Букашко

3. Граждане, которые и впредь будут узнавать о происходящих в стране событиях из официальных средств массовой информации.

Надвигающиеся потрясения политической системы, о которых я только смутно догадывался, приступая к сопоставлению разрозненных фактов, теперь определенно стали делом неминуемым. И чтобы почувствовать их приближение, утонченного аналитического ума отныне не требовалось. Я всем телом ощущал горячее дыхание беды. Закрывая глаза и холодея от охватывающего меня ужаса (как хорошо, что Еленка пока ничего не знает), я вновь и вновь давал себе слово — писать, фиксировать, рассказывать обо всем, что станет мне известным. Люди должны знать правду.

Страшно ли мне? Честно говоря, страху так и не удалось полностью подчинить мою волю. И как только я это почувствовал, ощущение опасности, если и не исчезло совсем, незаметно отошло на задний план. Стало ясно, что свои записи я продолжу, чем бы мне это ни грозило. Страх оказался недостаточным основанием, чтобы покориться и превратиться в послушное бессловесное существо.

* * *

До последнего времени я ни разу не задавался вопросом, умеет ли товарищ А. гримасничать. Это еще раз подчеркивает тот прискорбный факт, как мало интересен в общечеловеческом смысле один из руководителей партии большевиков. Но, как бы то ни было, загадка его мимики была разрешена, тайна раскрыта. Теперь я могу компетентно утверждать, что товарищ А. гримасничать умеет и делает это со знанием дела.

Он ворвался в мой кабинет сразу после завтрака. Я с неудовольствием отметил, что его визиты в новом году случаются все чаще и чаще — ему, видите ли, тоже иногда нужно подумать, а лучшего места для подобной нужды, чем мой кабинет, он найти не смог. Пока я судорожно прятал с глаз долой рукопись свой монографии о муравьях, товарищ А. пытался удобно устроиться на единственном стуле для посетителей, который мне удалось выбить у нашего завхоза.

— Я, Григорий, посижу у тебя немного. Мне нужно как следует подготовиться к завтрашнему мероприятию, а здесь меня никто не найдет и не сможет помешать. А ведь хотели бы помешать, ой, Григорий, еще как хотели бы.

С этими загадочными словами он вытащил из кармана зеркальце и принялся гримасничать, не обращая больше на меня никакого внимания. Сначала меня его увлеченность собственной мимикой не заинтересовала, но потом я обратил внимание на бормотание, сопровождавшее действие. Удивительный текст вырывался из уст товарища А.

— Товарищи, Владимир Ильич Ленин, о котором столько говорили большевики, умер!

Когда эта фраза донеслась до меня в третий раз, я понял, что не в силах больше бороться с любопытством.

Поймите меня правильно, я вовсе не собираюсь рекламировать какие бы то ни было способности товарища А. и, тем более, его умение гримасничать. Наверное, он делал это средне. Но поражал не его талант в управлении лицевыми мышцами, а та старательность, с которой он проделывал свои упражнения. Мне удалось зафиксировать несколько основных приемов:

1. зажмуривание;

2. символизирующее скорбь сдвигание бровей к переносице;

3. раскачивание головы, зажатой с обеих сторон ладонями, с одновременной демонстрацией остекленевшего от горя взгляда;

4. возложение правой ладони на сердце, а левой на лоб.

Текст, произносимый им, варьировался слабо, крутясь вокруг гибели Ленина. Например:

— Ленин умер. (Прием 1)….

— (Прием 2) Не стало Владимира Ильича… (Прием 4).

— (Прием 1 + прием 4) Вот вы здесь сидите, (прием 2 + прием 3), а Ильича больше нет.

И так далее… Не сомневаюсь, что товарищ А. перебрал все возможные комбинации. Наконец, он поднялся удовлетворенный.

— Теперь я готов. У нас завтра торжественное мероприятие, представители общественности отметят в Большом театре десятилетие со дня смерти вождя. А начальство потом продолжит праздновать в зале заседаний. Меня тоже пригласили и поручили подготовить композицию-напоминание о том, как ветераны партии переживали в те январские дни…

— Да-да, завтра же двадцать первое…

* * *

Сразу после обеденного перерыва меня вызвал к себе товарищ А…

Я давно не видел его таким бодрым и решительным. Его глаза горели, руки беспрестанно теребили лацканы пиджака, а ноги самопроизвольно отбивали чечетку. Мне сразу вспомнились его слова о том, что в случае неудачи операции, за наши жизни никто не даст и пятачка. Надо полагать, что он был вполне готов к беспощадной борьбе за свое дальнейшее существование, а может быть, просто благоразумно заручился поддержкой Хозяина.

— Григорий, товарищ Сталин распорядился подготовить тебя к выполнению важного задания. От меня требуется подобрать тебе болвана. Товарищ будет подменять тебя на время необходимых отлучек с рабочего места.

— А в чем заключается задание?

— Я же сказал: этим занимается лично товарищ Сталин. Все вопросы к нему. Мне приказано подобрать тебе болвана. Сейчас я познакомлю вас.

— Понял.

Я уселся на стул в дальнем углу кабинета и стал ждать.

Болван, которого на самом деле звали Сережа, оказался приятным молодым человеком. Если он и был похож на меня внешне, то весьма отдаленно.

— Он не похож на меня, — заявил я.

— Это не важно, — ответил товарищ А… На внешнее несходство никто не обратит внимание. Такова практика.

Сережа прошелся по комнате, подвигал руками, повращал головой. Товарищ А. тихонько поаплодировал. Надо полагать, мои движения воспроизводились с высокой точностью.

— Высшие актерские курсы — это сразу видно, — пояснил товарищ А. — Сережа, скажи что-нибудь.

— Вы нарушаете постановление Совнаркома, — процитировал мой двойник когда-то сказанные мною фразы. — Разрешаю продолжать работы, товарищ Горький.

Тембр голоса, манера произносить слова и интонации копировались просто великолепно. К тому же удивительно естественно. Не уверен, что смог бы так скопировать свой собственный голос, если бы старался это сделать по приказу. А здесь — идеальное воспроизведение.

— Зачем мне двойник? — спросил я на всякий случай.

— Инструкция требует, чтобы в документах был порядок, понимаешь, по документам ты должен числиться на рабочем месте. А если тебя застрелят где-нибудь? Вот мы им документик и покажем. Находился, мол, на рабочем месте. Ничего не знаем! Кроме того, твой двойник и возьмет на себя всю текущую работу, например, будет встречаться с твоими интеллигентами. Он бо-ольшой мастер проводить подобные беседы.

Я ужаснулся, пот выступил на моих щеках. Я представил себе, как мои доверчивые посетители раскрывают свою душу перед специалистом из ГПУ…

— Можно, я задам Сереже несколько вопросов?

— Конечно.

— Когда вы получили высшее образование.

— В тридцатом году.

— Тема вашего диплома?

— "Нетрадиционная работа с подозреваемым. Специализация: носоглотка".

Я уставился в его холодные злые глаза и разглядел там только пустоту и жажду убийства. Конечно, утешал я себя, сомнительно, чтобы ему разрешили убивать первых встречных направо и налево. Может быть, он — эстет и его не интересуют чисто физические убийства. Не исключено, что человеческие организмы оставляют его равнодушным, вполне вероятно, что Сереже приятнее убивать морально, давить в зародыше прекрасные порывы души. Но это еще хуже, поскольку эта страна жива только потому, что до сих пор здесь встречаются люди, в которых живы еще прекрасные порывы души. А вот если и их лишить животворящего стержня, то останутся только организмы, из которых особым образом обученные специалисты станут лепить, как из глины, шахтеров, колхозников и академиков для нужд… Не знаю, для чьих нужд…

— Нет, этот не подойдет для столь ответственного дела. Ему меня не изобразить, — выкрикнул я решительно.

— Не понял, — отпрянул товарищ А… — Неужели мы должны с тобой советоваться? Делай, что тебе говорят, и все.

— А как же… Будете советоваться. И разрешение спрашивать на подобные акции будете. Удивили вы меня, товарищ А… Неужели вам показалось, что вы в состоянии самолично подыскивать мне подмену? Ошибочка вышла. Нельзя без моего согласия двойников заводить. Нельзя ведь? Товарищ Киров не одобрит подобную самодеятельность. И товарищ Сталин не одобрит. Не одобрит ведь?

Товарищ А. покраснел и стал откашливаться. Откашливался, откашливался. Откашливался, откашливался. Наконец это ему удалось.

— Завтра приведу к тебе нового болвана. Хочешь выбирать — выбирай. Но постарайся побыстрее. Время не ждет.

* * *

На следующий день товарищ А. был уже более покладист. Долгие раздумья подсказали ему, что лишние трения со мной не конструктивны. Товарищ Сталин, оказывается, действительно был лично заинтересован в успешном выполнении моей таинственной миссии. И если сначала мне показалось, что я был с товарищем А. чрезмерно груб, то теперь стало ясно, что таковыми и должны отныне стать наши взаимоотношения. Я нужен товарищам-большевикам, так что пусть платят по счету, сколько положено.

Впрочем, нельзя было забывать и то, что после выполнения задания меня, скорее всего, ожидает расстрел. Не думаю, что кому-нибудь из заговорщиков (наверное, их можно так назвать) захочется оставлять в живых опасного свидетеля. Я слишком много буду знать. Об этом стоило подумать.

Новый кандидат в Григории, которого представил товарищ А., мне понравился. Про таких обычно говорят: консерватория на лбу написана. Тонко организованный воспитанный молодой человек, явно прошедший курс обучения в университете. Неужели я произвожу на большевиков такое благоприятное впечатление? Лестно, черт побери.

— Ну что, этот подходит? — усмехнувшись, спросил товарищ А… — Если хочешь поговорить с ним, приступай, не буду тебе мешать.

Товарищ А. ушел. А я занялся своим возможным двойником.

— Ваше образование?

— Закончил Петроградский университет. Астроном, — произнес он это скрипучим замогильным голосом с придыханием. Так говорят с врагами, когда боятся выболтать лишнее. Если он хотел скрыть свое отвращение к работе на большевиков, то ему это не удалось.

— Вот как? Чем занимались после окончания?

— Начинал в Пулково, — неожиданно его голос странным образом изменился, в нем появилась жизнь, какая-то неуместная в данной ситуации страсть. — Это была замечательная школа, я многому научился. Знаете, теория — вещь необходимая, но непосредственное общение с корифеями науки нельзя ничем заменить, — молодой человек явно увлекся. — Начинающий ученый получает от мастеров то, что ему не даст никакая теория, никакая самостоятельная практическая работа — чувство преемственности. Стоит почувствовать, что начинаешь не на пустом месте, что и до тебя жили на Земле люди, желающие чего-то более важного, чем кусок хлеба и миска похлебки, и твоя жизнь уже не так одинока, и твои надежды не так безнадежны.

Молодой человек затих, в глазах его появился ужас. Он явно не мог сообразить, не наболтал ли он чего-нибудь лишнего.

— Тебя как зовут? — спросил я.

— Нил.

— Чем бы ты занимался, если бы оказался вдали от людей?

— Добывал бы себе пропитание…, — сказал Нил. Мне показалось, что он хотел закончить"… как, попав в подобную ситуацию, вынужден этим заниматься сейчас".

— Нет. Чем бы ты занимался по-настоящему? — повторил я свой вопрос.

— Вы хотите узнать, что меня волнует в этой жизни?

— Да.

— В годы учебы мне посчастливилось познакомиться с Александром Александровичем Фридманом. Он занимался потрясающими вещами — сейчас это направление в науке называют космологией. Мне интересно было бы посмотреть, как устроен мир.

— К сожалению, мы должны спуститься с небес на землю, пока тебе придется поработать моим двойником. Ты зачислен на работу. Инструкции просты: постарайся сохранить доброжелательность к посетителям, свои эмоции не проявляй ни при каких обстоятельствах. Даже если перед тобой старушку на части разрежут. Докладывать о контактах будешь мне. Запомни — только мне. Если от тебя потребуют отчет, включай в него только общие фразы, серьезная информация может идти только через меня. Договорились?

— Договорились, — усмехнулся Нил. По его хитрому лицу я понял, что не только проверяющим органам, но и мне самому информации не видать.

Я остался доволен. Но в глубине души осталось подозрение: специалисты из ГПУ бывают такими коварными. Мне захотелось от чистого сердца поздравить органы, если им удалось подготовить такого прекрасно законспирированного агента.

* * *

Стояло чудесное морозное утро, я занимался своей монографией и был по-настоящему счастлив. Мне хотелось работать, и я во всю потакал своим желаниям. Как было бы опрометчиво утверждать, что я ленив и безынициативен, на том лишь основании, что обязанности секретаря-референта не стали для меня самым главным занятием в жизни. Я гордился своим призванием, своей настоящей работой — доказать, что жизнь муравейника сложнее, чем это принято было до сих пор думать. Задача эта представлялась крайне сложной, но я взялся показать грандиозность духовного развития муравьиных особей и уверен, что справлюсь. Удивительно, но сколь бы сильным не было квазисоциальное давление обстоятельств, муравьи, несмотря ни на что, демонстрируют потрясающую способность потакать прекрасным порывам своей души. Исходя из этого, я взял бы на себя смелость указать на приоритет духовного над материальным аспектом существования.

Мои захватывающие рассуждения были прерваны самым бесцеремонным образом: раздался телефонный звонок. Товарищ А. приказал явиться к нему в кабинет ровно в 15–30.

В назначенное время я уже стучал в дверь. Однако оказалось, что я спешил напрасно и пришел слишком рано.

Вместе с тем, товарищ А. был потрясающе собран.

— Сейчас вызовут, — сказал он. — Товарищ Сталин решил лично проинструктировать меня. Придется тебе подождать чуток. Потом я тебе все расскажу. А сейчас — садись и займись чем-нибудь. А я себе дело по душе уже нашел.

Я попытался мысленно вернуться в мир муравьев, но жизнерадостное бормотание товарища А. помешало мне сосредоточиться. С некоторых пор я научился получать удовольствие от бесконтрольных причитаний, непроизвольно покидающих его организм. Часто тексты были откровенно милые… Не разочаровал он меня и на этот раз.

— А вот, посмотрим, что у меня в карманчике? — соловьем заливался товарищ А. — Кошелечек… Очень хорошо… Славный кошелечек… Ням-ням… А что у меня в кошелечке…? Денежки… Очень хорошо… Ням-ням… А сколько, спрашивается, у меня денежек…? Сейчас подсчитаем… Сотенки сюда в кучку. Очень хорошо… Пятидесятирублевки — сюда. Десяточки — сюда. Пятерочки — сюда. Рублики — сюда… А где же трешечки? Нету трешечек. Очень плохо. Трешек нет. Это надо исправить.

Товарищ А. окинул свой рабочий стол ясным взором и, подхватив ручку, судорожно опустил ее в чернильницу, а потом записал что-то в свой рабочий блокнот. Потом он вернулся к обследованию своего кошелька.

— А вот монетки, — продолжал он сладко мурлыкать себе под нос, — двадцатки, пятиалтынные, копеечки. Каждую монетку в свою кучку. Занимайте свои места, родимые. Кончились… жаль. А вот мы вас сейчас сосчитаем… Ням-ням… Всего на сумму — восемьсот тридцать шесть рублей семьдесят три копеечки… Ого-го…

Он замолчал, но вскоре продолжил.

— А что произойдет, если я куплю булочку с маком за пятнадцать копеек? У меня останется… Это будет… восемьсот тридцать шесть рублей пятьдесят восемь копеек… Ой-ей-ей… А если не покупать булочку, то опять станет восемьсот тридцать шесть рублей семьдесят три копеечки… Интересно, интересно… Надо подумать… Не знаю даже, покупать мне булочку или не стоит…?

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Секретарь-референт Корольков у телефона.

— Григорий Леонтьевич, срочно передайте товарищу А., что товарищ Сталин ждет его. Пусть летит пулей.

— Товарищ А., — обратился я. — Товарищ Сталин ждет вас.

— Сейчас, сейчас, — запричитал товарищ А… — Только денежки соберу.

Раздался характерный звук укатывающейся монеты.

— Куда это ты, милый, — гаркнул товарищ А… — Ну-ка, на место!

Но пятачок не послушался товарища А… Пришлось ему залезать под стол и проводить масштабную операцию по отысканию беглеца. Его зад торчал над стульями, как поплавок в пруду.

— Нету пятачка, — причитал он. — Нигде нету. Вот беда!

Еще раз зазвонил телефон. Товарищ Сталин интересовался, почему товарищ А. заставляет ждать руководство страны.

— Передайте, что я занят и прийти не могу, — заорал товарищ А. — Не могу я прийти, понятно!

Товарищ А. честно исползал весь свой кабинет. Он не пропустил ни единого сантиметра и, к своему ужасу, осознал, что пятачок закатился под сейф.

Казалось, что товарищ А. побежден. И вдруг, побелевший от расстройства большевик, издал тихий неблагозвучный для моих ушей секретаря-референта звук и ринулся на сейф… Как замечательно, что я никогда до сих пор не посягал на пятачки товарища А… Полученный урок я запомню на всю жизнь — не выхватывай пятачков у товарища А. и останешься жив. Миг, и вот — пятачок найден и освобожден. Я с опаской заглянул в лицо товарищу А., но буря осталась позади, теперь я знаю, как выглядит облегчение вблизи.

— Меня ждут, Григорий, поспешу. А ты меня здесь подожди, — с этими словами окончательно повеселевший товарищ А. бросился вон из кабинета.