Букашко

— Понравился ты мне, Григорий. Не знаю чем, — но понравился. И захотелось мне поплакаться у тебя на плече. Даже у железных большевиков случаются минуты просветления, нуждаюсь я с некоторых пор в простом человеческом сочувствии. А дело в том, что виноватый я, Григорий, перед людьми. Кровушка на мне и немалая. Зверем я был яростным. Сначала шептал сам себе, что обстановка складывается сложная, момент переломный — и потому можно переступать через людей ради светлого будущего. А потом вижу — бегут годы, а момент все время сложный и переломный. И чем сильнее власть наша укрепляется, тем сложнее момент оказывается… Треснуло что-то внутри меня, словно пружинку заводки перекрутили. Плохо я помер, в мучениях… А вот теперь нет моей душе успокоения. Искупления моя душа требует.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Слышал я однажды сквозь стенку, что поручили тебе Ленина оживить. Я тебе помогу.

— Почему?

— Надо так. Требует душа успокоения. А как же я с НИМ разделаюсь, если Ильича не оживить?

— А вдруг вы опять какую-то пакость задумали? Могу ли я вам верить?

— У тебя нет выбора. Но я сообщу тебе кое-что важное, и как только исполнится мое предсказание, жди встречи с живым Лениным! Слушай же. Пришел конец ОГПУ. Недолго ОГПУ продержится. Не будет скоро ОГПУ!

С этими словами дух Дзержинского растаял, оставив меня в недоумении, с кем это он хочет разделаться, с Хозяином, что ли?

* * *

Кремлевский кабинет Трофима Денисовича Лысенко производил впечатление театральной декорации. За массивным письменным столом на фоне нарисованных книжных полок колосс марксистской биологии смотрелся не ахти как — мелковато. И это несмотря на то, что роста он был выше среднего. Подозреваю, что это было специально придумано, чтобы показать малозначительность самых, что ни на есть выдающихся личностей, если они не опираются на авторитет классиков марксизма и соответствующие решения Политбюро. И вместе с тем подобный подход подводил к мысли, что только опора на партию дает настоящую устойчивость человеку, если тот желает добиться успеха в своей карьере.

Трофим Денисович был зол.

— Здравствуйте, Трофим Денисович, — сказал я.

Рука Лысенко дернулась к огромной мухобойке, занимавшей почетное место на рабочем столе биолога.

— Здравствуйте, Корольков. Надеюсь, вместе с вами в помещение не проникли мухи?

— Мухи?

— Терпеть не могу мух. Как подла и жестока бывает иногда природа! Зачем на свет появились эти мерзкие твари? Эволюция слепа, вот и получается, что люди, партия должны, наконец, вмешаться и навести порядок в этом вопросе. Гадкие, мерзкие твари… Поганые рожи… Мухи… Тьфу… Хорошее же они придумали себе имя!

Он схватил мухобойку и пошел вдоль стены, внимательно осматривая каждый миллиметр веселеньких обоев.

— Дрозофилы проклятые…

Я засмотрелся. Подобное эксцентричное поведение могло быть полезным и в моей работе.

— Ненавижу мух, — гнул свое Лысенко. — Они плодятся, как сумасшедшие, а виноватым почему-то оказываюсь я. Надо положить конец этой вакханалии. Есть у меня идея — помочь классовой борьбе в среде насекомых и вычеркнуть класс мух из истории природы.

— Классовая борьба у насекомых?

— А что здесь такого? Вас же не удивляет классовая борьба водорослей?

— Классовая борьба водорослей?

— Да, а что такого? Всем известно о существовании красных водорослей. А раз есть красные водоросли, значит, есть и классовая борьба в данной категории жизни.

— Очень интересно. Но, возвращаясь к мухам, не могли бы вы подробнее рассказать о классовой борьбе насекомых?

— Хочу поднять на борьбу проверенные трудовые слои насекомых. Пусть мухи заплатят за свое тунеядство и разгильдяйство.

— Трудовые слои насекомых?

— Ну да, есть среди насекомых и пролетарии — пчелы, например, они же мед собирают, а потом отдают для общественной надобности, работают, трудятся, суетятся. Точно, пролетарии. Потому что пролетарское у них нутро и нюх.

— Теперь понял.

— Находятся еще несмышленыши, которые не понимают, что биологическая наука глубоко классовая, а в наивысших своих достижениях пролетарская. Ой, погодите! Я вижу ее!

Он схватил мухобойку и осторожно, на цыпочках прошелся по кабинету, всматриваясь в пространство.

— Нет, не вижу, улетела, зараза… Ну, погоди… Я тебя все равно достану… И тогда молись — не молись, не помилую. Так, о чем это мы?

— О классовости биологической науки…

— Да, да, конечно… Так вот, классовый принцип — это все. Моя новая эволюционная теория — пролетарский дарвинизм — основана на целом ряде выдающихся положений. Среди которых особенно выделяются: теория стадийного развития, теория скачков и теория воспитания. Каждый из нас бывает не на высоте, не сразу понимает или вообще недопонимает — такова стадия его развития, но, попав в воспитательный процесс, неминуемо перевоспитывается и осознает. Тогда случается скачок, и мы уже недопонимаем что-то другое. Мой совет: не надо бояться этого состояния, надо добровольно включаться в воспитательный процесс. Воспитание — в этом все дело. Практическое применение моего принципа дает отличные результаты… Минуточку. Му-у-у-ха!!!

Он вскочил и, подхватив мухобойку, сделал круг по кабинету. И опять без видимой пользы — врага опять не удалось обнаружить.

— Так вот, о воспитании. Если крысам систематически отрубать хвосты, обязательно появятся бесхвостые крысы. Это и есть — воспитание.

— Представляю, как вы ненавидите женщин.

— Почему это?

— Воспитываешь их, воспитываешь, а они все равно рождаются девушками.

— Не понял.

— Понимание этого приходит с возрастом, — пошутил я.

Неожиданно Трофим Денисович заплакал:

— Я воспитал пшеницу, и она преобразовалась в рожь, как в более подходящую для пролетарского желудка культуру. Но Нобелевку… Нобелевку дали Моргану за его мушек. Ненавижу. Моя роль в развитии биологической науки не поддается описанию. Сам товарищ Сталин назвал мои теории эволюции революционными. Меня это поддержало. Сравните: Нобелевка и революционность теории. Революционность больше. Мое имя будет золотыми буквами вписано в историю. Метровыми золотыми буквами.

Слезы текли уже в два ручья.

— Вот, получил с утренней почтой. Отныне я — академик. Дети мои — дети академика, а теща моя — теща академика… Но нет в моей душе праздника, потому что и здесь мои недруги надругались надо мной. Я — академик Академии наук УССР. Это предательство! Но они за все ответят! Хочу Нобелевку! Хочу Нобелевку! Хочу Нобелевку! А Моргану в морду! Всем в морду!

— Ну, я пойду, — сказал я.

— Идите, молодой человек. Уничтожайте мух — источник инфекции.

* * *

Утром я отправился консультироваться с товарищем А… Беседа с Лысенко пользы не принесла, никаких полезных приемчиков в организации бессмысленных исследований разузнать мне не удалось, и теперь требовалось получить инструкции по проведению таких действий, которые могли бы показать Хозяину, что мы здесь не зря хлеб жуем.

— Ничего у меня не вышло с нашим славным академиком, товарищ А., — прямо заявил я о своей неудаче.

Товарищ А. довольно засмеялся.

— Да, Григорий, так уж устроены настоящие советские кадры. На первом месте у нас — бдительность. За это нас Хозяин и держит при себе.

— Значит ли это, что я могу пока предпринимать самостоятельные шаги для решения поставленной задачи?

— Работай, почему нет. Так мы с тобой и решим. Некоторое время тебе придется поработать без моего прикрытия, я буду занят. Очень занят.

— А вы обещали список людей, которые могли бы быть полезными?

— Ребята из информационного бюро назвали трех человек. Естественно, что ты сможешь использовать их по своему усмотрению. А на меня пока не рассчитывай. Занят я буду. Пришли последние деньки нашему славному ОГПУ, передаем заботу о нашей безопасности в наркомат, называться будет НКВД. Сам понимаешь, дел невпроворот. Но что от меня зависит, я сделаю. Выпадет свободная минутка, я к тебе сам заявлюсь. Понимаешь, жизнь — она всего дороже. А надежда — помирает последней. Я надеюсь на тебя. Отбрось все сомнения, занимайся главным вопросом. Сегодня, кстати, приступил к работе твой болван. Если случится что-нибудь стоящее, он тебе доложит.

И с блестящими от возбуждения глазами товарищ А. отправился реорганизовывать ОГПУ в НКВД.

Я закрыл глаза и несколько минут просидел, не шелохнувшись, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. Интересно события развиваются.

Я пришел в Кремль, чтобы решить свои проблемы. За все время службы секретарем-референтом мне пока еще не приходилось сталкиваться с задачей, которая заинтересовала бы меня настолько, что смогла бы конкурировать с исследованиями диких муравьев. И вот — такая работа нашлась. Дело, конечно, совсем не в том, что я всерьез решился воскресить Ленина. Увольте. В мои планы это не входило. Я рассчитывал заниматься своими делами, время от времени озадачивая заказчика каким-нибудь глубокомысленным отчетом или докладной с перечислением фантастических мероприятий, которые надлежит проделать, чтобы еще на миллиметр приблизиться к цели. Мне казалось, что такое прикрытие обеспечит безопасную и безбедную жизнь для меня и моей семьи. Но дело повернулось совсем другой стороной, и я как исследователь, так сказать, как человек, для которого познание мира не пустые слова, не могу теперь просто отмахнуться.

Три обстоятельства изменили мое отношение к проблеме воскрешения Ленина:

1. Неожиданное появление духа Дзержинского с предложением помощи;

2. Обоснование им своего решения необходимостью разделаться с кем-то;

3. Эффектное предсказание им неизбежности преобразования ОГПУ.

Эти обстоятельства, в принципе, сделали невозможным легкомысленное отношение к происходящему. Может быть, я чересчур увлекаюсь, но мне кажется, что включение в научную картину мира реально функционирующего духа обещает значительно расширить представления о мире.

И я решился.

В списке, предложенном мне товарищем А., значилось три человека:

— Аксенов — активный деятель советской науки, ведущий специалист института Ленина, Маркса и Энгельса. Охарактеризован, как принципиальный сторонник диалектического материализма, способный принести неоценимую помощь в деле воскрешения Ленина, в наш список его привело непосредственное участие в каком-то сверхсекретном научном открытии, скорее всего, имеющем отношение к физике оживления, по крайней мере, так решили компетентные люди в ОГПУ;

— Флорский — небезызвестный религиозный философ, представитель идеалистического направления русского космизма, в записке было подчеркнуто его выгодное для подобного исследования двойственное положение, как глубоко верующего представителя естествознания. Сухой язык формул и проникновенное религиозное чувство были ему одинаково близки; в настоящее время проходит перевоспитание в лагере особого назначения, доставлен в Москву по нашему делу, ночует во внутренней тюрьме ОГПУ;

— Максимов — пациент психиатрической больницы.

Что ж, можно было приступать к работе, подбор людей говорил о серьезности намерений.

* * *

Прежде всего, следовало подготовиться к разговору с Аксеновым. Институт Ленина представлялся мне крайне важным объектом. Никто ведь не знает, что там делается. Проводятся работы, исследования… Кстати, предыдущие попытки оживления Ленина предпринимались именно там. Следовательно, должны были остаться какие-то документы, отчеты, разработки, идеи…

Дверь кабинета бесцеремонно распахнулась. Товарищ А., появившийся на пороге, натужно дышал, стараясь произнести что-то важное:

— Я тут пробегал, — наконец проговорил он, справившись с одышкой. — Хочу сообщить, что твой болван приступил к выполнению своих обязанностей. Но у него возникли серьезные проблемы. Переговори с ним. Убегаю, убегаю… Через два дня открывается XVII съезд, очень много работы. Руководящих работников часто упрекают в том, что они сосредоточили в своих руках огромную власть. При этом наши недоброжелатели делают вид, что совершенно не подозревают о сопровождающих ее обязанностях и ответственности! Бывало, сидишь на совещании, а товарищ Сталин прохаживается вдоль стола президиума и внимательно поглядывает в зал, а потом говорит: "Отвечать будет"… И пальцем указывает. Вот все привилегии и заканчиваются, остается одна, последняя: отвечать по всей строгости…

С этими словами он выскочил вон, сочувствия от меня он ждать не стал, знал, что не дождется. Я саркастически пожал плечами и отправился к Нилу, разбираться с его проблемами.

Забавно без стука ввалиться в собственный кабинет и застать врасплох самого себя! Нил подпрыгнул, судорожно пытаясь незаметно для меня(!) засунуть в ящик стола какую-то бумагу. Наш человек.

— Обживаешься? — спросил я, усмехнувшись.

— Да. И вы знаете, они действительно думают, что я — это вы.

— Не столько думают, сколько знают, — поправил я.

Пришло время проверить Нила на соответствие секретарско-референтским принципам и сделать это надлежало проверенным способом — элементарной провокацией.

— А все-таки ты себе не пыльную работку подыскал, — если любимая девушка спросит, где ты Нил работаешь? Отвечай — в гадюшнике Григорием Леонтьевичем, — процедил я сквозь зубы, посмеиваясь.

— Может быть и не пыльная, только уж очень сильно пованивает.

— Чем это?

— Как чем? Дерьмом…

— Выпускника Петроградского университета сразу узнаешь.

— А сами вы, Григорий Леонтьевич, кем работаете?

— Я работаю в гадюшнике придурком.

— Придурком?

— Ну да, при дураке…

Вот и поговорили, вот все и ясно.

— У тебя проблемы? На будущее запомни, с проблемами обращайся не к товарищу А., а только ко мне. Понял?

— Так точно.

— Ну, так что приключилось?

— Собственно, проблемы не у меня — у вас. Это вас вызывают в режимный отдел.

Я кивнул ему и побрел в режимный отдел.

Дежурный проверил мои документы и протянул бумагу. Черт бы их побрал, это был очередной бланк отказа от родителей.

"Я, такой-то, подтверждаю свое рабоче-крестьянское происхождение. Если же в дальнейшем выяснится, что мои родители — представители эксплуататорских классов, я, такой-то, отказываюсь от них и прошу впредь считать моим отцом колхозника Иванова Поликарпа Поликарповича, проживающего в деревне Прохоровка Тульской губернии, а матерью ткачиху Иванову Рут Джонсовну из города Иваново. Подпись. Дата".

Я по привычке неразборчиво и коряво расписался и бросился к товарищу А. за объяснениями.

— Кто такая Иванова Рут Джонсовна? — поинтересовался я. — И почему ее следует признавать приемной матерью?

— Рут? Она воровка, довольно известная в приблатненых кругах. Сейчас отсиживает в Соловках, бетон месит. Буржуазные специалисты обязаны называть ее родственницей из-за несовершенства нашего законодательства. Если выяснится факт предательства — спеца, конечно, хлопнут, а имущество его, без особых хлопот и проволочек попадет к нам, в закрома Родины. Вот видишь, ничего ужасного, затеяно удобства ради.