под командой капитана Лонсдэйла), с восставшими зулусами, располагавшими таким же вооружением. До этого зулусы были разгромлены колониальными войсками в нескольких столкновениях, происходивших ниже по течению Мангени. Тем не менее они в одиночку и по двое атаковали наступавший на них отряд Лонсдэйла и несколько раз рассеивали его, пока, изнемогая от ран, не опустились один за другим на землю, положив голову на руку. Это традиционная поза воина, гордо ожидающего coup de grâce[17], после которого ему вспорют живот.

В семнадцать лет автор сдал официальный экзамен по зулусскому языку и поступил переводчиком в Департамент по делам туземцев Южной Родезии. Через четыре года он сдал экзамены по гражданскому управлению (низшая ступень) в университете мыса Доброй Надежды, а также по языку синдебеле (матабеле) и стал регистратором туземцев и мировым судьей в Булавайо (происхождение этого названия см. ниже) — первом тогда городе Южной Родезии. В 1913 году он вышел в отставку и отправился в исследовательскую экспедицию по следам великих завоевателей[18]. Под влиянием походов Чаки они выступили из страны зулусов и, пройдя большую часть Южной Африки, достигли экватора. Велика была радость автора, когда он находил в этих краях престарелых индун (вождей) с головными кольцами. Они все еще составляли узкую аристократическую прослойку, которая правила чужими племенами, покоренными их отцами, и говорили по-зулусски. Так обстоит дело с устными источниками, использованными автором; что же касается источников литературных, то читатель найдет их в библиографии в конце книги.

Первоначальный вариант текста был изменен автором. Его литературный консультант возражал против некоторых мест, утверждая, что они чересчур похожи на вымысел, а потому не могут быть включены в книгу биографического характера. По его мнению, в серьезной работе чрезвычайно важно избежать элемента, вносимого воображением. В ответ на это автор пояснил, что он пользовался устными источниками, а зулусы рассказывают об историческом событии в форме драматического повествования, а не сухого репортажа. Чувства и речи всех действующих лиц они передают теми же средствами, которые используются в эпической поэме. Автор, ориентируясь на своих зулусских читателей, стремился написать биографию Чаки так, как он ее слышал, не пытаясь создать на основе собранного материала изящную поделку. Ему было справедливо указано, что не следует забывать и о читателях англо-американских. Тогда он попытался найти компромисс и надеется, что ему это удалось. Но если, ознакомившись с описанием какого-нибудь эпизода, читатель, живущий за пределами Южной Африки, воскликнет: «Откуда он это знает?» (например, откуда он знает, что чувствовала Нтомбази, запертая с голодной гиеной), — то автор ответит: это знали зулусские хронисты, как поэты, создававшие саги, знали то, о чем они рассказывали[19].

Глава 1

Зулусы и их страна в конце восемнадцатого века

Прежде чем приступить к повествованию о драматической жизни  Чаки,  необходимо рассказать о том, какими были зулусы и их страна во времена его отца Сензангаконы. Смертью этого вождя в 1816 году закончился один и начался другой период в политической истории восточных нгуни[20].

Переход этот совершался болезненно. Первобытная система бесчисленных кланов и независимых племен была разрушена ценой крови и слез. На развалинах ее была создана нация, управляемая деспотом. Однако, несмотря на столь радикальные политические перемены, обычаи народа почти не изменились.

Несколько слов о географии. Страна зулусов круто поднимается из Индийского океана, причем местность повышается ступенчато. Сначала идут прибрежные равнины, покрытые кустарником, их сменяет незначительная лесистая возвышенность, далее следует холмистая местность, опоясанная густыми лесами, а еще выше тянутся бескрайние степи, пересеченные потоками, которые мчатся по долинам, заросшим кустарником.

Во времена Чаки каждый мог свободно пользоваться землей: пасти скот, охотиться, обрабатывать почву. Ни дорог, ни мостов, ни средств передвижения тогда не было. Повсюду на холмах виднелись за оградами селения, которые состояли из расположенных по кругу хижин, напоминающих ульи. В середине круга, образованного хижинами, находился загон для скота. В каждом селении жила одна патриархальная полигамная семья, в каждой хижине — одна из жен главы семьи со своими детьми.

Такой поселок, обычно именуемый краалем, был основой древнего зулусского государства, ядром всей клановой системы. Клан объединял отпочковавшиеся семьи, происходившие от общего предка, прямой потомок которого был царствующим вождем. Каждый новый крааль становился независимой и все же подчиненной единицей. Благодаря экзогамии[21] он являлся потенциальным «подкланом». В каждом краале были хижины, состоявшие из одного помещения. В одних жили матери со своими детьми, в других — сыновья, достигшие брачного возраста или уже женатые; они основывали новые семьи, продолжая занимать отведенное им место в кругу. Все они подчинялись одному правителю — отцу и в то же время царьку, — пользовавшемуся неограниченной властью. То был благожелательный деспотизм, основанный на дисциплине, взаимной защите и заботе. Отец ревниво охранял свою верховную власть, но в делах управления краалем должен был советоваться со старшими сыновьями — это было их право.

В кланах существовала такая же структура и система управления с той разницей, что в основе ее были самостоятельные краали высшего или низшего класса[22], которые выросли из отдельных хижин старшей и младшей ветви. Поскольку клан был не более как разросшимся краалем или семьей, глава крааля становился главой клана или вождем.

Несколько краалей, принадлежавших к одному клану и расположенных по соседству (например, в долине одной реки), для удобства управления объединялись в общину, подчиненную старейшине — умнамзана. Старейшина нес обязанности местного судьи и члена парламента. Он имел право решать мелкие споры и в то же время был глазами и ушами своих подопечных в нижней палате (или палате общин) парламента клана. Общины во главе со старейшинами в свою очередь объединялись в нечто вроде округа. Эта административная единица подчинялась высокопоставленному должностному лицу — окружному старейшине — индуне, который выполнял функции судьи по более важным делам и кассационной инстанции. Он же представлял население округа в национальном парламенте (или палате лордов). Над всеми местными и окружными судами стоял верховный суд, состоявший из вождя и назначенных им лиц. Эта высшая судебная инстанция, в которую мог обращаться с апелляцией любой житель страны, одновременно являлась кабинетом министров и королевским советом. Три органа управления и правосудия имели в своем подчинении должностное лицо низшего ранга, соответствовавшее нашему полицейскому. В его обязанности входили вызов в суд и арест преступников. Если же обвиняемый проявлял пренебрежение к верховному суду, последний прибегал к помощи отряда воинов, находящегося в его распоряжении. Судебные заседания созывались по мере надобности.

Один раз в год — примерно в то время, когда у нас празднуется рождество, — в крупнейшем поселке или столице клана заседала королевская ассамблея или национальный парламент — умкоси. На ассамблее король провозглашал новые законы и выступал с тронными речами. Присутствие всего мужского населения страны было обязательным. Молодые люди являлись в полной парадной форме, радуя глаз присутствующих. На ассамблее старейшины получали приказания, приносили жалобы, ходатайствовали о льготах. Они спрашивали у вождя совета и в свою очередь давали советы ему, обсуждали с ним административные вопросы.

Когда Чака вступил на престол — это было на следующий год после битвы при Ватерлоо[23], — в местности, которую сейчас называют Зулулендом (включая округ Врейхейд), имелось свыше пятидесяти независимых кланов (некоторые с подчиненными им «подкланами»), Члены их говорили на одном языке, соблюдали одни и те же обычаи. Каждый клан происходил от одного предка, а все они — от древнего прародителя.

Сто или даже тысячу лет назад зулусы жили почти так же, как живут сейчас. Каждый зулусский крааль замыкается в себе и сам удовлетворяет свои нужды. По традиции, имеющей силу закона, вся работа четко, хотя далеко не поровну, распределяется между мужчинами и женщинами. В обязанность мужчин входит сооружение и ремонт краалей, женщина же должна заботиться о пропитании семьи. Мужчины работают как ремесленники и пастухи, женщины — как домашние хозяйки и земледельцы. Было ли земледелие изобретено женщинами? Жизнь первобытных народов дает много оснований для того, чтобы ответить на этот вопрос утвердительно. На долю зулусского мужчины падает строительство и ремонт хижины и различных оград, окружающих загон для скота и крааль в целом. Он вырубает кустарник и срезает высокую траву на участках, которые предстоит обрабатывать женщинам, доит коров, ухаживает за скотом. Важно отметить, что эти обязанности выполняются всеми — от главы крааля и даже самого вождя до маленького мальчика. Все, кто достиг шестилетнего возраста, должны работать: мальчики — под руководством отца (или опекуна), девочки — под руководством матери.

Выполнив свои обязанности по отношению к семье, каждый мужчина ежедневно занимается каким-нибудь второстепенным делом для себя самого: не торопясь чинит кожаный передник или изготовляет новый, стругает и полирует палку, точит топорик или ассегай, поправляет свою прическу или полирует головное кольцо, трудится над новой табакеркой или украшением, разыскивает в лесу и рубит дерево, которое послужит столбом для ограды, собирает в вельде[24] лекарственные растения. Многие мужчины имеют какую-нибудь профессию, знают ремесло или занимают определенную должность. Кто лечит больных, кто предсказывает судьбу, кто занимается обработкой металла или дерева... Одни плетут корзины, кастрируют скот, обрабатывают кожи, другие изготовляют головные кольца или щиты, третьи служат посланцами старейшины. Когда же нет более срочного дела, мужчины охотятся, ходят в гости или по делам в соседний крааль, принимают участие в свадебном танце, пьют с друзьями пиво; некоторые отправляются на поиски подходящей девушки, следуя при этом обычаям экзогамного рода, или же навещают подружку, любовь котором уже завоевана. Все это разнообразит быт, делает жизнь менее пресной.

Мальчики примерно до шестнадцати лет уходят после восхода солнца пасти скот и возвращаются домой первый раз около полудня, когда доят коров, и второй раз вечером, к заходу солнца. Весь день они проводят в вольной степи под живительными лучами солнца. Зимой, когда нередко стоит очень холодная погода, младшим детям разрешается оставаться дома, но старшим приходится выполнять свой долг по-мужски. Такая здоровая жизнь может иметь лишь один результат: слабые отсеиваются, сильные и крепкие выживают.

Женщины и девочки сразу же после восхода солнца — а летом в иные месяцы светает около четырех часов утра — весело закидывают на плечо мотыгу и отправляются на огороды. Точно так же, как каждой жене отводится отдельная хижина, а нередко и молочная корова, ей выделяется отдельный огород, который она обрабатывает вместе с дочерьми, чтобы обеспечить семью продуктами питания. Пока матери и старшие сестры находятся в поле, младшие девочки тоже выполняют свои обязанности: присматривают за младенцами и кормят их, подметают хижины и дворы, приносят в калебасах[25] воду из ближайшего родника или речки. Одна из старших девочек в это время растирает вареную кукурузу или готовит другие блюда для обеда. Зулусы обычно едят два раза в день, но плотно, а когда продовольствия мало — один раз. Первый раз едят около одиннадцати часов утра, когда женщины приходят с полей и мальчики пригоняют коров из вельда, второй раз — вечером перед сном.

Хижина, где спит и отдыхает семья, — куполообразное строение из плотно связанных между собой жердей, покрытых толстым слоем сухой длинной травы. Вся эта конструкция опирается на пол диаметром двенадцать футов[26] и более. Его делают из твердой сухой земли и тщательно полируют. Посреди хижины устроено овальное углубление — очаг. За обедом каждый занимает место, отведенное ему в соответствии с полом и старшинством: мужчины садятся по правую руку от очага (если смотреть со стороны входа), причем старшие усаживаются ближе к полукруглой двери, женщины и дети располагаются слева. Каждый достает свернутую тростниковую циновку и садится на нее, кладя ноги так, как полагается представителям его пола. Сидеть непосредственно на полу хижины считается неприличным. Одна из дочек ставит две чашки с едой — отдельно для мужчин и женщин — с вареным кукурузным зерном, початками кукурузы, кислым молоком, вареным сладким картофелем, кашей из тыквы или перебродившего сорго или с иным из добрых сорока кушаний, известных зулусам. Одновременно подается нужное число чистых деревянных ложек. Их кладут на пол, опирая головками о края чашки. Старшие строго следят за тем, чтобы дети не ели поспешно или жадно. Перед едой все моют руки в специальной глиняной лохани, а после еды — полощут рот водой.

Закончив наиболее трудоемкие работы еще до еды, молодые мужчины после обеда натирают свои тела, обмытые при купании, помадой из душистых трав, надевают парадный костюм из бус и перьев и отправляются ухаживать за девушками. Женщины же в часы послеполуденного зноя делают легкую домашнюю работу, плетут циновки, нанизывают бусы. Позднее они опять идут с мотыгой на плече в поле или в лес за топливом.

В стародавние времена зулусская семья могла послужить образцом дисциплины и хороших манер для многих так называемых цивилизованных семой. В чрезвычайно примитивной обстановке процветали самые высокие добродетели. Старшие подавали детям благородный и поучительный пример.

Основным законом являлось неукоснительное подчинение родительской воле. Все должны были беспрекословно повиноваться высшей власти — жены, сыновья (даже если последние были уже людьми среднего возраста и имели собственные семьи), дочери… Любой случай непослушания немедленно влек за собой безжалостную кару. Систематическое же ослушание приводило к позорному изгнанию, а открытый бунт иной раз наказывался даже смертью. Следуя по стопам отца, каждый житель крааля в свою очередь требовал от младших такого же повиновения, какого добивались от него старшие. Постепенно приучаясь к подчинению, ребенок начинал испытывать нечто большее, чем уважение — своего рода священный трепет — укве-саба, как называют его зулусы, — перед вышестоящими. Чувство это разделяли все: маленькие мальчики трепетали перед юношами, те — перед взрослыми мужчинами и все вместе — перед родителями.

Но и после того как ребенок приходил в состояние полного смирения, его характер продолжал формироваться под влиянием различных воздействий. Силою поучения и примера ребенка убеждали или принуждали всегда вести себя должным образом: проявлять сочувствие и великодушие к товарищам, не обижать младших, щедро делиться тем, что у него есть, решительно со всеми, исполнять свои повседневные обязанности — пасти коров, нянчить младенцев, носить дрова и воду, — быть чистым и опрятным и гордиться этим. Мальчиков учили общаться с мужским населением крааля, чтобы они вырастали настоящими мужчинами, девочек — с матерями, чтобы они становились настоящими женщинами. Существовали правила этикета почти на все случаи жизни зулуса; они предусматривали, как вести себя в присутствии старших и за едой; внушали уважение к жилищам и собственности других. Таким образом, благодаря эффективной системе воспитания у зулусов систематически вырабатывалась склонность к вежливости и аккуратности, бескорыстию и самоуважению, трудолюбию, пристойности в половой жизни.

У зулусских матерей, занятых тяжелой работой, почти не оставалось времени для игр с детьми. С четырехлетнего возраста, а то и раньше, мальчики и девочки, особенно девочки, были в значительной степени предоставлены самим себе. Они бродили по краалю или поблизости от него, и никто ими не занимался. Старшие мальчики, разумеется, уходили со скотом и проводили целые дни на холмах, охотясь или собирая съедобные корни и ягоды, которые служили дополнением к их рациону. Однако, охраняя стада крупного рогатого скота и коз, маленькие пастухи всегда должны были быть начеку: сто лет назад хищные звери встречались еще достаточно часто, и это увеличивало долю ответственности каждого мальчика (в зависимости от его возраста). К достоинствам, воспитанным семьей, таким, как уважение к старшим, послушание, великодушие, соблюдение приличий, добавлялись чисто мужские добродетели: любовь к свободе, чувство долга и ответственности, доверие к товарищу, уверенность в своих силах, самообладание, умение постоять за себя.

Понемногу приходило и понимание природы, накапливались наблюдения, приобретались знания. Маленькие девочки, нянча младенцев, узнавали многое о строении человеческого тела и уходе за детьми, а работая дома и в поле рядом с матерями, овладевали в нужных пределах наукой и искусством домоводства. Мальчики знакомились в вельде с привычками насекомых, особенностями горных пород и через короткое время уже разбирались в значении ветров, туч и туманов. Они запоминали названия трав и деревьев и целебные свойства многих из них, могли описать особенности различных деревьев и форму их листьев, рассказать об анатомическом строении насекомых, птиц и зверей, населявших мир вокруг них. Так, из века в век действовала замечательная система формирования характера и передачи знаний, благодаря которой постепенно создавался народ с горделивой осанкой, благородным сердцем, утонченными манерами и глубоким знанием природы. Увы, наступление европейской цивилизации быстро развратило его, уничтожив эти качества.

Через два или три года после достижения половой зрелости, которая наступает у зулусов между четырнадцатью с половиной и девятнадцатью годами, мальчик поднимался еще на одну ступеньку по лестнице знаний, переходил, так сказать, из подготовительной школы в высшую. Вместе с другими юношами своего возраста он отправлялся в один из многочисленных военных краалей клеза (что означает: «пить молоко прямо из вымени коровы»). Здесь он пас уже не отцовские, а королевские стада. Этот обычай распространялся на всех мальчиков, ибо считалось, что он способствует нормальному физическому развитию. По-видимому, мальчикам и в самом деле шло на пользу то, что именно в этом возрасте они пили много молока.

Итак, два или три года мальчик жил в военном краале, пил молоко, пас скот и проводил время исключительно в мужском обществе, среди молодых воинов своего клана. На этом курс обучения заканчивался. Как только король приходил к выводу, что в краалях набралось достаточно юношей, из них формировали совершенно новый полк — и-буто. Для него сооружали новый крааль-казарму и придумывали новую форму одежды (обычно какое-нибудь украшение из меха, хвостов или перьев).

В зулусском военном краале жили и вели себя так, как во всех казармах всех времен и народов. Жизнерадостность, дружелюбие и esprit de corps[27], присущие натуре африканца, проявлялись здесь с особенной силой. Хотя служба была легкой и не очень обременяла воинов, обычно в военных краалях господствовала строгая дисциплина. Правда, юноши соблюдали ее сугубо добровольно: ни военных уставов, ни какого-либо надзора за ними не было. Поведение молодого воина всецело диктовалось его чувством чести. Однако воины, как правило, оправдывали доверие к ним.

В их обязанности входило только исполнение приказов короля. При этом они выступали в качестве войска, полиции и трудовой армии государства: вели бои за свой клан, совершали набеги, когда истощалась казна (казною являлись, разумеется, королевские стада), умерщвляли осужденных или даже лишь заподозренных в преступлении и именем короля конфисковывали их имущество, строили и ремонтировали королевские краали, обрабатывали поля своего властелина и изготовляли боевые щиты. За все это они не получали ни натурального, ни денежного довольствия, не слышали даже слов благодарности. Они знали, в чем состоят обязанности мужчины по отношению к государству, и исполняли свой долг без колебаний и жалоб. Если не считать того, что примерно раз в неделю закалывали несколько королевских быков, государство не проявляло никакой заботы о нуждах войска. От пятисот до двух тысяч воинов, втиснутых в одну казарму-крааль, должны были сами заботиться о себе как могли и умели. Они делились друг с другом «посылками», изредка приносимыми из дому, или же пользовались удивительным гостеприимством семей, живших по соседству, — гостеприимство — это одна из замечательных черт зулусов.

Такими вот способами каждый член клана нгуни — будь то мальчик или девочка, юноша или девушка — приучался к повиновению сначала отцу, а потом королю. Он становился не только послушным, но и дисциплинированным вплоть до самопожертвования. Каждый мужчина был готов доказать это на поле боя.

Военное искусство, которое благодаря полководческому гению Чаки достигло замечательного развития, долгое время оставалось на первобытном уровне. В редких случаях, когда недоразумения между кланами нельзя было устранить мирным путем, зулусы прибегали к оружию. В назначенный заранее день оба клана выходили на поле боя в полном составе, чтобы насладиться волнующим зрелищем. От двадцати до сорока молодых воинов — до объединения кланы были, как правило, немногочисленны — со щитами и ассегаями гордо и радостно шли на врага. Женщины и девушки оставались позади и подбадривали их криками. Выстроившись на известной дистанции от противника, каждая сторона высылала вперед храбрецов, которые вступали в поединок. Если такой удалец падал раненым, он становился добычей победителей. Те уносили его к себе и, словно какую-нибудь полонянку, возвращали, нередко еще до захода солнца, за выкуп в виде одной головы скота. Иногда кланы, заняв боевые позиции, осыпали друг друга оскорблениями, провоцируя противника на нападение. При этом они выкрикивали не вызов филистимлян «Сегодня мы посрамим полки израильские»[28], а куда более грубые слова: «Пес только скалит зубы, да рычит, а кусать боится» или «Собака только скалит зубы, как этот вот, что стоит там, да, именно там». Затем начинали метать копья, причем каждый воин бросал обратно те, что были пущены его противником. Наконец побежденные обращались в бегство, а победители кидались ловить мужчин, женщин, а также скот врага. Людей впоследствии возвращали за выкуп, скот же оставался у победившей стороны.

Глава 2

Рождение и изгнание Чаки

Чака был нежеланным ребенком. Он появился на свет только потому, что его родители, наслаждаясь в соответствии с обычаем нгуни, именуемым уку-хлобонга, потеряли контроль над собой. Этот обычай допускал несколько вариантов, но все они сводились к одному: разрядка сексуального напряжения у обеих сторон происходила так, что девушка не беременела. Дневник Генри Фрэнсиса Фина (см. «Библиографию и источники») содержит полное описание этих приемов. Беременность наступала, только когда партнеры теряли голову. Если девушка лишалась невинности и в дальнейшем рожала ребенка, мужчина должен был внести отцу девушки виру — трех коров (в царствование Чаки оба партнера наказывались смертью). Впрочем, подобные несчастья случались редко, а разработанные зулусами приемы обеспечивали обоим партнерам полный и одновременный оргазм. В противном случае виновным считался мужчина.

Итак, обычай дозволял такого рода сношения, которые назывались «развлечением в пути». Церемония «обтирания топора», заключавшаяся в том, что воин, который убил врага, имел сношение с девушкой, допускала только уку-хлобонга. Уку-хлобонга между членами одного клана не разрешалась ни при каких обстоятельствах. Это соответствовало требованиям экзогамии.

По рассказам зулусов, отец Чаки — Сензангакона, — молодой вождь клана Зулу, увидел его мать Нанди, когда она купалась в лесном пруду, и, возбужденный ее красотой, смело предложил ей развлечение в пути. Нанди немного подразнила Сензангакону, но потом согласилась. Обе стороны потеряли голову и нарушили правила, касавшиеся случайных связей. В результате месяца через три Нанди убедилась, что она беременна.

Как только это стало известно, в клан Зулу был послан гонец с официальным обвинением молодого вождя. Однако Мудли, внук Ндабы и главный старейшина клана, с негодованием отверг обвинение. «Это невозможно, — сказал он, — отправляйся домой и скажи всем, что в теле девушки просто засел И-Чака[29]». Однако через положенное время Нанди стала матерью. «Ну вот, — сообщили ее родичи клану Зулу, жившему за горами, — ваш жук (И-Чака) вышел наружу — приходите и забирайте его».

Зулу, хотя и неохотно, пришли и доставили Нанди повенчанной в хижину Сензангаконы. Ребенка же назвали У-Чака[30]. Шел 1787 год.

Несчастная Нанди стала не только матерью незаконнорожденного ребенка, но — что несравненно хуже — вступила в связь с мужчиной, состоявшим с ней в некотором родстве: мать ее Мфунда была дочерью Кондло, вождя клана Г'вабе[31], членам которого запрещалось вступать в брак с зулусами. Однако Сензангакона, будучи вождем, «не мог совершить дурного поступка», и дважды обесчещенная Нанди без всякого шума и, конечно, без свадебного торжества (такой церемонией не могло быть отмечено появление невесты, уже родившей ребенка) стала третьей женой вождя.

Любовь к Нанди была лишь временным увлечением Сензангаконы. Вскоре он охладел к третьей жене и перестал обращать на нее внимание. К счастью, Мкаби, «Великая жена»[32] главы крааля Эси-Клебени, которой была препоручена ум-лобокази (молодая жена), оказалась близкой родственницей матери Нанди. Поэтому она взяла Нанди под свою опеку и проявляла к ней особую симпатию.

Тем не менее отношения между мужем и третьей женой никогда не улучшались надолго. Примирение, приведшее к рождению сестры Чаки по имени Номц'оба, сменилось новым периодом отчужденности. Первые шесть лет жизни Чаки были омрачены горем матери, которую он обожал. Когда ему пошел седьмой год, он стал вместе с другими мальчиками пасти скот своего отца. Однажды из-за недосмотра Чаки собака загрызла овцу. Отец рассердился. Мать взяла сына под свою защиту. Тогда Сензангакона прогнал обоих из своего крааля.

После этого Чака стал пастушонком в И-Нгуга — родном краале своей матери, который находился в земле э-лангени, милях[33] в двадцати от Эси-Клебени. Старшие мальчики издевались над Чакой. Еще больше он страдал от того, что мать, которую он так любил, тяжело переживала изгнание из крааля мужа, считая это позором для себя. К тому же находились злые языки, которые и самому Чаке внушали, что их изгнание позорно. Так что годы детства, проведенные Чакой в земле э-лангени, не были счастливыми.

Зулусские дети очень любят облизывать деревянную мутовку для каши, имеющую форму весла. Задиры развлекались тем, что совали мутовку в огонь и, когда она почти уже загоралась, приказывали Чаке слизать кашу. «А ну-ка, — приговаривали они, — съешь это, чтоб мы видели, что ты и верно вождь». Или же, когда он в полдень возвращался с пастбища, они заставляли его вытягивать вперед ладошки, сложенные наподобие тарелочки, и наливали туда кипящее варево, угрожая наказанием, если он разольет пищу. Когда же Чака все-таки ронял горячую еду, они приказывали ему по-собачьи слизывать ее с земли или грозили оставить голодным. Никакие угрозы и наказания не могли заставить гордого, самолюбивого Чаку унизиться, и это только усиливало мстительность забияк.

В вельде пастушата лепили из глины маленьких быков к устраивали бои. Каждый мальчуган толкал свою марионетку рукой. Чака делал это особенно искусно, все ему завидовали, а потому жаловались на него своим родителям.

Современная психология помогает понять, какой след оставляет горькое детство на всей жизни человека. Кто знает, быть может, властолюбие, проявленное впоследствии Чакой, объясняется вечными насмешками ровесников над его торчащими ушами и необычайно коротким половым органом. Издевательства причиняли ему такую боль, что он проникся смертельной ненавистью к клану Э-Лангени и всему, что с ним связано.

Особенно запомнилось ему, как его оскорбили двое пастушат (Чаке тогда было лет одиннадцать). Они крикнули: «Посмотрите на его пенис, он похож на маленького земляного червя!»

С яростным криком Чака бросился на обидчиков, которые были значительно старше его. Он атаковал их с таким ожесточением, что избил чуть не до смерти, прежде чем остальные пастушата сумели оттащить его, хотя его враги были вооружены такими же палками, как и он.

Однако недостаток этот, особенно заметный потому, что до достижения половой зрелости все мальчики разгуливали нагишом, заставил его глубоко задуматься: для зулуса не было ничего более унизительного. В Чаке развился комплекс безнадежной неполноценности, он проникся злобой к окружающим. Возможно, это и породило в нем стремление к господству сначала над своим кланом, потом над племенем и, наконец, над обширной империей. Он стал чрезвычайно замкнутым, что отталкивало от него окружающих.

Неистовый, не терпящий подчинения нрав толкал мальчика на бунтарские поступки. Его обуревало недовольство, и оно порождало в нем желание отличиться любым способом. Победа в состязаниях должна была служить противовесом убийственной насмешке, которую Чака читал — так ему по крайней мере казалось — в глазах каждого.