Творчество душевнобольных кошек

- Это так просто… В самом поддержании жизни.

- Звучит не слишком оптимистично. Обычно, смысл жизни предполагает что-то более возвышенное.

- Может быть у людей это и так. А у кошек - ничего возвышенней жизни не существует.

- И все-таки…

- Кошки не менее изобретательны в достижении своего смысла жизни, чем люди. Они поразительно живучи. Не зря же считается, что даже свалившись с десятого этажа небоскреба, кошка выживет, потому что жить - ее работа. Говорят еще - у кошек девять жизней. Мне иногда кажется, что жизнь, сама по себе, и есть та особая форма творчества, которой полностью посвящают себя кошки.

- То, что вы говорите, потрясающе интересно. Имеют ли ваши слова отношение к книге, которую вы собираетесь написать на Сан-Лоренцо?

- Да. Самое непосредственное. Меня интересует творчество душевнобольных кошек. Об этом я и собираюсь написать.

- Простите? - Нина попыталась удивиться, но мне показалось, что она прекрасно осведомлена о моих творческих планах. Откуда, спрашивается?

- Как вы себе представляете душевнобольную кошку? Для меня это достойное восхищения существо. Если кошка начнет вдруг сочинять стихи, музыку или вздумает отыскать в этом мире высшую справедливость, ее сородичи немедленно сочтут ее сумасшедшей. Не так ли? И будут правы.

- Наверное…

- Но это не значит, что подобные занятия не имеют права на существование. Всегда отыщется ненормальный, который наплюет на запреты и на косые взгляды соседей.

- Да.

- Вот вы и поняли, почему меня так интересуют душевнобольные кошки. Что-то заставляет их изменить кошачьему смыслу жизни и заняться чем-то странным, может быть даже не достойным. Почему, спрашивается, они не могут отказаться от своей прихоти?

- Но вы думаете о людях?

- Я встречал людей, у которых не хватает времени или желания заниматься собственной безопасностью. Чувство самосохранения у них обычно поразительнейшим образом притуплено. Малопонятные окружающим страсти настолько поглощают их, что ни о чем другом они не могут и помышлять. Когда я вспоминаю о многих своих друзьях, меня ни на минуту не покидает ощущение, что своими удивительно странными устремлениями они заразились от душевнобольных кошек. А дальше получается еще интереснее. Какие бы жестокие испытания не приготовила им судьба, но они ведут себя мужественно и непреклонно. По-моему, это само по себе достойно уважения.

- Признайтесь, что вы завидуете им?

- Да, я человек завистливый. К тому же… один очень умный человек, большой специалист по таким делам, как-то шепнул мне, что третья кошачья жизнь - это и есть наше человеческое существование.

*

На следующее утро я встал очень рано. И в этом было свое, не доступное городскому жителю удовольствие. Одним из несомненных преимуществ, которыми меня подкупил остров Сан-Лоренцо, была та простота, с которой я могу ранним утром поплавать в океане. Достаточно спуститься по крутой деревянной лестнице к пляжу, бросить одежду возле любимой пальмы, пробежать десяток метров по белому песку, и вот я уже погружаюсь в океанскую стихию, ощущая на губах ни с чем не сравнимый солоноватый привкус. Оказалось, что проделать все это намного приятнее, чем об этом говорить.

Я вернулся в дом в чудесном настроении. Нины нигде не было. Николас сказал, что она уехала в столицу по делам.

- По каким таким делам? Почему без моего разрешения? - попытался я изобразить возмущенного работодателя, впрочем, не слишком успешно.

- По твоим, по твоим делам, - ответил Николас.

Я почувствовал, что сыт тайнами по горло.

- Послушай, дружище, тебе прекрасно известно, как меня раздражает любая недоговоренность. Не сомневаюсь, что ты знаешь о Нине больше, чем я. Поделись со мной. Расскажи, кто она такая, и почему ты в ее присутствии превращаешься в добренького дядюшку, радеющего за ее интересы больше, чем за мои? В чем дело? Она - колдунья?

- Вот тут я, к сожалению, не в курсе, - признался Николас, в его голосе я не ощутил ни капли раскаяния или замешательства. - А про Нину на острове многое говорят. Местные жители любят посудачить. Ты слишком занят и погружен в собственные проблемы, чтобы обращать внимание на туземцев. Придумал для себя как бы необитаемый остров и получаешь удовольствие. Слышал, как ты вещал в программе Ньюта Кемпбелла о том, что любишь островитян, но, по правде говоря, это вранье. Ты занят только собой. Тебе здесь хорошо живется, хорошо пишется, хорошо плавается, а до остального дела нет.

- Постой-ка, - удивился я, - и ты туда же. Я всю жизнь пишу о людях и для людей!

- В последнее время я постоянно слышу совсем другое, ты любишь повторять, что тебя в этой жизни волнует только рыбная ловля и твои книги. Боюсь, что это правда.

Мне немедленно захотелось рассказать Николасу о своем новом романе. О людях, которые заразились от душевнобольных кошек необычной болезнью: им понадобилось от жизни что-то большее, чем обычная борьба за выживание. Вот таких людей я люблю и завидую им. Можно ли после этого обвинять меня в пренебрежении к человеческим судьбам? Люди бывают разные, и судьбы у них - разные. Но что толку болтать попусту. Пусть прочитает, когда я закончу, тогда и поговорим.

- Не хочу с тобой спорить. Я спросил тебя о Нине. Будь добр ответить.

- Нина - это последняя надежда Сан-Лоренцо на перемены. Сам знаешь, как сейчас здесь обстоят дела: коррупция, произвол, тирания, беспросветность существования, отсутствие минимальной свободы. Если и удастся что-то изменить в этой стране к лучшему, то только с ее помощью.

- Значит, все-таки колдунья?

- Нет. Просто у нее больше возможностей для этого, чем у любого другого. Она, вроде бы, племянница президента Камароса. Но самое главное - Нина желает перемен.

- Племянница президента?

- Сам понимаю, что это звучит неправдоподобно и глупо, но так говорят. Это слухи, но не просто слухи, а настойчивые слухи. Понимаешь разницу? Лично мне президент не докладывал, и документы я у Нины не проверял.

- Зачем ей понадобился я?

- Не знаю, спроси у нее сам. Даже представить не могу, что она нашла в таком эгоцентристе, как ты. Я бы на твоем месте забился бы в самый глухой угол и тихонько подвывал от радости от того лишь, что она обратила на тебя внимание. А ты, по-моему, даже не понимаешь своего счастья.

- Ого-го! Оказывается, я уже должен всему прогрессивному населению острова! Получается, что я всего лишь орудие в чужих руках. Боюсь, что вынужден вас разочаровать - я приехал на Сан-Лоренцо вовсе не для того, чтобы участвовать в преобразовании местной общественной жизни. Моя цель - написать роман. И я это сделаю. Если моя работа поможет Нине достичь ее благородную цель - прекрасно. Нет. Прошу прощения, сделал все, что мог. Не справился.

- Старайся!

- Подожди, дружище, - неожиданно я сообразил, как глупо прозвучали эти пространные рассуждения Николаса о борьбе народа за лучшее будущее. Мне ли не знать, что проблемы аборигенов интересовали его только с одной стороны: какими цветовыми пятнами их следует изображать на полотнах, а уж требовать, чтобы он запомнил фамилию местного президента или, того более, имя его племянницы, значит, проявлять не прикрытый садизм. - Кто же тебе рассказал о Нине так подробно?

- Клара рассказала.

- А ты и поверил?

Николас явно не понимал, чего я от него добиваюсь.

- Не надо было?

- Очень уж неправдоподобно звучит эта сказка.

- В самом деле? Извини, не анализировал!

*

Старый дуралей! Он, видите ли, не анализировал! Настроение у меня, естественно, испортилось. Не хватало только в революционеры записаться. Вроде бы Нина предупреждала, что бывает излишне предприимчивой, но не до такой же степени! Если все на острове сошли с ума, это не значит, что и я должен подчиняться общему порыву. Как трудно, оказывается, спрятаться от самого себя. Я сбежал на Сан-Лоренцо, чтобы не слышать в свой адрес бессмысленных обвинений в излишнем самолюбии, душевной черствости и атрофии чувств. И что же? Обвинения настигли меня и здесь. Впрочем, в местной атмосфере они не стали выглядеть умнее или убедительнее.

- Каждый должен заниматься своим делом! - громко выкрикнул я, искренне удивляясь тому, как глупо это прозвучало. Хотя бы потому, что в кабинете я был один, и никто кроме меня этих слов услышать не мог. Николас благополучно отбыл по своим делам.

Да, я эгоист, признаю. Но никто не смеет называть меня эгоцентристом. Если находятся до сих пор господа, которые не в состоянии понять и почувствовать глубокое различие между этими двумя понятиями, это их беда. Я готов любому объяснить, в чем заключается кардинальное отличие этих двух столь не похожих друг на друга состояний духа, честно говоря, могу говорить об этом часами… Были бы слушатели.

Мне захотелось немедленно догнать Николаса и заставить его выслушать мои объяснения, но я понимал, что это будет выглядеть еще глупее, чем выкрики в пустом кабинете.

Нет, я не мог признать обвинение в эгоцентризме. Разве в состоянии человек, по определению интересующийся только самим собой, писать книгу о людях, заразившихся у душевнобольных кошек смыслом жизни? Абсурд!

Я резко выдохнул из себя воздух, словно пытался вместе с ним выгнать из собственных легких дурацкие домыслы о моей духовной несостоятельности. Пора было возвращаться к работе. Вечером я отправлюсь в кабак, а сейчас надо успокоиться и попытаться спасти хотя бы несколько часов. Я достал из футляра пишущую машинку и вставил в нее чистый лист бумаги. Боже мой, сколько раз мне приходилось на собственном опыте подтверждать избитую истину, что работа лечит!

*

- Завтра состоится праздник “Ночь огненной скалы”. Ваше присутствие обязательно, - таковы были первые слова Нины после ее возвращения из столицы.

- Терпеть не могу, когда за меня что-то решают, - пробурчал я недовольно. - По какому праву, спрашивается?

- Я ваш секретарь. Неужели забыли?

- С каких это пор секретари распоряжаются своими работодателями?

Нина рассмеялась.

- Не ожидала, что вы окажетесь таким легкомысленным, мистер Хеминг. На Сан-Лоренцо есть правила, которые должны исполнять все, включая, иностранных писателей. Моя работа заключается в том, чтобы у вас не было дурацких проблем из-за незнания местных обычаев. Вы должны писать свой роман, а о прочем я позабочусь сама.

Здесь было о чем подумать. Похоже Нина и в самом деле была заинтересована в том, чтобы я собрался и написал свой роман. Это было по-настоящему удивительно и потрясающе приятно. Я боялся только одного - что ошибся в своих ожиданиях, Нина окажется подделкой, и все ее достоинства рассыплются в прах при первом серьезном испытании. С женщинами такое время от времени случается. Мужчины часто придумывают своим спутницам совершенно неправдоподобные достоинства, которыми они зачастую не наделены ни в малейшей степени.

Вот мне, например, почему-то показалось вполне разумным сделать Нину главной героиней своего нового романа. Не знаю, как обстоит дело на самом деле, но мне бы хотелось, чтобы дикие, сумасбродные кошки в моем тексте были похожи на нее.

Я недовольно покачал головой, у меня с сожалением вырвалось резкое: “Уххрм”! Как я ненавидел себя в этот момент. Впервые за долгие годы столкнувшись с женщиной, которая сумела вызвать у меня неподдельный интерес, я немедленно пытаюсь загнать ее в свой распроклятый текст, а это, значит, - выдумать ее от начала до конца, что, в свою очередь, неизбежно заставит вычеркнуть Нину из реальной жизни.

- Как продвигается ваша работа? - спросила Нина. - Вы так проникновенно рассказывали о душевнобольных кошках, что мне не терпится прочитать об этом роман.

- Сегодня мне не хочется писать, завтрашний день тоже пропал - праздник, черт его подери. Так почему бы нам не отправиться в бар. Может быть, там я стану для вас просто Килгором, и мы оставим мистера Хеминга для официальных мероприятий?

- Вы танцуете?

- Очень плохо.

- А после четырех сухих дайкири?

- Не пробовал, - признался я. - Обычно после четырех дайкири меня тянет безответственно философствовать.

- Так в чем же дело? Пойдемте наполним наш танец философским смыслом.

*

Неизвестно откуда вынырнувший Николас немедленно увязался за нами. Этого следовало ожидать - он всегда готов составить компанию направляющимся в бар. Но поскольку мы не обращали на него никакого внимания, - не нарочно, просто так получилось, - он обиделся и отстал, решил поискать развлечения в другом месте. То есть, это я так подумал, что он обиделся. Не исключено, что он обрадовался за нас. Художники бывают иногда чрезвычайно тактичными.

В лучшем баре Сан-Лоренцо было… как и в любом другом баре - сумрачно, спокойно, лениво. Почему бары по всему миру абсолютно одинаковы, хоть убей, не понимаю! Все дело, надо полагать, в знаменитом американском провинциализме. Усталый американский турист, насытившийся красотами обследуемого им мира, имеет право отдохнуть вечером в стандартном баре. Со стандартными удобствами, со стандартными напитками и стандартным обслуживанием…

- Красота! - пошутил я, устроившись у стойки и зажав в руках свой первый бокал с сухим дайкири. - Абсолютная стандартизация - вершина цивилизации.

Нина мою шутку не оценила.

Я стал сбивчиво объяснять, что имел в виду. Довольно быстро мне это надоело, тем более, что Нина к рассказу о сравнительных характеристиках баров различных стран мира отнеслась более, чем равнодушно.

- Вы любите цветы? - спросил я, чтобы сменить тему разговора.

- Только речные лилии…

Я вздрогнул. “Речные лилии” - так назывался сборник рассказов, который я написал после того, как был брошен своей первой женой. Не знаю уж, случайно ли Нина вспомнила об этой тоненькой книжице, никогда не имевшей сколько бы то ни было заметного успеха у критиков. Никогда больше я не писал таких сентиментальных, основанных на личных переживаниях текстов. Мне казалось, что сборник давно и прочно забыт. Меньше всего я рассчитывал услышать его название, отправившись с девушкой в бар. Только литературовед мог знать об этом сборнике.

- Через сто лет ваш сборник обязательно станет чрезвычайно популярным, - сказала Нина и улыбнулась.

- Хочу поцеловать вам руку.

- В чем же дело?

- Боюсь поцарапать. У меня пересохли губы, они теперь как бритвы.

- Это легко поправить.

Нина быстро поцеловала меня в губы. Я почувствовал ее легкое прикосновение. Чем-то этот поцелуй отличался от прочих. Мне ли не знать, слава Богу, есть, с чем сравнить. Память цепко ухватилась за ощущения. Мне стало ясно, что забыть его я не смогу никогда. Любой редактор жирно вычеркнет фразу “это было ни с чем не сравнимое ощущение”… Но, черт побери, разве можно сказать об этом поцелуе точнее!

- Ну как? Стали мягче?

- Да, - ответил я. - Вне всяких сомнений.

- Теперь ты для меня просто Килгор.

- А ты, стало быть, просто Нина…

Мы пили дайкири и танцевали… Сто лет не танцевал… Сто лет не влюблялся. Сто лет не чувствовал себя молодым удачливым щенком, которому подфартило подцепить на школьном вечере прекрасную незнакомку.

- Ты останешься у меня? - спросил я, подчинившись драматургии обстоятельств.

- Нет.

- Нет? Почему?

- Ты забыл, что я не твоя любовница. Я твоя подруга.

- А есть разница?

- Конечно. Разве ты не обратил внимание на то, что это два разных слова.

- Подруга - более широкое понятие. Оно должно включать в себя…

- Не должно.

- Я не верю, что ты приехала на остров только ради написания монографии…

К моему удивлению, я, кажется, угадал. Нина покраснела самым предательским образом. Ей не было стыдно, такие вещи я распознаю сразу, но мои сомнения в том, что она не только литературовед, явно не понравились ей. Словно бы я помешал выполнению какого-то чрезвычайно важного плана, который Нина пыталась претворить в жизнь. Я не сомневался, что ее намерения самые благородные, и она искренне считает, что старается для моей пользы, и уверена, что одна во всем мире знает, что для меня хорошо.

Сам я давно потерял разумное представление о том, что для меня хорошо, а что - нет. Иногда мне даже кажется, что после Гватемалы я вообще не в состоянии отличить хорошее от плохого, все выглядит до отвращения одинаково, нейтрально. Может быть, поэтому людям так нравится в последнее время наставлять меня на путь истинный. Но я не готов слушаться.