Даниил Андреев
Железная мистерия
Драматическая поэма
От автора
«Железная мистерия»{1} предполагает читателя, уже знакомого с книгою «Русские боги». Мистерия связана с нею общностью темы, центральные образы первой книги — демиург Яросвет, Навна, демон великодержавной государственности уицраор Жругр — остаются главенствующими и во второй.
Для читателя, незнакомого с первой книгой, некоторые подробности Мистерии могут показаться непонятными, особенно в начале чтения.
Действие разворачивается в многослойном пространстве. Из этих слоев, расположенных горизонтально, особенное значение имеют три.
Средний слой — арена событий условно-исторического плана. Это — картина большого города на морском берегу. Центром его служит Цитадель; справа от нее — пятиглавый собор, слева — дворец Августейшего. Вокруг этого архитектурного ансамбля кварталы богатых домов с колоннами, обширные районы многоэтажных громад и лачуг, фабричные предместья. В отдельных случаях становятся видными как бы крупным планом площади, гавани, монументы, залы общественных зданий, рынки, подземелья, заводские цеха. Открытый к морю, город оцеплен со стороны материка полукружьем стен с несколькими воротами. Далее простирается равнина, в свою очередь, окаймленная скалистым хребтом. Один из концов этой горной дуги обрывается крутым мысом в море невдалеке от города. По мере хода действия пейзаж этот претерпевает значительные изменения.
Под этим слоем на больших глубинах расположен Нижний слой Мистерии; это — подобие некоторых миров инфрафизики, связанных со Средним историческим слоем общностью протекающих там процессов. Нижний слой становится видимым лишь минутами, когда перебегающие световые вспышки пронизывают его частично или насквозь, а Средний слой охватывается полутьмою. В остальное время оттуда доносятся лишь шумы и голоса. Человеческого обличая существа Нижнего слоя не имеют; однако у некоторых из них, мельчайших, можно заметить отдаленное сходство с человеческою формой.
Третий слой. Вышний, остается невидимым, за исключением редких мгновений. Но голоса оттуда доносятся также: вначале — очень редко, потом — чаще.
Вступление
Я не знаю, какой воскуривать Тебе ладан И какие Тебе присваивать имена. Только сердцем благоговеющим Ты угадан, Только встреча с Твоим сиянием предрешена. Твои тихие, расколдовывающие силы Отмыкают с неукоснительностью часов Слух мой, замкнутый от колыбели и до могилы, Зренье, запертое от рождения на засов. Совлекаемая невидимыми перстами, Все прозрачнее истончающаяся ткань, И мерцает за ней — не солнце еще, не пламя, Но восходу его предшествующая рань. Поднимаешься предварениями до храмов На вершинах многонародных метакультур, Ловишь эхо перводыхания Парабрамы{2} В столкновении мирозданий и брамфатур. И я чувствую в потрясающие мгновенья, Что за гранью и галактической, и земной, Ты нас примешь, как сопричастников вдохновенья Для сотворчества и сорадования с Тобой. И, разгадывая вечнодвижущиеся знаки На скрижалях метаистории и судьбы, Различаю и в мимолетном, как в Зодиаке, Те же ходы миропронизывающей борьбы. Дух замедливает у пламенного порога: Он прислушивается, он вглядывается в грозу, В обнаруживаемый замысл Противобога, В цитадели его владычества — там, внизу; Он возносит свою надежду и упованья К ослепительнейшим соборам Святой Руси, Что в годину непредставимого ликованья Отразятся на земле, как на небеси. Катастрофам и планетарным преображеньям — Первообразам, приоткрывшимся вдалеке — Я зеркальности обрету ли без искаженья В этих строфах на человеческом языке? Опрокинутся общепризнанные каноны, Громоздившиеся веками, как пантеон; В стих низринутся — полнозвучны и многозвонны — Первенствующие спондей и гиперпеон. И, не зная ни успокоенья, ни постоянства, Странной лексики обращающаяся праща Разбросает добросозвучья и диссонансы, Непреклонною диалектикой скрежеща. Не отринь же меня за бред и косноязычье, Небывалое это Действо благослови, Ты, Чьему благосозиданию и величью Мы сыновствуем во творчестве и любви. Акт 1. Вторжение
Осенние сумерки.
Смутный шум улиц. Порывы ветра доносят из-за городских стен, с равнины, то падающий, то поднимающийся гул народного множества. Очень издалека видим редкие, вздрагивающие пятна: то ли свет в окнах разбросанных по равнине деревень, то ли костры боевого стана.
Во дворце Августейшего{3} — танцевальная музыка.
— Mesdames — a doite! — Messieurs — a gauche! [1] — Вы чуете легкую гарь? — — Ah!.. как обаятелен, как пригож Сегодня наш государь! Во дворцовых подвалах — радение. И-эх, наваждение… — Ох, ни зги… — Подь женишок-Саваоф{4}: лей! жги! Хлынь в зло, в грех… — Ты накати-налети, друг — дух! — Ты заверти-подхвати, слей двух — Трех? — Сто! — Всех! На окраине — старинный монастырек. Келья Прозревающего. Он средних лет. Сидит в кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза.
Голос невидимого даймона [2]
Видишь ли суть сквозь пятна Мечущихся личин? Слышишь ли голос невнятный Со дна пучин? Прозревающий
Улавливаю, но размывчиво… смутно… взор еще застит мгла… Мнится — в геенне вручают кому-то родившемуся — дар зла. Тонкий, как нить, вздрагивающий голос из глубины
Развенчивай Царство Пред концом! Оскверняй Церковь Бубенцом! Прилепись К клиру Алтаря! Подрывай Веру В трон царя! Во дворцовой зале появляется Августейший в сопровождении хлыстовского «саваофа». Оркестр рассыпается стаей взвизгов. Дамы упархивают за колонны.
— Mon Dieu! Qui est ca? [3] — Mesdames, спокойно… Хитер, как лиса — И в том вся тайна. — Но очи-то! Очи!.. — Ах, не скажите… — О чем он пророчит, Живой небожитель? «Саваоф», поднимая перст, густым окающим говором
Нынче всякий походя Лжет, в бесовской похоти, Будто лишь в Европе ум, Русь же — мрак да опиум. По таким ударить — Значит государить. Августейший
Да, нелегко нам судно вести Между сирен докучных… С голосом царской совести Вы лишь один созвучны. «Саваоф» обводит колдующим взором зал. Дамы показываются из-за колонн.
Одна, приближаясь
Простите неверный шаг… Наш обморок… Наш смешок… Теперь мы, осилив шок, В вас поняли истый шик. Другая, пошатываясь
Какой неимоверный взор! Он — бел, фиолетов, бур… Не все ли равно — пожар Подхватит нас? Смерть? Позор?.. Третья, коленопреклоненно
О, возложи свою руку, Как на священную раку, На грудь мою: слышишь трепет? То — кровь наша нас торопит! — «Саваоф», благословляя дам и мужчин
Государь возлюбленный! Мир, чертями вздыбленный, Немогущ, пока я — Страж твоего покоя. Августейший
Вижу колонны я… обелиски… Не вижу людей в империи! Мне грустно: народ российский Утратил мое доверие. Один только вы мне близки, Утес среди волн безверия! «Саваоф», возлагая руки:
правую на грудь дамы в белом,
левую — на грудь дамы в розовом
Государь наш батюшка! Ослабела церквушка; Коль не хочешь падать — Патриарха надоть! Женский голос, подле Августейшего
Светится он несказанною тайной, Мудрость его — как Русь глубока… Чье же в России чело достойней Белого клобука?{5} Вокруг «саваофа» вспыхивают синие огни. Порхая, они осеняют Августейшего, Принцев крови, старцев ареопага. Свет в люстрах убывает.
Августейший
Молись за Россию, отче, Угодный Господу Богу; А я — лишь смиренный зодчий, Зовущий ее ко благу. Черчу военные планы, Чтоб было где реять флагу… Умрем — и зарей желанной Пойдем по райскому лугу. Августейший удаляется.
В зал врываются радевшие в подвалах.
— Ох, чудеса! Эх, кудеса! Правь, Саваоф, Бог! — Каждый — христос… — Мы — в небеса, Меж облаков… — И-охх! Неистово кружащийся «саваоф» становится центром хоровода. Люстры едва тлеют. Синие огни выпархивают наружу, карабкаясь по стенам дворца. Дворец маячит над городом, весь трепеща в их танцующем вихре.
Заглушенный говор на антресолях
— Ах, государь совсем обольщен: Он кроток, доверчив, прям… В казармах
— Глупейший из всех, занимавших трон! Нелепейшая из драм! В церковных притворах
— Никто не расшатывал с древних времен Так вероломно храм… В квартирах
— Позор! Царица семи корон{6} Хлыстовствует по вечерам!.. На улицах
— Смотри: возмущенье со всех сторон! Фарс! Балаган! Срам! Прозревающий в своем монастырьке
Демон грозный и мелкий бес нам Ложь нашептывают все лукавее… Боже, скрой омофором небесным От врага глубину православия! Если братства наши бессильны Перед царством его встающим — Укажи, где хранить светильню И кому передать в грядущем! Зигзагообразный луч внезапно пронизывает на миг глубину Нижнего слоя. Там, вблизи опрокинутого острием к центру земли капища античеловечества, тяжко пульсирует дряхлое тело Жругра, демона великодержавной государственности. Щупальца жадно всасывают пищу из почв, подобную красной росе. Голова на длинной шее то припадает к земле, то взмывает в вышину. Он претерпевает муку размножения: от его туловища отпочковывается уменьшенное его подобие. Бледное, тощее, с огромной пастью{7}, оно юлит вокруг старика, стараясь откусить одно из его щупалец.
Вспышка гаснет.
Дробный, настойчивый стук в Западные ворота.
Монотонно-высокий Голос из-за ворот
Довольно с нас лампадок и просфор. Хотим — Босфор! А чтоб народ впотьмах не костенел — И Дарданелл. Мы подновим облупленный фронтон, — Ведь я — бон-тон, Я — доктор прав, на мне всегда сюртук. Тук-тук. Тук-тук. Голоса в ареопаге
— Государь, не впустить ли? — Смажем маслицем петли — И не скрипнут, пожалуй… Чугун-то тяжелый!.. Августейший
Непрошеных сватов Прошу без советов. Голос за воротами
Я к вам — посол от тех, кто трезв и бодр. Ваш хлипкий одр Мы укрепим: поймите странный ход! Не Дон-Кихот Наш идеал, а уж скорей Гладстон{8}. Зачем же стон? Зачем же вновь я слышу, как всегда, Ни «нет», ни — «да»! Говор в домах
— Умнее не сумел тоста… — Этот из того ж теста. — Разве это вождь? Паста! — Было бы им всем пусто! Ворчание в подворотнях
— Врали про народ? — Врали! — Прели меж перин? — Прели! — Жрали мандарин? — Жрали! — Грели свой живот? — Грели! Вспышка света еще раз проносится по нижним слоям. Видно, как от Жругра отпочковывается второе детище — Бурое{9}, с черными глазами без блеска. За городской стеной — пальба. Выстрелы уже и на улицах. Резкий, как барабанная дробь, стук в Восточные ворота.
Экзальтированный голос из-за ворот
Коль не откроешь мне, тиран, дверцы — Жди катапульту! Жди таран в сердце!{10} За мной — здоровье, дух и речь русских, За мною — толпы! Обеспечь впуск их! Глухой говор в народе
— Уж не наши ли грядут мстители? — Уж не наша ли плоть и кровь?.. Начальник полиции
Гончие! Гончие! Внюхивайтесь! ищите! По следам! Взад-вперед — вкривь! Гончие
Лаем, рыскаем по рвам вбок, вглубь, В коридоры, в каждый спуск, ход, копь, Но везде по подворотням скрыт вор, Колобродни! плутни! бредни! гвалт свор! Говор в народе
— Гордыню кормим всемирную… — Ношу несем безмерную… — Землю грызем черную… — Плачемся в ночь бурную! Голос Велги [4]
Из глубинных пещер под Цитаделью
Чьи мольбы в мой сон вкрадываются? Чей призыв в мой мрак врезывается? Крики
— Что нам все Дарданеллы, Коль царь — свирепей гориллы? — Коль негде поесть, согреться?.. — Коль спит с мужиком царица?.. Голос Велги
Слышу вновь гул толп взмаливающихся, Ропот волн, вдоль стен взлизывающихся: Узнаю их крик бешеный; Иль мой срок бьет в склик башенный? Голос Жругра, задыхающегося в борьбе
То на башне бьет лишь Склик на брань новую… Спи, сестра, как века спишь Под земной лавою! Я тогда завалил сам, Срыв к тебе — глыбою, Запер сам твой глухой гром, Твою мощь грубую!.. Крики на улицах
