Помоги проекту - поделись книгой:
С некоторых пор я стал замечать, что отношение ко мне со стороны кремлевских обитателей стало меняться каким-то совершенно неправдоподобным образом, словно почуяли они во мне что-то иррационально человеческое, неподвластное номенклатурной шкале ценностей. И потянулся ко мне народ: секретари, простые служащие и даже руководящие работники. Они приходили ко мне со своими рассказами, словно я был той последней инстанцией, где их могли выслушать, не проверяя на соответствие, и даже посочувствовать, если это требовалось.
Думаю, все дело было в том, что я не был членом партии, а следовательно был не опасен, даже в чем-то забавен, как мартышка в зоосаде. Я относился к этим посещениям доброжелательно. Мне было интересно знакомиться с новыми людьми и их проблемами. К тому же, общение с людьми иногда существенно помогало в моей работе над монографией. У муравьев и людей очень много общего: правда, муравьи, без сомнения, гораздо сильнее людей любили свободу и никогда не останавливались на полпути, когда требовалось шевельнуть ради нее усиком. Людям есть чему поучиться у диких муравьев.
Особенно часто заглядывал ко мне в кабинет Семен Михайлович Буденный.
— Хорошо здесь у тебя, Григорий, — начал он однажды свой рассказ, видно, воспоминания детства на какой-то час пробили его закованную былинным кавалерийским прошлым душу. — Гляжу я на тебя и думаю — каково это быть писарчуковым сынком? Ведь у тебя батька-то писарчуком был… Наверное, и грамоте учил, и в школу заставлял ходить. Так и говорил: иди сынок в школу, а то вожжами пройдусь, — сидеть не сможешь. Чудно! Кажется мне, что он добрый был и веселый. А мой папаня был серьезным мужчиной. Шуток не терпел, но тоже хотел мне хорошего. Бывало, чуть что — хватается за хворостину и бегает за мной по двору, пока не поймает. А знаешь ли ты, Григорий, что такое хворостина? Наша настоящая казацкая хворостина? Это, Григорий, такая ветка без листиков. В общем, кусок дерева, своего рода бревно, но не толстое… так, пальца в три толщиной. Отмочит, бывало, папаня такую хворостину в воде, а потом учит меня, мальца, уму-разуму…
В этот момент в кабинет вошел товарищ А… Семен Михайлович Буденный вскочил и вытянулся по стойке «смирно».
— Вольно, — скомандовал товарищ А… — Продолжайте, Семен Михайлович…
Семен Михайлович готов был продолжать и без специального разрешения. А товарищ А. скромно уселся в уголок и, подперев голову рукой, стал слушать.
— Папаша очень хотел сделать из меня настоящего казака. Вспоминать страшно, какое громадное количество хворостин ему для этого понадобилось. И вот что получилось. Не буду хвастать, но про меня уже и песни сочинили, и книжки, а один мужик написал пьесу, честное слово. Никто лучше меня не выполняет команды «кругом», «налево» и «смирно»… Я кого хочешь на соревнование вызову, а там… Да нет, лучшего поворачивальщика, чем я, вы нигде не найдете.
Я сочувственно покивал головой.
— Однако пойду я, пора приниматься за государственные дела, в моем ведомстве без опытного командира никак нельзя, — с этими словами Семен Михайлович выскочил из кабинета.
Товарищ А. проводил его долгим немигающим взглядом, что-то мне во всей этой истории не понравилось.
*
На следующий день история с детскими воспоминаниями Семена Михайловича Буденного получила свое неожиданное продолжение. Меня вызвал товарищ А… Он был явно не в духе. Можно было подумать, что он получил взбучку от вышестоящих товарищей. Но на самом деле причина его озабоченности оказалась еще более экзотической, — он задумался. Большая политика заставляла его совершать судьбоносные поступки, а, следовательно, связывать свое имя с определенным набором решений. А это было чревато осложнениями, поэтому товарищу А. хотелось со мной посоветоваться.
— Не кажется ли тебе, Григорий, что у нашего дорогого Семена Михайловича поехала крыша?
— Простите?
— Ну, скрючились мозги, хрюкнулись извилины…
— Не понимаю…
— Ладно, скажу без обиняков, — не кажется ли тебе, что у товарища Буденного нервный срыв, и он окончательно свихнулся?
— Никогда об этом не задумывался, — сознался я.
— Это не входит в твои служебные обязанности. Мне — положено, вот я и задумался. Пришло, надо понимать, время принимать решение. Есть мнение, что на место героя гражданской войны следует назначить другого, более подходящего человека.
— Как это?
— Как это делалось до сих пор.
— Вы хотите сказать, что героев гражданской войны назначали на заседаниях Политбюро уже в двадцатые годы?
— Но нельзя же было оставлять такое важное идеологическое решение без контроля. Мало ли кто там шашкой махал, а вот достоин ли он — стало понятно только теперь. Кстати, и Семена Михайловича назначили героем точно таким же политическим решением.
— Но разве это возможно?
— Вам, беспартийным, бывает трудно разобраться в диалектике природы. Прошлого ведь не существует. Странно, Григорий, что я должен тебе это разъяснять. История — это идеологически выдержанные рассказики, утвержденные на Политбюро. А прошлого не существует. Может ли существовать прошлое у народа, который не помнит, что было две недели назад?
— Вы так не любите свой народ?
— Что это еще за народ такой? Организмы, из которых время от времени вылупляются правильные люди. Те, что подчиняются нашим правилам.
— Требовать этого от людей довольно сложно. Не могут они быть правильными в том смысле, который вы вкладываете в это слово.
— Не могут? Это их обязанность. Считаешь, что не так?
— Считаю, что не так.
— Ты здесь на птичьих правах, поэтому кроме ущербности твое положение содержит и нечто положительное, — ты имеешь право считать по-своему, в основном потому, что твоим мнением никто не интересуется. Но это поэзия, лирика. А проза жизни заключается в том, что сейчас я дам тебе задание, и ты его выполнишь. Качественно и в срок. Мы отберем нового кандидата в герои гражданской войны, а твоя задача — придать процессу логическую законченность и доказательность.
— Но это же невозможно сделать!
— Почему? Вот ребята Молотова провернули же дельце с Василием Ивановичем Чапаевым. Пара статей в «Правде», книжка Фурманова, кинофильм, народные песни… И вот он — новый герой гражданской войны. Учись.
Я побрел к себе. А товарищ А. остался сидеть с гордо поднятой головой. С некоторых пор ему для поддержания душевного равновесия стало не хватать того, что он называл «моральной победой над капитанским сынком Корольковым». Состоявшийся разговор он был склонен расценивать как свою несомненную победу. Я придерживался прямо противоположного мнения.
*
Утром следующего дня наша беседа о замене в списке героев гражданской войны Семена Михайловича Буденного на более подходящую фигуру была продолжена. Ночью (как известно вождь и учитель народов любил по ночам нагнать на своих подчиненных страху) руководители партии нашли достойного претендента, — им оказался доселе неизвестный широким слоям населения полководец — Александр Иванович Букашка.
Товарищ А. пребывал в отличнейшем настроении. Ему, видимо, было до невозможности приятно сознавать свою власть над временем, историей и судьбой случайно подвернувшихся под руку людей. Он даже позволил себе пошутить со мной.
— Мы с тобой, как боги, Григорий, вынимаем из пронафталининой коробочки человечка и вставляем в историю, даже не интересуясь, как он вел себя там, на фронтах гражданской войны. И это правильно, потому что события, по большому счету, значения не имеют. Вот таким забавным образом мы и приступили с тобой к практической работе по переделыванию человеческих зародышей в людей. Берем зародыш неизвестного исторической науке человека и делаем величайшим полководцем нашего славного века. И чудо — перед нами орел, герой без страха и упрека… Личность… Кто с ним впредь сможет поспорить в гениальности воителя, разве что Александр Македонский или Чингиз-хан… И то вряд ли… потому что наша партия популярно объяснит каждому, что те, исторические соперники его, были захватчиками и варварами, а Александр Иванович Букашка талант свой поставил на службу трудовому народу. Нет, куда этим господам до нашего Александра Ивановича…
Вскоре к нам привели самого кандидата для ознакомления и инструктажа. Сразу скажу, претендент представлял собой фигуру монументальную, этакий здоровяк и крепыш: высоченный, широкоплечий, с могучим грудным басом, словно специально созданным природой для отдачи приказаний. И при всем при том от этого несуразного человека исходила странная всепобеждающая волна привлекательности. Букашка оказался чрезвычайно обаятельным человеком, хотя я бы не рискнул объяснить, что конкретно в его образе могло вызвать симпатию. Выражение его лица постоянно менялось, впрочем, диапазон этих изменений был довольно узок: от откровенной звероподобности до жесткой решимости…
— Настоящий красавец, не правда ли, — с радостной улыбкой обратился ко мне товарищ А… — Широким массам советских людей такие образы нравятся прямо-таки до дрожи в коленках. Они их завораживают. Нет, Григорий… наши люди отлично чуют силу и уважают ее. А наша задача — потакать подобным вкусам и всячески поощрять их проявление.
Букашка застыл по стойке «смирно» — весь, даже зрачки его целиком отдались внутренней команде.
— Вот что, Александр Иванович, партия решила направить тебя на новую работу — отныне будешь работать героем гражданской войны, — товарищ А. был доволен и по-своему ласков.
— Так точно.
— Думаю, Григорий, что он справится. В настоящее время Букашка — заместитель командира дивизии по строевой подготовке и, как следует из его характеристики, со своими обязанностями справляется хорошо. Справится и с новым поручением. Я в этом ни на минуту не сомневаюсь.
— Так точно.
— Будете героем гражданской войны вместо Буденного. Есть ли вопросы?
По лицу кандидата пробежала тень.
— Не знаю, как и сказать, — неожиданно прошептал Букашка. — У меня вопрос или просьба… Моя фамилия… Все смеются. У меня фамилия смешная. Не помешает ли это?
— Это не проблема, — товарищ А. стал серьезным. — Пойдете к секретарю по кадрам, он вам документик подправит. Ну, конечно, если дадите ему бриллиантик. Не очень большой, баловать этого брата ни к чему.
— Так точно.
Уже через полчаса Александр Иванович вернулся, он был счастлив. Его фамилия в документах была заменена. Отныне он и его потомки носили гораздо более благозвучную фамилию — Букашко.
*
Мне и в голову не могло прийти, что афера с объявлением А.И. Букашко героем революции может иметь продолжение. Поэтому, наслаждаясь неожиданным затишьем в делах, я предавался работе над одной из самых трудных глав в моей монографии о диких муравьях, посвященной музыкальным вкусам жителей муравейника. Казалось, что меня на какое-то время оставили в относительном покое, но пропагандистская машина уже была запущена на полные обороты и остаться в стороне мне не удалось. Вот так, несмотря на мое нежелание связываться с созиданием новой истории, о котором я неоднократно заявлял товарищу А., его намерение привлечь меня к созданию образа непобедимого комбрига не пропало. Думаю, что Хозяин приказал привлечь меня, и товарищ А. всю свою душу отдавал тому, чтобы этот приказ выполнить, поскольку тот не противоречил его собственным интересам, как он их понимал.
— Ты, Григорий, пошел в гору… Я, по доброте душевной, поверил, что тебя не интересует продвижение по службе. А ты… хитрец, всех обошел. Мы здесь одни, так что хочу сказать тебе откровенно — связываю с тобой и свое возрождение. Я сейчас у Хозяина в опале, но надеюсь, что с твоей помощью наверстаю упущенное. Я не забывчивый, своих людей не обижаю, так что ты держись меня. А предашь, я до тебя дотянусь. Будь уверен, если я пойду ко дну, и тебе не жировать…
— Меня карьера не интересует… И на положение свое я не жалуюсь. Я секретарь-референт и хочу впредь оставаться секретарем-референтом. Мне нравится решать ваши маленькие интеллектуальные задачки, но связывать с принципиальными решениями свое имя я не намерен.
— Хочешь остаться чистеньким?
— Хотелось бы…
— Но ты у нас работаешь, так что уже запачкан.
— Только большевики, товарищ А., почему-то считают, что работа может кого-то унизить — унижает человека воровство и беспутство, а честный труд на любом посту — характеризует положительно.
— Умничаешь… И почему Усатому это нравится, ума не приложу. Надо бы тебя к стеночке, но… как же без тебя. Ты у нас незаменимый. Кстати, хороший лозунг придумался сам собой. Надо бы развесить его по всей стране, чтобы на каждой стенке висел: «У нас незаменимых нет!» А ты… — исключение. Сам знаешь, одна ошибочка и не поздоровится тебе!.. На сегодня — все. Да… Прислали материалы по делу Букашко. Посмотри.
*
Я сходил в режимный отдел, где под роспись мне был вручен запечатанный сургучом конверт. Не люблю я эту работу с секретными документами, слишком много возни, но… надо.
Я прошел на свое рабочее место и осмотрел конверт, — никаких пометок на нем не обнаружилось, что было довольно странно: анонимки обычно ко мне не попадали.
Вскрыл. В моих руках оказалось поэтическое произведение и небольшая пояснительная записка, составленная знакомым мне парнем из отдела по классово-выдержанному исправлению классического наследия.
«Григорий Леонтьевич! По вопросу о роли Букашко А.И. в гражданской войне, посылаю вам произведение молодого, но страшно талантливого паренька Михалкова из нашего отдела. Очень ловко закрутил, нечего сказать. Ничего лучшего пока создать не удалось. За основу Михалков взял басню Крылова. Но получилось исключительно патриотично. С горячим коммунистическим приветом, Ерофеев».
Я внутренне содрогнулся, но поднес-таки листок к глазам.
Я содрогнулся еще раз. Мог ведь, зараза, написать о муравьях, тогда бы я использовал это творение с пользой для своей монографии, а так — все пропало попусту.
*
В три часа дня в «комнату свиданий» были вызваны два крупнейших историка партии, специализирующиеся на научном обеспечении практических интересов партийного руководства. Потрясающая работа. Нет, в самом деле… Я иногда представляю себе, как приходят они к себе на рабочее место — в архив, где собраны и засекречены абсолютно все важнейшие для судеб страны документы, и приступают… А через неделю, как по волшебству, из недр хранилища на свет появляются требуемые документы. Конечно, нужны они лишь, чтобы засвидетельствовать для иностранцев то, что руководители партии уже давно объявили своему народу. Впрочем, когда речь заходила о совсем уж фантастических историях типа штурма Зимнего дворца или белого террора, как причины гражданской войны, документы, пусть и топорно сделанные, лишними не были…
— Здравствуйте, Григорий Леонтьевич, — обратился ко мне один из светил истории. — Докладываю, что мы к работе готовы.
— Считаете, что вам удастся найти документы, подтверждающие выдающуюся роль Александра Ивановича Букашко в победе над беляками?
— Удастся ли найти?.. Да мы уже целый килограмм притащили с собой. Не понимаю, как до сих пор такой выдающийся военачальник оставался в тени людей, чью роль, наверное, немного завысили.
— Так вы склоняетесь к мнению, что роль Букашко в военных победах Красной Армии достаточно велика, чтобы можно было…
— Велика?! Да она фундаментальна! Трудно переоценить его заслуги перед трудовым народом.
— Вот как… Но в чем же они заключались?
— Дорогой Григорий Леонтьевич, документы свидетельствуют, что не удается найти ни одной определяющей кампании, ни одного крупного сражения, где бы непосредственное участие Александра Ивановича не приносило сокрушительной и молниеносной победы. Кто, по-вашему, разбил Юденича? Кто, по-вашему, разгромил Деникина? Кто, по-вашему, уничтожил Врангеля? А Антанта? А германские империалисты? А белополяки? А Мамонтов? А Шкуро? Да мало ли еще… Напротив, временные поражения Красной Армии, как правило, были связаны именно с его отсутствием в войсках.
— Но как же ему удавалось быть сразу везде?
Историки довольно засмеялись.
— Объяснение этого факта, как раз и является нашим научным открытием. Аэроплан!!! Понимаете, он перемещался по воздуху. Товарищ Сталин лично указывал ему, где Красной Армии требуется подкрепление. И товарищ Букашко тут же залезал в аэроплан и отправлялся на фронт. А там — дело техники. Победа буквально преследовала его. Но и он не чурался ее….
— Хотелось бы конкретнее…
— А битва при станице Веселовской? Это же величайшая страница в истории гражданской войны. Сражение началось на рассвете. Имея десятикратное превосходство в живой силе и пятикратное в лошадях, беляки рассчитывали на безусловную победу. Семен Михайлович Буденный с трудом удерживал позицию, но переломить ход сражения не мог. Он связался по телефону с товарищем Сталиным и доложил о невозможности перейти в контрнаступление. Загрустил было товарищ Сталин, пригорюнился. Но присущая ему природная мудрость и решительность восторжествовали, — вызвал он Букашко и приказал уничтожить врага. Букашко тут же уселся в аэроплан, — и к вечеру от беляков и следа не осталось. Вот.
— Но как же это он, один?
— Его всегдашняя метода — внезапность. Как налетит на своем аэроплане, так только собирай потом белячков. Да, внезапность и напористость — это главные его достоинства.
— И все-таки, как же ему удавалось разбить такие крупные вражеские соединения?
— Существовало несколько способов. Основной — колесами. У аэроплана же есть шасси? Вот он этими шасси и утюжил врага. А еще у аэроплана есть винт, он и винтом орудовал и, как вспоминают очевидцы, мастерски. Но главное его оружие было чисто психологическое — кавалерия противника, как правило, разъезжала на лошадях. А лошади до ужаса боялись аэроплана. Как увидят, — так сразу разбегаются в разные стороны. А пехота боялась одного имени Букашко. Услышат, что против них сам непобедимый Букашко ополчился, — и бегут… Так Александр Иванович под чутким руководством Иосифа Виссарионовича Сталина — непосредственного организатора всех побед Красной Армии — установил в нашей стране Советскую власть.
— Ладно, — мне стало скучновато, — сойдет. Вы пока свободны. Я доложу товарищу А. о результатах нашего совещания.
Стало совершенно ясно, что ничего у товарища А. с выдвижением Букашко не выйдет. Ребята-историки подготовились откровенно слабовато. Это надо же — аэроплан!
*
Утром следующего дня все прояснилось окончательно. Меня вызвал товарищ А. и молча протянул свежую газету «Правда». На первой полосе под внушительной фотографией товарища Сталина было помещено его письмо, адресованное лично Семену Михайловичу Буденному.
«ТОВ. С.М. БУДЕННОМУ
Боевому товарищу по гражданской войне, организатору и водителю славной Красной конницы, талантливейшему выдвиженцу революционных крестьян в руководители Красной Армии, товарищу Буденному, в день его пятидесятилетия — горячий большевистский привет!
Крепко жму Вашу руку, дорогой Семен Михайлович.
— Вот тебе и ответ, Григорий, по поводу твоего Букашки, — с грустью в голосе объявил товарищ А.. — Не прошел. А потому что плохо работаете. Разгильдяйничаете. Историки эти твои недоработали, да и стишки слабоваты. Не разрешил Хозяин менять Буденного. Не знаю уж, что там произошло, но не разрешил.
— Но я же предупреждал вас, что ничего из этого не выйдет.
— Он предупреждал…, — товарищ А. окончательно вышел из себя. — Вы, умники, всегда помните, когда начальство неудачно что-нибудь скажет. У вас во всем начальство виновато. А я просто доверяю вам и жду, что вы будете свое дело делать, как следует. У меня столько обязанностей, что голова кругом идет, разве за всем уследишь, а доверять вам полностью не могу, не проследишь — ничего сами не сделаете…
Я сочувственно похмыкал.
— Тебя, Григорий, это, впрочем, не касается. Ты, как всегда, чистеньким из нашей грязи вышел. Мне спасибо скажи. Я Хозяину пожаловался, что ты в Букашко не веришь. Сознаюсь, хотел тебя подставить, но не вышло. Вон как все повернулось. Ты у нас опять на коне, а я, стало быть, в опале.
Товарищ А. наклонился и зашептал горячими губами:
— Ты, Григорий, не оставь меня. Тебе какое-то архиважное задание готовят, так ты уж не забудь про меня. Я тебе еще пригожусь. А-а?
— А что за задание?
Поделиться книгой: