Сироты квартала Бельвилль

— В лицей торопишься, Рири?

— Угу… — Он листает на ходу какой-то дрянной журнальчик.

— Загляни ко мне вечерком, Рири, поболтаем. А может, сходим во «Флор», на левый берег.

Рири оживляется. Сейчас я ему интересен.

— Во «Флор» — это здорово! Только… сегодня не смогу, дядя Андре.

— А что у тебя сегодня? Свидание? — Я подшучиваю.

— Ага. В самую точку попали, дядюшка. Роковое, решительное свидание! — И Рири убегает со своим лицейским портфельчиком, красивый, кудрявый и таинственный.

Ну что тут скажешь? Все-таки постараюсь его залучить, расшевелить, если удастся. А потом, если опять-таки что-то пойму, напишу Жюльенам, что́ представляет собой их внук — Вожак из здешней «стаи».

* * *

— Андре, привет! — Это уже старик Ассак.

Он знал моего отца, он тоже строительный рабочий; и я еще помню едкий запах столярного клея, который всегда ощущал, когда сидел на его жестких коленях. У него тоже домик на улице Кримэ, но Париж коммерческий, Париж богачей наступает на нас, строит роскошные новомодные дома, где есть и кондиционированный воздух, и подземные гаражи, и боюсь, Ассаку не удержаться, если такой вот концерн заставит его взять отступное и бросить свой домик в добычу бульдозерам.

— Как жизнь, молодой человек?

Ассак всегда зовет меня «молодой человек» или еще чище — «мой малыш».

— Узнаю́, узнаю пиджак Гюстава, — говорит он одобрительно. — Вон те пятна мы с ним вместе насажали.

И мне становится совсем уютно в отцовском пиджаке.

— Здравствуйте, мсье Клеман.

Робкий поклон. Черная блестящая прядь почти закрывает темные, тоже робкие глаза. Моя молодая соседка, мадам Назер, всегда очень приветлива со мной. Как-то я помог ей в одном деле: она захотела взять к себе осиротевшую девочку. Инспектор по сиротским делам Дени, тоже мой приятель по Сопротивлению, ни за что не хотел отдавать ей девочку, бормотал что-то о «не тех обстоятельствах». А я почему-то сразу поверил, что у этой маленькой женщины сироте будет хорошо. Помогли мои редакционные бумаги и обстоятельный разговор с инспектором… О «не тех обстоятельствах» давно проболталась мне Тереза, которая дружит с Желтой Козой — консьержкой дома, где живет Сими Назер. Оказалось, муж Сими что-то натворил и попал за решетку. Она ждет его страстно, работает целыми днями в парикмахерской моей приятельницы Мишлин и, видно с тоски, взяла к себе девочку.

А вот и сама рыженькая сиротка — еще тощенькая, бледная, но уже в хорошеньком платьице, видимо, купленном Сими. Взгляд любопытной зверюшки замечает все, в том числе и мой пиджак. Кажется, разглядела все пятна.

— Клоди, скажи мсье Клеману «доброе утро», — говорит Сими и сияет глазами. — Не правда ли, мсье, девочка выросла и поздоровела с тех пор… с того то есть дня… — Она путается и неловко умолкает.

— Доброе утро, мсье.

— Она у вас очень хорошо выглядит, мадам. — Это говорю я. Очень веско.

И обе маленькие фигурки весело, почти вприпрыжку, продолжают свой путь.

За стойкой у Люссо я пью свою чашку черного кофе без сахара, выкуриваю сигарету и киваю всем завсегдатаям. Тут булочник Соваж, столяр Котон, страховой агент Дюреж, скорняк Бермант, торговец цветами Сирил Оран — все это мои давние соседи и друзья детства. Они все одеты так, как привыкли ходить у себя дома — в подтяжках поверх рубашек, в рабочих спецовках, в парусиновых штанах и куртках на «молнии». Словом, пиджак моего отца, заляпанный красками всех цветов, ничуть не смущен. Он — в своей компании.

4. У «Хилтона»

— А ты, оказывается, настоящая ловкачка, — небрежно бросил Ги.

Клоди потупилась: неизвестно и непонятно, одобрение это или осуждение? Во всяком случае, разглядеть это в пронзительных глазах Ги было невозможно.

Да, знакомство наконец состоялось. Оно состоялось в первый же полдень освобождения Ги. И не где-нибудь, а в шикарнейшем ресторане отеля «Хилтон», куда захотел поехать Ги и куда всех их привез на своей машине Жюль — первый друг Ги. Сими отчаянно волновалась:

— Ну послушай, Ги, ну давайте выберем что-нибудь поскромнее… У нас, наверное, даже не хватит денег, чтобы расплатиться по счету… Ведь это, ты знаешь, чуть не самый роскошный ресторан Парижа. Смотри, какие здесь сидят господа и дамы, какие штуки висят на стенах. Смотри-смотри, какие гарсоны — совсем как в «вестернах»!

Гарсоны и в самом деле были одеты ковбоями — в кожаных брюках с широкими поясами, на которых болтались кобуры пистолетов, и в замшевых безрукавках поверх цветных рубах. По стенам висели в живописном беспорядке лассо, рога животных, седла и уздечки.

Один из «ковбоев» как раз окидывал компанию таким оценивающим и хмурым взглядом, что даже Клоди стало не по себе. Один только Ги чувствовал себя вполне непринужденно. Он потрепал Сими по худенькой шейке:

— Не трусь, цыпленок. Теперь я с тобой и тебе обеспечена королевская жизнь. Никаких забот, одни радости. И наплевать нам на этих расфуфыренных типов. А «ковбой» будет не хуже, чем им, служить нам за наши франки.

Он повернулся к Жюлю — пузатому крепышу с такой шевелюрой, что голова его сразу напомнила Клоди вытиралку для перьев:

— Надеюсь, Жюль, ты раздобыл к нашей встрече достаточно монет? Не оставишь же ты своего лучшего друга без праздничного обеда?

Жюль сделал широкий жест:

— Все, что тебе угодно, Ги. Можешь сегодня пировать… А завтра… завтра, что подкинет господь бог.

И он захохотал, ощеря крупные желтые зубы.

— Ну и отлично.

Ги направился к уютному столу в глубине мягко освещенного зала, и «ковбой» тотчас же подскочил и отодвинул для них обитые светлой кожей стулья. В то время как остальные рассаживались, Ги уже погрузился в изучение меню.

— Черт возьми, покуда мы там хлебали тюремную баланду, вы здесь, на воле, недурно питались, — объявил он довольно громко. — До чего мне опротивела тамошняя жратва! Ну, сегодня и попирую же я! У них тут в меню разные штучки из их американского Среднего Запада, но я предпочитаю нашу, французскую кухню, а на закуску русскую икру и жареную макрель. А потом — омар в яичном соусе, петух в красном вине, мороженое…

— Ты что же, один собираешься все это заглотать? — вмешался со своей всегдашней смешливой миной Жюль. — А про нас ты забыл? Мы тоже люди и тоже хотим есть, хотя бы в честь сегодняшнего дня!

— Можете выбирать, я разрешаю, — великодушно позволил Ги.

Пока он и Жюль заказывали немного удивленному «ковбою» чудовищное количество разных блюд, Клоди могла свободно рассматривать того, от которого, она это чувствовала, будет отныне зависеть ее жизнь.

Ги с первой же минуты поразил девочку своей великолепной и небрежной самоуверенностью, мягкой звериной походкой молодого леопарда, непринужденной элегантностью, с которой он носил даже потрепанные вещи, а главное — главное, почти не скрываемым убеждением, что все в мире — все удовольствия, все радости жизни существуют только для него одного. И глаза его, какие-то веселые, залихватски-беспощадные, тоже поразили Клоди.

«У, какие глаза! Наверное, он никому ничего не прощает?» — так она подумала, но подумала бегло, не в силах остановиться на этой мысли — ей было не по себе от этих глаз с первой же минуты знакомства. Что-то смутное и тяжелое чудилось девочке впереди. Одно она знала твердо: прежней ее легкой жизни с Сими пришел конец.

Ги, видимо, отлично ладил с Жюлем: перекидывался с ним какими-то им одним понятными словечками и намеками, хохотал над «шляпой» Жюлем, который где-то что-то пропустил, — словом, веселился вовсю.

Зато Сими была молчалива, и Клоди едва узнавала ее: вдруг Сими стерлась, будто совершенно растворилась, затихла. Если и говорила, то совсем иным, раболепным тоном и на Ги смотрела тоже раболепно и восторженно. Но все-таки почему, почему Ги, едва увидев Клоди, назвал ее «ловкачкой»?

Догадка вдруг обожгла девочку, и она залилась до самой шеи горячей краской: значит, Сими не выдержала, написала или успела рассказать мужу историю со старухой Миро и этим злосчастным куском золотого кружева! Ах, Сими, Сими, чего стоят твои обещания! Ну конечно, пожалуйста: едва встретив негодующий взгляд Клоди, молодая женщина виновато заморгала, залепетала чуть слышно:

— Ты понимаешь, Ги сейчас же заметил и мое новое платье и золотое кружево. И я не могла, понимаешь, не могла ни солгать, ни промолчать…

— Еще бы ты солгала твоему повелителю! — захохотал Ги. Он покончил с половиной омара и по этому случаю находился в великолепном настроении. — Еще ни одна женщина не осмеливалась меня обмануть, Жюль… — Он наклонился к захмелевшему Жюлю. — Эх, Жюль, мне прямо не терпится с тобой кое о чем потолковать. И завертим же мы с тобой теперь дела!.. Ух!

— Я бы на твоем месте переждал, — сказал, ковыряя в зубах зубочисткой, Жюль. — Флики наверняка положили на тебя глазок. Будут некоторое время приглядываться, что ты и где ты… Я бы переждал…

— Ерунда! — Ги сделал широкий жест. — Не страшны мне теперь никакие флики. Эти коровы не видят дальше собственного носа. И я кое-что придумал, Жюль. Жена Ги Назера должна купаться в золоте! Не так ли, Сими? Ну, малютка, взгляни на меня!

Сими пугливо отстранилась от него.

— А твоя воспитанница — хват-девчонка, — продолжал Ги. — Подает большие надежды. Ты только посмотри, Жюль, на ее глазенки! Ух, да она меня сейчас сожрет!

— Н-да, мадемуазель с будущим, — согласился Жюль. — И глазки такие… с огоньком.

— Да что вы такое говорите? Что ты болтаешь, Ги? — заволновалась Сими, то бледнея, то краснея. — Какое будущее? Клоди очень добрая, хорошая девочка. Она моя маленькая сестренка, Ги, и не надо ее обижать.

Сими чуть не плакала, и Клоди остро презирала ее за это. Больше всего на свете девочке хотелось в эту минуту выбежать из-за стола, бросить этот невыносимый обед, удрать из «Хилтона».

— Да что ты, глупышка, я же только пошутил! — Ги явно не хотел ссориться с женой. — Я пошутил, Диди, — обратился он к девочке. — Давай сюда твою лапу, и будем друзьями. Ну, Диди, я жду.

Он протянул через стол свою мягкую большую руку, и Клоди на мгновение показалось, что ее руку навсегда захватил в свою страшную лапу леопард и что ей уже ни за что не вырваться.

5. Вожак и его «стая»

Было очень тепло даже для парижского октября, и все они ходили еще совсем по-летнему — в пестрых рубашках и джинсах, перетянутых широкими кожаными ремнями с металлическими бляхами. Мода пришла не то из Мексики, не то с американского Среднего Запада, во всяком случае, все они чувствовали себя немного ковбоями или странствующими искателями приключений. Впрочем, сегодня ни о каких приключениях не могло быть и речи. Ни тебе Больших бульваров, ни тебе левого берега… Когда вывернули карманы, оказалось что-то около семи франков на пятерых. Даже у самого богатого из них — Филиппа Берманта, сына скорняка, — набралось только несколько сантимов.

— Отец сказал — ни сантима, покуда я не сдам историю, — уныло, в виде извинения, произнес Филипп. — Ему нажаловался наш историк, когда они встретились у Люссо. Сказал, что я лодырничаю.

— А может, он прав, твой историк? — поддел Филиппа Вожак, насмешливой и небрежной манерой подчеркивая свои слова. — Я, например, никогда еще не видел тебя за делом.

— А как же твои поручения… — начал было Филипп, но Вожак чуть сдвинул брови, и Филипп мгновенно смолк.

На первый взгляд в Вожаке не было ничего особо примечательного: обыкновенный, высокий, длинноволосый, как все они, мальчик, только еще приближающийся к юности. Но остальные четверо, как бы по молчаливому уговору, раз и навсегда признали его превосходство, и, если вглядеться в Вожака пристальней, в чертах его бледноватого лица, с длинными внимательными глазами, в разрезе большого рта, во всех повадках уже угадывалась сильная, волевая, поглощенная чем-то глубоко своим натура.

— Ну, что будем делать, ребята? — с надеждой посмотрел на Вожака Саид. Старший сын Хабиба был мальчик с нежными глазами лани и маленькой гладкой головкой.

— Командуй, Рири!

Саид был помощником слесаря в большом ситроеновском гараже на улице Арман Карель и отдавал весь заработок своей многочисленной семье. Кажется, у Саида было шестнадцать братьев и сестер, но даже он сам никогда не смог бы сказать, кого из них как зовут.

В этот вечер «стая» понимала, что ей решительно некуда себя девать. Все курили «Голуаз», сгрудившись у матового фонаря на площади Фэт. Здесь было почти пустынно и только у входа в метро маячили одинокие фигуры. «Стая» рассеянно следила за дымками сигарет, которые вились жемчужно-сиреневыми туманчиками, а потом распускались в вечернем воздухе, точно акварельная краска в воде. Снизу, из центра, прибоем то приливал, то откатывался мощный гул огромного города и подымалось, лилось, грудилось красноперое, изменчивое, мигающее, великолепное зарево парижских огней. Эйфелева башня, этот маяк, и сюда посылал сноп своих огней.

А здесь, в Бельвилле, было темновато, и только из бистро и баров на тротуары ложились оранжевые квадраты света.

Было переговорено уже, кажется, обо всем. Об автомобильных гонках в Ле Мансе и о катастрофах на «национальных». О чемпионе гонок Бельттуазе в его привычке обтираться каждый вечер льдом. «Я тоже это делаю», — с гордостью вставил конопатый Ксавье, и остальные немедленно подняли его на смех: Ксавье был на редкость неспортивен и хил. Еще поговорили о новой девчонке из лицея, Данон, которая недавно поселилась в только что отстроенном доме на улице Карель. Видно, воображает себя Бэ-Бэ — Брижит Бардо, по крайней мере, а сама, по всему видать, глупа как пробка, и ноги кривые. С этим согласилась вся «стая». Еще поговорили о скачках в Лоншане, о новом турбопоезде, о фильме Лелюша «Первый взгляд» и о том, какие сигареты легче — «Голуаз» или «Бельфаст». В конце концов Вожак досадливо швырнул недокуренную сигарету:

— Идемте хоть в бистро папаши Асламазяна, на оранжад нам хватит.

«Стая» послушно поплелась за своим предводителем и тут же осела за крохотным столиком на углу площади.

Заведение папаши Асламазяна славилось фаршированными баклажанами, тефтелями по-армянски и другими такими же проперченными, экзотическими, обжигающими язык и нёбо, недорогими блюдами, которые очень нравились мальчикам из «стаи». Старый густобровый Асламазян добродушно принимал у себя эту зеленую компанию и иногда даже приносил показать фото своей родной Армении, где недавно побывал, — это был уже высший признак его расположения.

Однако сегодня вечером ни оранжад, ни фото не могли занять «стаю».

Вожак рассеянно поглядывал на завсегдатаев Асламазяна — мелких служащих, шоферов, страховых агентов — словом, на бельвилльских обитателей, которых обслуживала массивная дочь Асламазяна — Диана. Диана, проходя, улыбалась юношам, а один раз мимоходом ухитрилась что-то сказать быстрым шепотом Рири — очевидно, у них были какие-то общие дела и он пользовался ее особой симпатией.

— Смотрите-ка, наш Вожак совсем вскружил голову здешней толстухе! — насмешливо заметил самый старший в «стае» — белесый, с нездоровым мучнистым лицом Дени Карко. Дени служил гарсоном в кафе на бульваре Пуассоньер, носил на безымянном пальце перстень с огромным камнем и мнил себя важной персоной. Он с трудом мирился с предводительством Рири и пользовался каждым случаем, чтоб его поддеть. — Берегись, Вожак, она, по-моему, лет на пятнадцать старше тебя.

Филипп не выдержал:

— Что ему Диана, если почти каждая третья девчонка у нас в квартале чуть не молится на Вожака! Еще бы: одну он защитил от хулигана, другую устроил на работу, за третью хлопотал перед патроном. Да вот еще несколько дней назад, когда эта рыжая девчонка, которую взяла к себе Сими, удрала от старухи Миро, Вожак чуть не два часа объяснялся с этой старой ведьмой…

— Знаем, знаем, сейчас опять будет трёп о добрых делах! — с досадой прервал его Дени. — Слышали уже.

Но у Филиппа наготове было самое горячее.

— А о Жаклин Мерак слышал? — невинно спросил он. — Конечно, если это имя тебе что-нибудь говорит.

— Как? — растерялся Дени. — Рири, ты что, знаком с ней, с этой знаменитой певицей из «Олимпии»? Вранье! Никогда в жизни не поверю.

Филипп с надеждой взглянул на Рири.

— Вожак, ну пожалуйста, я тебя очень прошу, расскажи о Жаклин, ведь наши ничегошеньки не знают.

«Стая» теснее сгрудилась возле столика. Молочный свет ближнего фонаря падал на лица мальчиков, делая их таинственнее и тоньше. Все ждали. Однако Вожак молча долго раскуривал сигарету и не торопился. Наконец он сказал вовсе не то, чего от него ждали:

— Может, когда-нибудь я и расскажу эту историю, но не сейчас. А теперь, ребята, давайте наметим, что мы должны сделать за субботу и воскресенье…

— Значит, влюбился? — спросил завистливо Дени.

Рири посмотрел на него с жалостью, как на безнадежно больного. Вздохнул:

— Остолоп! У тебя только одно на уме. — Он обратился к остальным трем: — Но хоть вы-то понимаете, что можно дружить и помогать человеку и жалеть его просто так, безо всяких этих влюбленностей?

— Понимаем, — уныло, но без убежденности, ответил за товарищей Саид, сын Хабиба.

6. Записки Старого Старожила

Сегодня Надя Вольпа прокричала мне из своего садика:

— Зайди вечерком на огонек, Андре! Ты давно у меня не был, мальчик.

Вечером я буду сидеть с ней рядом за столом и резать узорчатыми ножницами образцы тканей для ее мастерской. С тех пор как я помню себя, я помогал ей вырезать зубчики на этих образцах.

У Нади кокетливый модерновый домик с лестничками, балкончиками и переходами с этажа на этаж, и рядом с моим кирпичным старичком он выглядит вполне современным. К тому же у Нади в крохотном садике есть и герани и розы, а в моем — две одичавшие сливы, посаженные еще моей матерью.

Я помню Надю черноволосой и молодой, а сейчас ее величавое старческое лицо точно обернуто в пышную вату, но у нее те же быстрые движения, та же рассудительность и чувство собственного достоинства во всем, что она делает и говорит. Надя родилась в русском городе Ковно, в семье бедного еврейского портного. Вся семья бежала во Францию еще в те давние времена, когда в царской России свирепствовали еврейские погромы.

Отец Нади открыл в Париже крохотную швейную мастерскую. В ней работала вся семья. Постепенно мастерская росла, становилась известной, начала работать на лучшие дома моделей Парижа. Надя Вольпа всю жизнь была горда тем, что многие платья для кинозвезд и знаменитейших женщин шили ее руки.

Россия отнеслась к семье Вольпа как к пасынкам, но они продолжали любить свою родину, все вспоминали о ней, пели русские песни, с трудом привыкали к французскому языку и привезли с собой очень много русских книг. Эти книги! Как хорошо я помню надорванный корешок «Отцов и детей», отогнутые бумажные переплеты Чехова, пестренькую темную обложку «Подростка». Эти книги — как видно — были много и с любовью читаны и перечитаны. Мальчишкой я был до страсти любопытен и тоже до страсти любил читать. Я спросил Надю — подругу моей матери:

— Это интересные книги?