Зона риска

— Не понимаю. — Роман был настолько удивлен, что даже не обиделся на грубость.

— Хорошо, в двух словах объясню. Только идемте сначала туда...

Они вошли в круг, вырванный у вечерней темноты светом фонаря.

— Посмотрите на меня, — потребовала Инна. — Посмотрите внимательно! Вы видите, какая я? Посмотрите на меня в профиль — не правда ли я похожа на тех женщин, которые увековечены на камеях? Вы сами сравнили меня с Мирей Матье. Кстати, не вы первый... Так что же вы хотите, чтобы я стала к конвейеру и восемь часов подряд завинчивала какую-нибудь гайку у бесконечного потока машин, на которых будут ездить другие? А если я хочу сама быть за рулем?

Инна стояла в освещенном круге, как на сцене. И она не торопилась уходить с нее, давая возможность всю себя рассмотреть. Когда девушка выговорилась, замолчала, Роман осторожно взял ее за руку, потянул в тень — на них оглядывались. И со стороны могло показаться, что идет бурное объяснение.

— Врежь ему, красотка, — посоветовал какой-то тип, проходивший мимо.

— Сначала я врежу вам, — угрожающе двинулся к нему Роман.

— Чеши дальше, малыш, и не спотыкайся, — доброжелательно посоветовала типу Инна. И неожиданно весело рассмеялась: — Ну, Роман, представляете, как это звучит: «Врежу вам»? Кто же употребляет в таких ситуациях «вы»?

Она вздохнула:

— Впрочем, оба мы, наверное, сейчас выглядим нелепо. Не понимаю, почему меня понесло в эти душевные дебри?

Роман уже успел заметить, как легко переходила она от раздражения к смеху, как хмурилась, как быстро меняется у нее настроение. А иногда походка у нее становилась быстрой и упругой, она как-то вся собиралась, будто готовилась к каким-то решительным действиям. Но через несколько минут снова шла ровно, без напряжения приноравливаясь к неспешным шагам своего спутника.

Если бы кто-нибудь ему сказал, что Инна забавляется, кокетничает, играет словами, он бы не поверил — кокетство представлялось чем-то совершенно иным, а здесь речь шла о вещах серьезных, о которых он и сам много думал в последнее время.

— Вот вы хотите быть за рулем, — возвратился он к прерванному разговору. — Ничего плохого в этом нет. Но достаточно ли темных глазок, пухлых губок? Может быть, есть более верные пути? Учиться, работать, добиваться успеха в жизни?

— Кто вам сказал, что это короткий путь? Должны пройти годы, прежде чем я чего-то добьюсь. Разве у ваших родителей нет таких знакомых: всю жизнь вкалывали, ворочали тяжести, к чему-то стремились, казалось им: вот еще немного надо подналечь, потом еще чуть-чуть — и будет положение, дача, машина? А годы уходили, укатывались куда-то в бездну, и когда все действительно приходило, было уже поздно: за руль машины садился сын, на дачу ездить не хотелось — ломала усталость, на работе подпирали более молодые и энергичные. Разве вы не знаете таких людей?

— Есть и такие, — согласился Роман. — Но я знаю и других, у которых есть машины и дачи, но они всегда были для них чем-то второстепенным. На первом месте у таких — дело, и они не понимают, как можно жить без дела. Машина что? Большая жестяная банка с мотором...

— Я замечала, что некрасивые девчонки себя утешают: не в красоте дело — была бы душа хорошая... Так и у вас — машины своей никогда не было, вот и считаете, что это просто жестянка...

— Далась вам эта машина, — досадливо махнул рукой Роман. — Ну, допустим, есть она у меня, что с того?

— В самом деле имеется мотор? — живо отреагировала Инна.

— «Жигули» отцовы, но я ими могу пользоваться по своему усмотрению.

— Вот как? Значит, у вас отец из этих — ну, героев труда, новаторов, рационализаторов, которые всегда в президиумах? Или из торговых деятелей?

— Из новаторов — это вы правильно. — Роману почему-то не хотелось говорить, кто у него отец. Его забавлял и раздражал этот разговор. С ребятами в ПТУ, с молодыми рабочими на заводе, среди которых у Романа было немало друзей, на такие темы как-то не приходилось говорить. Там был другой круг интересов, волновали совсем иные проблемы. Многие его товарищи были, что называется, одержимыми. Один увлекался ядерной физикой и свободно читал монографии, да такие, что не каждый студент мог осилить. Другой любил искусство и знал на память биографии всех знаменитостей, которые из фэзэушников стали народными артистами. Был парень, днем и ночью мечтавший о космосе, он всем рассказывал о том, что Юрий Алексеевич Гагарин тоже учился в ПТУ, а потом первым в мире увидел Землю из космических далей. У этого парня дома над столом висел большой портрет космонавта № 1, и он каждую весну 12 апреля мысленно докладывал Юрию Гагарину, что успел сделать за год. Были еще парни, решившие изготовить собственными силами малолитражку выше мировых стандартов. И, говорят, у них что-то получалось...

Словом, разные у Романа друзья-знакомые. Конечно, среди них попадались ребята, которые превыше всего ценили шмотки «Made in USA», жевательную резинку, всякие там сумочки-торбочки с броской надписью «Marlboro» или в этом роде. Но таких было немного, они жили какой-то своей жизнью, сразу после занятий исчезали из училища — их не интересовали ни спортивные секции, ни технические кружки. Да и парни в училище таких сторонились, смотрели на них как на больных непонятной болезнью.

Роману показалась нелепой мысль, что Инна может быть из «тех», очумевших от погони за модными тряпками, зарубежными дисками, и он с тревогой спросил:

— Неужели это и в самом деле предел желаний — собственные «Жигули»?

— Лучше «Волга»...

Инна сказала это вполне серьезно и сразу же заулыбалась, взяла Романа под руку.

— Роман, миленький, только не надо меня воспитывать. Я, конечно же, все понимаю правильно — и нравственные ценности предпочитаю всем иным. Просто у меня сегодня настроение такое — хочется поспорить. Ну не будьте же букой, улыбнитесь! Мне очень хорошо с вами, мне давно уже не было та-ак хорошо. Умеете вы улыбаться?

— Могу, — довольно угрюмо ответил Роман.

— Вот и прекрасно, очень мило с вашей стороны. И на сегодня хватит споров, мы уже почти пришли. Дальше не провожайте.

Они остановились у светофора, на перекрестке.

— Вот мы видимся уже в который раз, а вы все не разрешаете проводить до дома. Почему? — сказал грустно Роман.

— Что у вас за мода все время спрашивать «почему»? У других эта детская привычка проходит гораздо раньше.

Она подумала, что Роман может обидеться, ласково заглянула ему в глаза. У нее это очень красиво получалось: запрокидывала легко голову, чуть ближе подвигалась к своему спутнику, и тогда ее глаза были совсем рядом.

— Не надо, Роман, — попросила. — Если хотите, встретимся в воскресенье. Приезжайте на своих «Жигулях», покатаете меня. Выберемся за город, там, наверное, сейчас чудесно...

Инна протянула руку — ладошка мягкая:

— Пока...

В воскресенье он и Инна ездили за город, и было действительно чудесно. Инна не возвращалась больше теме «за рулем», а Роман не вспоминал этот странный разговор. Но и от расспросов о себе и своей семье уклонялся. Не потому, что чего-то опасался или не доверял Инне. Просто ему казалось нескромным хвастаться отцом, да и отец всегда советовал в рассказах о себе проявлять сдержанность.

— Пусть тебя принимают таким, какой ты есть, а не таким, каким хочешь казаться, — советовал профессор Жарков.

После загородной вылазки Инна разрешила все-таки подвезти ее до самого подъезда и не очень охотно дала телефон. Он записал для нее на клочке бумажки свой.

Они недолго постояли у машины. Роман видел, что девушке не по себе и она торопится уйти.

— Что с вами? — не сдержался, спросил. Странно, но его интересовало теперь в Инне все, и ему казалось, что у него появилось право на любые вопросы.

— Ничего, — не очень приветливо пробормотала Инна. И сказала совсем непонятное: — Надо что-то решать...

ИЗ ПИСЬМА ПРОФЕССОРА ЖАРКОВА

Дорогие наши Линочка и Роман! Не сердитесь, что задержался с письмом, есть на то особые причины. Мне и сейчас еще трудно собраться с мыслями, пишу вам, а вижу ваших ровесников, совсем еще мальчишек и девчонок — их сейчас будут хоронить, а пока лежат они на земле — лежат страшно недвижимые — под национальными флагами.

Я, вы знаете, не из слабонервных, многое в жизни перевидел, сам не раз смотрел смерти в глаза, но пережить такое...

Когда мы читаем в газетах, слышим по радио, что где-то далеко от нас идут бои, гибнут люди, мы, конечно, всей душой с борцами за свободу, сочувствуем им, в необходимых случаях помогаем. Но кровь льется далеко, за тридевять земель, и может, порою эти гигантские расстояния смягчают, размывают чужую беду...

Но чужой беды не бывает, даже если она и выбрала себе жертвы за тысячи километров.

Одно дело, когда читаешь о варварстве, невероятной жестокости, а над тобою хорошее, спокойное небо.

А тут вдруг мы с мамой — в эпицентре горя и мужества.

Только-только закончили оборудовать в этом тихом, почти провинциальном городке научный центр, несколько дней назад был митинг по случаю его открытия, и вы бы видели, как неистово радовались здесь тому, что у республики, сбросившей колониальные оковы, совершившей революцию, есть свой национальный научный центр! Были страстные, исполненные веры в будущее речи, до глубокой ночи веселились, плясали, пели песни о революции и счастье.

Потом — на следующий вечер — из соседней страны, до ее границ рукой подать, прилетели вертолеты с десантниками. Страна эта мнит себя оплотом цивилизации, бастионом демократии... Нас, специалистов, успели вывезти, а наши ученики взялись за оружие.

Трудно даже представить, что здесь творилось, на городок накинулась банда убийц, и они не пощадили никого. С воздуха из тяжелых пулеметов подавили очаги сопротивления — умеют они это делать, нелюди, специально натасканные на убийство.

Городок этот считался тыловым, его прикрывал, только силы самообороны — мальчишки, девушки с автоматами из отряда национальной милиции. Было еще оружие у некоторых раненых в госпитале.

Эти, из «оплота цивилизации», с вертолетов покрошили все, что двигалось, шевелилось, пыталось укрыться. И сразу же высадили десант... Рассказать, что здесь произошло, я не могу — просто не хватает слов, чтобы передать то, как земля становится адом.

У меня был ученик, подающий большие надежды, из него мог бы вырасти большой ученый. Этот мальчик уцелел при обстреле с воздуха и отбивал атаку головорезов-десантников. Они схватили его тяжелораненым и на глазах у матери отрубили голову, а потом пинали ее, как футбольный мяч... Для меня мир, кажется, сместился — неужели он движется по иным, неподвластным человеческой совести законам?

Мальчик был даже младше Романа — здесь, в огне жестокой борьбы, границы возраста стираются. И на долю тех, кому пятнадцать-семнадцать лет, выпадают испытания наравне со взрослыми. Мне почему-то здесь вспомнилась нелепая дискуссия, до которых такие охотники вы, молодые, — когда человека можно считать взрослым...

Из многочисленного населения городка уцелели только те, кто успел спрятаться, кого не добили, приняв за мертвых.

Бандитов вышибли из городка, и вот пепелища, подбирают убитых, пытаются как-то снова организовать жизнь. Мама занимается ранеными, к сожалению, у нее много работы. Она держится молодцом, хотя, сами понимаете, что творится у нее на сердце.

А мы снова начнем организовывать научный центр. Выделяются необходимые средства на восстановление, революции нужны свои ученые...

НА СТОМЕТРОВКЕ ВСЕ СЛУЧАЕТСЯ...

У Романа было хорошее настроение. Выпадают среди множества вот такие приятные деньки, когда все ладится, идет, как говорят ребята, путем. До окончания училища оставалось совсем немного: производственная практика, потом экзамены. Учитывая хорошую подготовку Романа, его направили в бригаду, и он работал вполне самостоятельно, заменяя ушедшего в отпуск слесаря. Бригадир был доволен и однажды даже пошутил: «Не скажешь, что профессорский сынок». Как в бригаде узнали, что он сын профессора Жаркова, известного ученого-геолога, оставалось загадкой. Но вначале над этим подшучивали, и Роман становился на дыбы, азартно доказывал, что в его решении поработать на заводе нет ничего странного, наоборот, для нормального человека завод становится замечательной жизненной школой, В его словах было много наивного, восторженного, но такое отношение «профессорского сынка» к заводскому труду товарищам по бригаде нравилось, и они скоро стали относиться к нему как к равному, не выделяя его среди других молодых рабочих.

В этот хороший день бригаде, завоевавшей призовое место в соревновании, вручили переходящее знамя. Парни делали вид, что так и должно быть, но их распирало от гордости. Бригаду сфотографировали под знаменем.

Что же еще было в тот день? Да ничего особенного, работалось хорошо. И одна штучка получилась, над нею Роман бился давно, все не мог приноровиться. Требовалось найти оптимальный вариант обработки сложной детали. Роман вертел и так и этак, разработал чертежи, показал бригадиру, мастеру. Те разрешили — попробуй, хотя сталь этой марки — дефицит. Попробовал — запорол деталь. Его не отругали, отправили в КБ, там подправили, проконсультировали. На новую пробу пришел оттуда инженер, маячил за спиной, подсказывал и, кажется, волновался больше Романа. Потому что удача сулила немалую выгоду.

Роман не нервничал, такой у него характер: в нужные минуты на него накатывало, не находило, а именно накатывало спокойствие. Так было, например, когда решался вопрос об учебе в ПТУ — все волновались, что-то прикидывали, взвешивали, один он оставался спокойным, каким-то равнодушным, мама даже сказала: «Нельзя быть таким каменным, когда решается твоя судьба». Отец, правда, поправил ее: «Он не каменный, он уверенный. Правда, Роман?»

Прошло не так уж много времени, а жизнь подтвердила, что решил он тогда правильно. Профессор Стариков как-то спросил, что нового в профессионально-технических кругах и какие мысли там главенствуют? Ирония ясно слышалась в вопросе профессора, но Роман не обратил на нее внимания, стал рассказывать о ребятах из бригады. Профессор слушал, слушал, а потом изрек что-то по поводу раннего взросления современного юношества. Они тогда еще заспорили по поводу характера труда на современном производстве. Профессор был убежден, что при нынешнем уровне технологии достаточно уметь выполнять две-три операции, не больше. Роман доказывал обратное: чем сложнее техника — тем образованнее должен быть рабочий.

Спорили они долго и не очень мирно: профессор оперировал теоретическими выкладками, Роман больше упирал на практику, примеры со своего завода. Отец в спор не вмешивался, слушал как-то улыбчиво, но видно было, что он на стороне Романа. И когда Роман выдохся, ему не хватало аргументов, Жарков-старший пришел на помощь сыну.

— В одном старом-старом фильме есть такие кадры: по полю движутся тракторы без трактористов, пашут, значит, самостоятельно землю, а за десяток километров в чудаковатом полупрозрачном сооружении-башне сидит инженер и с помощью кнопок управляет своей чудо-техникой. Благостно так все это было изображено и, кому-то казалось, в ногу со временем, со взглядом в завтрашний день. Прошло уже два-три десятилетия с тех пор. Действительно, тракторы стали другими — более мощными, сложными. Чтобы работать на них, требуется или вскоре потребуется инженерная подготовка. А чудо-башен с кнопками пока нет и в помине...

— На что намекаешь? — поинтересовался профессор Стариков.

— На то, что только умный, грамотный человек может изобрести и подчинить себе сложную машину. А «кнопочная жизнь», извини, — это из области примитивной фантастики,.

Роману часто вспоминался этот спор. Они с ребятами в училище, в бригаде тоже любили подискуссировать на тему «человек — техника». Но здесь, когда техника была, что называется, вокруг человека, споры приобретали иное направление: появились станки, у которых без высшего специального образования и делать было нечего.

Об одном из таких станков Роман попытался рассказать профессору Старикову, но тот не очень понял, он все-таки не был силен в технологии производства автомобилей.

Неожиданно в разговор вмешалась «дама Н.», Нелли Николаевна.

— Вы представляете, недавно знакомую одних моих знакомых ограбили в подъезде собственного дома! Сняли дубленку и шапку из голубого песца. И кто, вы думаете, — три пэтэушника, у них там рядом училище...

— Ну уж... — даже профессор Стариков усомнился.

— Грабителей поймали? — спросил Роман.

— Нет, конечно. — «Дама Н.» бесконечно уныло покачала головой.

— Тогда откуда известно, что это пэтэушники, как вы говорите?

— Кто же еще? Ведь там рядом их училище, разве не ясно?

Таким скрипучим голосом Нелли Николаевна начинала говорить тогда, когда подозревала, что ее не понимают.

Разубеждать «даму Н.» было напрасным занятием. Она обладала магической верой в то, что ей говорили знакомые и знакомые знакомых, знала все происшествия в городе и по каждому из них могла высказать твердое мнение.

Роману стало очень обидно за ребят, которых Нелли Николаевна объединяла одним этим иронически звучащим — пэтэушники. Он, конечно, понимал, что все это идет от обывательских представлений. Вот пришли бы к ним на занятия, в мастерские, на завод, наконец! Посмотрели бы на ребят, как они с техникой управляются, каким уважением пользуются у рабочего класса!

А с деталью получилось все на «отлично». Роман получил даже первое в своей жизни свидетельство о рационализаторском предложении. «Давай заходи к нам, — пригласил инженер из КБ, — у тебя серое вещество отличного качества». И для ясности стукнул себя легонько по лбу.

Роману похвала была приятной. Тем более что ребята из бригады слышали слова инженера. Они тоже поздравили.

Словом, причин для хорошего настроения было много. Роман сразу же после смены приехал домой. Лины не было, она в последнее время стала пропадать по вечерам, и Романа это беспокоило. Он недолго почитал, потом решил чуть убраться в квартире.

У отца было два увлечения: книги и камни. Начиная со студенческих лет он собирал книги. Его не интересовали все книги подряд — для этого есть библиотеки, не раз говаривал он. Иван Петрович составил свое собрание из первых, прижизненных изданий знаменитых русских писателей. У него была, например, скромно оформленная книга, на титульном листе которой строгим шрифтом отпечатано:

«Анна Каренина,

Роман

Графа

Л. Н. Толстого

в восьми частях,

Том первый. Издание второе».

Внизу листа меленько название типографии и год — 1878-й. Еще у него был

«Петербургский

Сборник,

Изданный

Н. Некрасовым.

Некоторые статьи иллюстрированы».

В этом сборнике, изданном в 1846 году «в типографии Эдуарда Праца», печатались Белинский, Достоевский, Майков, Панаев, Сологуб и сам Николай Алексеевич.

У Ивана Петровича имелись номера «Русского вестника» за 1868 год, в которых печатались главы из романа Ф. Достоевского «Идиот», экземпляр первого издания «Фрегата «Паллада» И. А. Гончарова и множество других редчайших книг — собрание многих лет, гордость профессора Жаркова.

Переставляя книги, Роман бережно притрагивался к пережившим эпохи страницам и вспоминал, с какой просветленностью отец любовался своими сокровищами и как охотно разрешал он изучать редкие издания книголюбам и литературоведам, наслышанным о собрании Ивана Петровича. Книги попадали к нему разными путями — покупал их во время своих странствий по стране, совершал разорительные для семьи «набеги» на букинистические магазины, менялся с такими же одержимыми, как и сам.

Год за годом Иван Петрович пополнял свою коллекцию, добавляя к ней по томику, по книжке. Он любил рассказывать сыну историю появления в семье той или другой книги, иногда записывал все связанное со своим книгоискательством.

Известный литературовед, проработавший в кабинете отца больше месяца — день за днем, — к большому, кстати, удовольствию Ивана Петровича, сказал как-то за вечерним чаем профессору:

— Вы знаете, дорогой Иван Петрович, если бы меня попросили оценить ваше собрание, я затруднился бы это сделать — ему нет цены.

Иван Петрович согласился, что его сокровищам цены действительно нет — духовная пища не поддается оценке, переоценке и другим подобным операциям. И даже когда семья попадала в полосу материальных затруднений — а такое случалось, — ни у кого и мысли не возникало выйти из них за счет бережно хранимых книг.

Жарков-старший считал книгу высшим творением человеческого разума и ставил ее впереди радио, телевизора и других более поздних достижений цивилизации. Будет время, говорил он, и телевизор сменит еще какая-нибудь впечатляющая штучка, что-нибудь вроде экранов на площадях или проекции изображения на небесное полотно, а книгу не заменит ничто и никогда. Микрофильмы уже сейчас более удобны, осторожно напоминал Роман и начинал рассуждать о новейших способах сбора, хранения и передачи информации с помощью ЭВМ. Профессора Жаркова такие аргументы выводили из себя:

— Вам, воспитанным на рубеже двух главных веков мировой истории — двадцатого и двадцать первого, — наверное, не дано понять, что книга предназначена не только для практических целей, она призвана возвышать человека над природой. Конечно, будут изобретены рациональные способы хранения информации. Конечно, они будут более удобными. Но представь себе: ученые добились абсолютного сходства искусственного цветка с настоящим, а люди все равно бегают в поле полюбоваться васильками. Представляешь?

В этом Роман соглашался с отцом.

Еще у Жаркова-старшего была удивительная коллекция самоцветов — он собрал ее в геологических экспедициях. В изготовленных по специальному заказу коробках из темного дерева в уютных гнездышках-сотах покоились аметисты, кунциты, сапфир, кианит, циркон, звездчатый сапфир, аквамарин, изумруд, дематоид, турмалин, янтарь, топаз, берилл, гранат, рубин, десятки других камней.

Если книги были для Ивана Петровича воплощением мудрости, то в камнях он видел идеал красоты. Имелись у него и уникальные творения безвестных уже мастеров — резчиков по камню. К XVIII веку знатоки относили женское украшение: ажурный круг из молочного нефрита со знаком долголетия в центре. Еще более серьезный возраст у геммы из темно-синего лазурита в золотой ажурной оправе. По краям гемма расцвечена белой, желтой и голубой эмалью с вкрапленными в нее рубинами.