Гарнизон

— Будь по — вашему, но я предупреждал, — равнодушно вымолвил Боргар. Он открыл один из сундуков и достал оттуда белый фартук с рукавами, скользкий и лоснящийся даже на вид. Скорее всего сделанный из какого‑то особого материала с близким к нулевому трением.

— Утерянное нельзя потерять, — все также четко и непреклонно произнес испытуемый. — Утерянного не нужно бояться. Отказавшийся да обретет блаженство в отказе.

— Занимательно. Звучит как молитва, — сказал Боргар, надевая фартук, но оставив рукава.

— Я тебя не боюсь, — сообщил Бронци, хрипло и решительно. — И ничего ты не узнаешь.

— Друг мой, — высокий Владимир Сименсен навис над испытуемым, как черно — белая скала, и Бронци невольно сжался в оковах. Крупные капли пота катились по лицу, искаженному гримасой боли.

— Друг мой, ты уже сказал главное, то, что мне было интереснее всего, — промолвил Сименсен, все также спокойно и почти доброжелательно. — Но мне нужно больше.

Бронци, шевеля разбитыми губами, очень подробно и со знанием дела сообщил, чем и как Арбитр может удовлетворить свой интерес. Боргар приподнял бровь, Дживс слегка покраснела.

— Серьезный подход, — с уважением отметил Владимир. — Сразу видна военная закалка, гражданские так изъясняться не умеют. Но меня радует, что мы без задержек миновали первые две стадии общения.

— Стадии? — не понял допрашиваемый.

— Да, традиционное и неизбывное "это ошибка", а также неизменно следующее за ним "я ничего не знаю". Мы сразу перешли к третьему — "ничего не скажу", сэкономив время и душевные силы. И за это я дам вам, друг мой, небольшое вознаграждение.

Бронци сплюнул розовой мутной слюной, стараясь попасть на фартук Арбитра, но промахнулся.

— Ссал я на твою награду, — выразительностью фразы испытуемый постарался компенсировать неудачу в плевке.

— А напрасно, — с этими словами Владимир засучил рукава и аккуратно стащил с кистей перчатки. Дживс со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, Бронци громко икнул.

Руки Арбитра были обычными, ничем не примечательными до локтей и примерно на ладонь ниже, до широких колец блокаторов боли, что часто применяют в госпиталях Гвардии при ампутации конечностей. А вот ниже…

Казалось, что над кистями и предплечьями Боргара поработал талантливый анатом, который удалил почти всю мышечную ткань, оставив лишь несколько пучков на каждое сухожилие. Похоже, пальцы и кисти сохранили всю функциональность, но выглядели, как птичьи лапы.

Владимир положил перчатки на угол сундука. Теперь Дживс поняла, почему Арбитр никогда их не снимал — помимо маскировки увечья, они наверняка были снабжены миомерными усилителями.

— Я расскажу тебе историю, — сказал Боргар, поднеся к лицу допрашиваемого длинные пальцы, похожие на бледные узловатые щупальца. — Она весьма поучительна, назидательна, и при правильном осмыслении избавит тебя от многих неприятностей.

— А я размякну от такой откровенности, пущу умилительную слезу и все — все расскажу, а чего не знаю — придумаю, — злобно пробурчал Бронци.

— Как пожелаешь, — мирно отозвался Сименсен. — Я уважаю свободу выбора и могу только приветствовать такой ход событий. Впрочем, не будем терять времени…

Арбитр сел на края второго, пока закрытого сундука, опустил ладони на колени. Губы его при этом движении чуть дрогнули, похоже, без блокаторов каждое движение изувеченных рук причиняло Боргару ощутимую боль.

— Я родился на очень далекой планете, — начал он рассказ. — И очень бедной. Океан от полюса до полюса и огромный архипелаг из сотен островов. Продавать могли разве что рыбу, но в секторе и так хватало экспортеров продовольствия, так что никому не было до нас дела. Фиалка — так называли планету, кажется из‑за цвета неба. Правда никто не мог сказать, что такое "Фиалка", но звучало красиво.

Дживс ощутила, как слегка покалывает колени — она находилась на ногах уже вторые сутки и ощутимо устала. Но стажер лишь затаила дыхание, ловя каждое слово Сименсена. Арбитр никогда и никому не рассказывал о своем происхождении. Непонятны было — с чего вдруг он решился на откровенность, да еще с подозреваемым еретиком. Но в любом случае, повесть Боргара была интересной, таинственной… и откровенно страшной.

— Десятину мы платили людьми. Те, кому казалась скучной жизнь рыболовов, уходили на службу Империуму, так что все были довольны, и разные смутьяны не нарушали старой доброй размеренности. Я бы сказал, это была достойная бедность, скромная, но честная.

Владимир чуть улыбнулся, с неожиданной теплотой на тонких губах, но Бронци, увидев сверкнувшие глаза без ресниц, лишь сжался еще больше.

— А потом пришел Хаос, — очень просто и буднично сказал Сименсен. — Последователи Слаанеш, но это мы узнали гораздо позже… Культ оказался небольшим, но хорошо организованным. Они поступили умно — разделились на несколько групп и начали захватывать острова, один за другим, внезапными атаками. Опустошив очередной поселок — уничтожали все следы, забирали неофитов и выступали к следующему. Так и двигались — скачками, от селения к селению, сразу в нескольких направлениях.

— Глупо, — неожиданно отозвался испытуемый. — В таких замкнутых сообществах нельзя долго хранить тайну, все друг другу родственники и постоянно общаются, заглядывают в гости…

— То, что происходит нечто непонятное, разумеется, стало ясно довольно быстро, — согласился Арбитр. — Но вот природу бедствия никто не осознал, потому что никто прежде не имел дела ни с Силами, ни с войной вообще. Ветераны очень редко возвращались домой, они предпочитали оседать на промышленных планетах, с пенсией и льготами. Да их и никогда не было много, отставников гвардии… Поэтому не нашлось того, кто мог бы подсказать и наставить нас. Так продолжалось несколько недель, а затем они пришли и в мой дом…

Сименсен поднял руки и посмотрел на останки пальцев, словно видел их впервые. Пошевелил, будто играл на невидимом инструменте, снова скривил губы от боли.

— Обычно считается, что все слаанешиты помешаны на сексе и похоти. На самом деле их увлекает гедонизм во всех проявлениях. Садизм — в том числе. Очень увлекает. Мне тогда было семь лет… И вот когда я понял, что наступил конец, появились они.

Дживс тихонько вздохнула и забыла о ноющих ногах, усталости и всем остальном.

— Имперская Гвардия, — сказал Владимир. — Кто‑то все же смог послать зов о помощи, а рядом с Фиалкой оказался госпитальный корабль Мунисторума. Они пришли на помощь. Первый гвардеец, которого я увидел в жизни… Сейчас я понимаю, что это был уставший, измученный, раненный человек. Одежда на нем дымилась, лицо было в крови и грязи. Но тогда он показался мне прекрасным, как сам Бог — Император. Он убил культистов, спас меня, а сам погиб всего через минуту — пуля стаббера попала ему прямо в лицо. И он умер…

— Гвардейцев было очень мало, все‑таки госпиталь, — продолжил Сименсен после долгой паузы. — Они сделали все, что было в человеческих силах и более того. Но культисты успели рассеяться, и бои шли еще несколько месяцев на множестве островов. Затем подошли основные силы Гвардии, чтобы не ввязываться в затяжную партизанскую войну, архипелаг обработал Флот. И моего дома не стало, на том закончилась история Фиалки. Большинство из тех, кто выжил, поступили на службу в армию. Мы ценили мирную жизнь, но умели помнить и ненавидеть. Кто‑то предпочел удел беженцев без родины и дома. Но я пошел по иной стезе. Пока мои сородичи жаждали мести, я рассудил, что если бы кто‑то вовремя истолковал тревожные признаки, если бы кто‑то вовремя поднял тревогу… все могло сложиться совсем по — другому. Те, кто прибыли после, для расследования произошедшего, меня… поняли. И позволили поступить в Схолу. Так я стал Арбитром, тем, кто всегда бдит, всегда на страже.

— Милая история, душещипательная, — вымолвил Бронци. — Я щас прямо заплачу от сострадания к истории несчастного маленького арбитра.

— Увы, ты понял суть этой истории превратно, — вздохнул Сименсен. Он поднялся на ноги и открыл второй сундук. Солидная, тяжелая крышка поднялась без скрипа, открыв…

Дживс сглотнула, испытуемый нервно повел головой, насколько позволили оковы.

— Смысл и мораль моего рассказа заключались не в пробуждении жалости, — пояснил Арбитр, надевая рукава и пристегивая их к фартуку. — Я хотел донести до тебя совершенно иное.

Владимир подошел вплотную к массивному креслу из кованого, освященного металла, щедро оснащенного печатями чистоты и выгравированными литаниями, что уберегают от происков Зла.

— Мораль здесь очень проста. Я ненавижу вас, культистов всех мастей и сортов, — сказал Арбитр, и теперь в его голосе наконец прорвалась ярость — одновременно жгущая и в то же время тщательно контролируемая, как пламя в хорошо освященном атомном реакторе. — И я добьюсь от тебя правды, любыми путями. Поэтому будет лучше, если ты сэкономишь мое время и свои силы. Исповедайся мне, не скрыв ничего. Поверь, так будет лучше.

Бронци помолчал, а затем заговорил, с неожиданной твердостью и почти покровительственным превосходством. Переход от испуганной бравады к новому состоянию показался столь быстрым и неожиданным, что даже Сименсен недоуменно приподнял бровь. А у Дживс просто отвисла челюсть.

— Бедный маленький человечек, — проговорил испытуемый, не отрывая пронзительного взгляда от бледного лица Арбитра. — Бедный слуга давно мертвого господина, который лелеет обиды и несчастья прошлого, черпает в них силы и смысл жизни. Ты слеп и жалок, слуга. Слеп и жалок. Ты даже не стал восстанавливать изувеченные руки, чтобы не забывать, чтобы всегда помнить и подогревать свою злобу болью. Потому что в твоей жизни нет ничего, кроме ярма, что ты добровольно взвалил на себя. И боли, что ты лелеешь, чтобы не потерять совсем смысл своего убогого бытия. Мучай меня, слуга бога — трупа, терзай, рви на куски, но ты не узнаешь ничего. У меня есть то, чего ты лишен — ясность и свобода. И все, что изобретет твой больной разум, лишь пойдет мне на пользу. Меня ждет очищение, ведь утерянное нельзя потерять. Мое тело будет страдать, но дух возвысится! Я откажусь от телесного, и потому мне будут не страшны муки тела.

— Собственно говоря, самое важное я уже услышал, — ответил Арбитр на которого, похоже, пламенная тирада испытуемого не произвела ни малейшего впечатления. — Кхорнит сейчас выл бы от ярости и воспевал красоту крови, что прольется из его тела и достигнет трона черепов. Слаанешит умолял бы мучить его как можно дольше, поскольку боль есть обратная сторона и темный двойник плотских наслаждений. Последователь Тзинча постарался бы уйти в транс или поинтересовался, какую новую форму я намерен придать его телу. Но только один из Поганой Четверки кичится тем, что дарует своим адептам совершенное, чистое сознание, не привязанное к превратностям телесным. Что его слуги обретают страдание тела, но незамутненность духа. И мы ведь с тобой знаем, кто это, не так ли? Поэтому главное ты мне сказал и только что развернуто подтвердил. И все это лишь ценой короткой истории из давно минувшего прошлого. Но, как уже говорилось ранее, мне нужно больше.

Испытуемый сжал челюсти с такой силой, что Дживс показалось, будто она слышит скрип зубов. На мокром от пота лице Бронци стремительным калейдоскопом промелькнули ненависть, ярость, злоба… и страх.

— Однако ты ошибся в одном, — Владимир задумчиво посмотрел на открытый сундук и сияющие инструменты, разложенные в ложементах, выложенных красным бархатом. — Стажер, будьте любезны, вон ту бутылку с солевым раствором. Необходимо будет восполнять потерю жидкости у нашего гостя.

Леонор сделала пару шагов на негнущихся ватных ногах. Идея присутствовать при допросе уже не казалась ей такой уж хорошей, но отказываться было поздно.

— Благодарю, — сказал Сименсен, устанавливая стеклянную бутылку в специальный держатель. Игла в его пальцах нашла вену на руке испытуемого с такой легкостью, будто Арбитр был опытной сестрой из Госпитальеров. — О чем я говорил?.. А, да. Так вот, ты ошибся. Я не стал восстанавливать или аугментировать руки не потому, что мне нравится боль. И не потому, что мне нужно освежать старые заветренные воспоминания. Дело в том…

Арбитр достал из сундука складной столик, похожий на те, что ставятся у постели больного для складывания разных шприцев и прочих необходимых вещей. Аккуратно разложил его слева от допросного кресла. Бронци прошипел сквозь сомкнутые зубы длинную, зловещую фразу на языке, незнакомом стажеру Дживс. Непонятные слова звучали угрожающе, как черное ругательство и одновременно проклятие. Но Владимир лишь усмехнулся, с пониманием и без злобы.

— Дело в том, что я видел многих палачей, которые слишком увлеклись своим ремеслом, — сообщил он. — Власть соблазнительна, а власть над чужим страданием — соблазнительна вдвойне. Это большое искушение, особенно когда вкладываешь в ненависть к Ереси всю душу, как я.

Сименсен достал и положил на столик первый инструмент, похожий на хитро изогнутый, очень узкий скальпель, хищный и опасный даже на вид. Голос Арбитра чуть подрагивал при каждом движении. Но при этом все жесты Боргара были точны и верны, как у сервитора с самыми лучшими протезами.

— Поэтому я оставил руки в их прежнем состоянии. Я ношу усилители мышц и блокаторы боли, но всегда снимаю их перед допросом. Я причиняю немыслимую боль, но и сам испытываю ее при каждой манипуляции. Это не дает мне увлечься процессом, впав в грех гордыни, и всегда напоминает, что пытка — не развлечение, не средство самоутверждения или мести. Это инструмент, который должен применяться только в самых необходимых случаях и использоваться ровно столько, сколько необходимо для установления истины.

Сименсен повернул голову к Дживс и попросил:

— Пожалуйста, перезарядите аппараты, чистые пикты в шкафчике наверху, в углу справа от входа.

Высказав просьбу, Арбитр вновь сосредоточил внимание целиком на испытуемом.

— Не изрекут уста еретика правды, если могут солгать, — тихо проговорил Владимир. — Спасать твою душу уже поздно. Но я извлеку из нее семя лжи, без остатка. И ты поведаешь мне все, не утаив ни крупицы правды.

Глава 6

День десятый

Урчал мощный мотор, сквозь шторки обогревателя струилось приятное тепло. Холанн пригрелся, свернувшись в слишком просторной, не по размеру, шубе. Ему выдали не комбинезон с подогревом, а самую настоящую меховую доху с огромным высоким воротником, достающим до глаз и спускающуюся почти до щиколоток. Ходить в ней было очень неудобно, зато по крайней мере тепло — не отнять. На шее висела дыхательная маска, неудобная, с широким, натирающим шею ремнем. Через полчаса дороги Уве снял ее и повесил на подлокотник — надеть всегда успею, подумал он.

Холанн посмотрел налево, где громоздились ящики с пустыми бланками и прочей канцелярской снастью. Затем посмотрел направо, где сидел прямой, как палка, сервитор — носильщик, уставившись в никуда пустым взглядом. Вперед смотреть не было смысла, там не было ничего кроме высокой спинки водительского сиденья.

Почти сто пятьдесят километров дороги между "Волтом" и Танбрандом были не то, чтобы заброшены… скорее просто очень редко использовались. Не чаще одного — двух раз в месяц по ней проходил небольшой конвой из снегоуборщика с большим отвалом на покатой морде капота, тяжеловоза из сланцевых карьеров, груженого провиантом, кое — какими медикаментами… пожалуй, что и все. Ах, да, еще 'переменный состав' — нарушители дисциплины из СПО. Интересно, а они опасны?.. В топливе Волт не нуждался, поскольку еще на заре освоения нефтяной Линзы огромные подземные танки были накачаны под завязку. Тогда База 13 представляла собой относительно ценный объект с достаточно высоким приоритетом снабжения, поэтому топливом ее обеспечили из расчета авральной работы в режиме аэропорта с непрерывным циклом взлет — посадка. Прометия оказалось столько, что его продолжали потреблять до сих пор, поскольку сбывать "налево" в сколь‑нибудь существенных масштабах не представлялось возможным за отсутствием потребителей.

Шесть колес равномерно и часто стучали по стыкам бетонных плит, которыми была выложена двухрядная трасса. От времени и естественного смещения почвы дорога давно утратила прежний облик ровной серой ленты. Кое — где на нее наползли ледяные языки и пласты плотно слежавшегося снега, так что грузовик регулярно и резко потряхивало. В такие моменты водитель — настоящий здоровенный мужик, не сервитор — молодецки ухал и весло сквернословил.

А ведь мне впервые в жизни выделили персональный транспорт, подумал Холанн. Пусть и не геликоптер, пусть всего лишь обычный грузовик — "снегоход", но это только потому, что в малую летающую машину не поместилось бы все необходимое, а среднетоннажная уж точно не по чину и не по задачам… Это повышение… через две, если не через три, ступеньки. Ну, да, 'соответственно званию майора', хоть и временно. Это же начальник отдела. Ох, осторожно нужно с такими повышениями.

Уве, не снимая дохи, вынул изнутри руку из рукава, что оказалось очень легко из‑за его ширины. И погладил под шубой нагрудный карман форменного синего комбинезона, где надежно хранился пухлый конверт с предписаниями, настолько большой, что клапан кармана не закрывался.

Полномочия и статус Холанна неожиданно стали предметом недолгой, но весьма серьезной перепалки между тремя ведомствами сразу. С одной стороны никто не собирался выделять для занудной, долгой, чисто технической работы сколь‑нибудь высокопоставленных работников. С другой, учитывая характер объекта, ревизор — инспектор с правом описи всего подотчетного имущества должен был обладать соответствующим положением. Все‑таки полноценная база с настоящим гарнизоном и Комиссаром во главе. Пусть гарнизон крошечный, а комиссар разжалованный и вообще ИО, но все же…

Машину подбросило особенно сильно, водитель выдал совсем уж забористый текст, а Холанн больно прикусил язык. В кабине не было окон, только "вечный" плафон на низком клепаном потолке, наполненный для экономии светящимся радиоактивным газом. Но если вытянуть шею, то можно было глянуть в краешек лобового стекла. Там Уве видел скупые, бедные оттенки белого и серого. Белая снежная пустошь, серая лента припорошенной снегом дороги. Бело — серое низкое небо, по которому мчались облака. Восточный ветер снова гнал с океана непогоду. Холанн поежился, кутаясь плотнее в теплую уютную безразмерность дохи.

Самым простым решением, как поначалу показалось Уве (да и не только ему), стало бы присвоение ревизору какого‑нибудь временного воинского звания. Но оказалось, что армия, даже СПО, была 'государством в государстве' со своими правилами, весьма странными притом. На гражданских чиновников армия традиционно смотрела как на низшую форму жизни, способную быть лишь грузом в охраняемом конвое, не более. Формально "ввести в должность", в счет будущих заслуг, было возможно — хотя очень сложно и вызвало бы открытое неудовольствие офицерского корпуса. Но затем пришлось бы как‑то выводить Холана обратно, а это в данных обстоятельствах можно было сделать только через разжалование за серьезный проступок.

Ответ штаба СПО, если убрать обтекаемые выражения и свести его к одной фразе, был 'Вы рехнулись'. И перспектива поездки стала весьма туманной, чему Уве с одной стороны огорчился, рассчитывая все‑таки на последующее поощрение и повышение, а с другой — огорчился не очень сильно, поскольку откровенно побаивался новых мест и людей.

Компромисс, тем не менее, оказался найден довольно быстро, судя по всему, подобные коллизии случались и ранее, поэтому после короткой заминки шестеренки административной машины Танбранда провернулись вновь. Холанн получил на руки грозный мандат, согласно которому отныне назначался комендантом космопорта. Соответственно, по сложным и запутанным правилам функционирования гарнизонов при пунктах воздушного и космического сообщения, весь военный и военизированный персонал переходил в его оперативное подчинение. То есть формально Уве, пусть даже и без воинского звания, оказался командиром Базы 13. Красивое бюрократическое решение породило странного "бумажного" мутанта, с "цивильным" генезисом, но достаточно милитаризованного, чтобы выполнить поставленную задачу.

Разумеется, никто не ожидал от счетовода реального командования, и у Холанна, оценившего масштаб событий, прибавилось головной боли в виде раздумий — в каком стиле следует выдерживать доклад. То ли описать апокалиптическую картину упадка нравов и разграбления активов, то ли сделать акцент на "идеально с учетом сложившихся обстоятельств, объективных в контексте окружения". О том, чтобы описать все как есть, даже речи не было — теперь у счетовода появилось сильное подозрение, что в этом назначении политическая составляющая торчала, как красная клякса посреди отчета.

Уве снова выглянул из‑за водительского кресла. Грузовик въехал в протяженную зону так называемого "арктического буша". На Ахероне было очень мало собственной флоры, если, конечно, не учитывать всевозможную зелень Оранжереи. В тундре встречались главным образом карликовые — от силы метр — полтора высотой — деревца, похожие на помесь чертополоха и елки, очень темного, почти черного цвета и плотной плоской короной. Они росли группами по нескольку сотен стволов, срастаясь корневой системой и образуя труднопроходимые заросли. Вокруг Волта их, согласно отчетам, периодически вырубали, на всякий случай, поскольку на гарнизон отродясь никто не нападал.

Езды оставалось минут на двадцать. Как раз прибыть к вечеру, быстро со всеми перезнакомиться и после вечерней молитвы на боковую. А завтра с раннего утра — на работу. А как "знакомиться"?.. Уве хотел взять пару уроков у Иркумова, но не успел — техника откомандировали в соседний дистрикт, где вскрылись серьезные проблемы с электросистемой. Оказалось, что кто‑то давно и безбожно отсасывал электричество прямо из магистральных сетей, питающих Линзу, кинув хитрую сеть отводок, маскирующихся в общем хитросплетении коммуникаций Танбранда. Среди следователей появились даже энфорсеры Арбитрес, а для выявления всей запутанной картины мобилизовали лучших специалистов, к которым неожиданно причислили и отставного танкиста.

Холанн взодохнул и немного помолился про себя. О чем просить в данном случае Бога — Императора Уве не очень представлял, поскольку не знал, с чем придется столкнуться, поэтому молитва получилась как в детстве, с просьбой уберечь от злых людей и дурных намерений и внезапно сложившейся в самом конце формулой — 'Хотя бы в первые день — два не дай опозориться!'. А затем в кусочке лобового стекла мелькнула высокая сторожевая вышка из решетчатых ферм, за ней вторая, и Уве понял — приехали.

Солнце, и без того скрывавшееся за низкой пеленой облаков, катилось за горизонт. Сумерки подкрадывались неспешно, но неотвратимо. Все кругом обрело пепельный оттенок, играя всевозможными тонами серого. Уве с трудом, путаясь в длинных полах шубы, выбрался из грузовика. За ним, бодро перебирая аугментироваными ногами, спустился сервитор — носильщик, нагруженный первой порцией ящиков с канцелярским снаряжением. Уве вдохнул свежий воздух и почувствовал, как у него слегка закружилась голова. Дышать было… странно. Каждый глоток воздуха казался бесконечным и приходилось напоминать себе, что необходимо выдохнуть, а далее все повторить.

База номер тринадцать и так не была образцом промышленного дизайна, а в вечерних тенях обрела вид всобщего и безграничного уныния. "Плоское и тоскливое" — вот всеохватная характеристика, которой полностью исчерпывалось первое впечатление Уве.

Прямо перед ним расположилось строение, похожее на три усеченные пирамиды, в три этажа каждая, соединенные несколькими крытыми переходами на уровне второго яруса. Судя по большой параболической антенне и нескольким радиомачтам это и был собственно рабочий комплекс законсервированного космопорта. Если верить плану, который Холанн выучил перед путешествием, по правую руку должны были находиться склады и ангары с техникой, а по левую — казармы, ремонтный завод и комбинированная электростанция. Но, откровенно говоря, Уве не видел никакой разницы между приземистыми коробками метров по тридцать — пятьдесят длиной. Разве что справа они были главным образом с полукруглыми крышами в виде сундуков, а слева — с плоскими или двускатными. Дальше, за пирамидами космопорта, угадывались контуры нескольких ветрогенераторов с широкими лопастями — "гребками", установленными в горизонтальной плоскости. А непосредственно между пирамидами и Холанном раскинулась площадка, которая очевидно считалась здесь за плац. На нем построился гарнизон, приветствующий коменданта.

Весь народ, который оказался перед взором Уве, был разделен на две группы — большую и маленькую. Большая выстроилась прямоугольником, человек в двести или даже больше. Все в масках. Меньшая, крохотная, всего‑то шесть или семь человек, также стояла вроде как по уставу, но в их позах, даже несмотря на мешковатые термокомбинезоны, чувствовалась некоторая вольготность. Масками они пижонски пренебрегали, хотя и носили, только не на груди, а на поясе, в специальном держателе. Не требовалось точного знания регламента, чтобы понять — здесь собрались рядовые и офицерский состав.

Маска, дернулся было Уве, маску‑то я забыл… Бежать в машину и искать? Нет, слишком явная потеря лица. Но вроде бы все в порядке? Не душит?.. От волнения Уве глубоко задышал, делая именно то, чего не рекомендовалось наставлениями, особенно при минимальной физической активности.

Солнце на мгновение выглянуло из‑за облаков, окрасив Волт в розовато — серый цвет, небо заиграло приглушенными тонами синего и голубого, словно торопясь отыграться за весь день пасмурной погоды. Уве застыл на месте, не представляя, что ему надлежит делать дальше. Пар густыми белыми клубами срывался с губ и оседал на воротнике дохи.

От малой группы отделилось двое и довольно быстро зашагали к Холанну. Один — широкий и крупный, похожий на орка с иллюстрации в "Глоссарии ксеносов и иных врагов Империума". Его нижняя челюсть выдвигалась далеко вперед, впечатление усиливалось могучей бородой, седой и взлохмаченной, как волосы у ведьмы, а лицо казалось хмурым, почти злобным. Второй ходок семенил, быстро перебирая короткими ногами, невысокий и вообще какой‑то мелкий. Он определенно поддел под комбинезон теплую фуфайку, шерстяной воротник чуть выбился наружу. Но даже несмотря на это казался щуплым и тщедушным.

Один из этих двух наверняка был ИО командира гарнизона. Хотя в личном деле разжалованного комиссара не оказалось пиктов с его изображением — их также аккуратно вырезала рука цензора — тут не требовалось долго гадать. Тем более, что Тамас происходил с планеты, где сила тяготения составляла почти полторы единицы от терранского.

— Добрый день… вечер… — смешался Холанн, первым обратившись к паре. Военные синхронно вскинули ладони к фуражкам — кепи полевого образца, с опущенными "ушами", но промолчали. Похоже говорить что‑то гражданскому в такой ситуации не полагалось.

— Здравствуйте, — окончательно смутился Уве.

— Здаров, — ответил широкий и злобный, критически оглядывая счетовода. Он говорил со странным акцентом, будто в бочку гудел, растягивая гласные, но очень четко выговаривая согласные, словно молотком забивал.

— Добрый вечер, — сказал низкий, негромким довольно приятным баритоном.

— Господин комиссар… — обратился Холанн к соответствующей персоне и только после сообразил, что комиссар теперь вроде как и не комиссар вовсе, ибо разжалован.

— Не, — также мрачно вымолвил тот. — Я Виктор Александров, местный медик. Вольнонаемный.

— Я Хаукон Тамас, временный командир гарнизона Базы тринадцать, — сказал щуплый, чуть улыбнувшись, сгладив чужую оплошность. — К вашим услугам, господин… комендант космопорта.

Уве даже рот приоткрыл от удивления. В памяти вереницей пролетели строки личного дела Томаса. Десятилетия военной службы, дважды принимал командование вместо убитого командира… Невысокий, худощавый даже в свитере под комбезом, Хаукон Тамас был больше всего похож на коллегу по бухгалтерским и учетным делам. И менее всего походил на того, в чьем досье было отмечено сорок семь подтвержденных рукопашных схваток с орками.

Тамас улыбнулся. Лицо у него оказалось обыкновенное, довольно бледное, бритое, но с пробивающейся щетиной. Почти без морщин и лишенное ожидаемых шрамов, только две глубокие складки спускались от крыльев прямого носа к уголкам рта. Большие темные глаза смотрели на Холанна внимательно, с ощутимой многодневной усталостью и легкой, почти неощутимой тенью беззлобной иронии. Ни следа пламенного, пронзающего взора, коим, как думалось Уве, должен обладать героический воин и ветеран сотен кровавых битв.

— Устав не предусматривает каких‑то форм приветствия и встречи для особ… вашего уровня, — быстро и четко разъяснил комиссар. — Поэтому мы решили остановиться на облегченной версии, с построением, но без отдачи чести. Сообщаем, что гарнизон построен для торжественной встречи в полном составе. Постоянного состава гарнизона — пятьдесят четыре человека, переменного — триста четырнадцать. В карауле постоянного состава — девять человек, переменного — пятьдесят три. В лазарете постоянного состава — нет, переменного — сорок один человек. Налицо постоянного состава — офицеров шесть, вольнонаемный один, рядового и сержантского состава тридцать восемь, переменного состава рядовых и временно разжалованных двести двадцать. Происшествий по личному составу нет.

Сервитор, который между тем, продолжал стаскивать на припорошенный снегом бетон ящики, поставил очередной слишком близко, Уве шагнул в сторону, и тут у него закружилась голова — наконец сказался нарушенный режим дыхания, помноженный на волнение. Счетовод судорожно вздрогнул и начал падать. Тамас… Уве так и не понял, как комиссар это сделал. Тамас вроде бы шагнул вперед, но настолько быстро, что счетовод — комендант почти не заметил движения. Словно телепортировался на полметра по одному движению ресниц. Тамас поддержал Уве за плечо, и счетоводу на мгновение показалось, что в перчатке не рука, а металлический слиток — узкая ладонь Хаукона оказалась твердой и нечеловечески крепкой.

Другой рукой Тамас резко толкнул Уве в грудь, почти ударил, буквально вышибая воздух из легких счетовода, как пробку из бутылки. Уве рефлекторно выдохнул, вдохнул и только тогда сообразил, что забыл дышать. Просто забыл…

— Добро пожаловать на Базу, комендант, — сказал комиссар. — И лучше наденьте маску, мы уже оценили вашу самоотверженность. Возьмите пока мою, если свою забыли.

Глава 7

— Надеюсь, это по — настоящему важно, — планетарный Комиссар скривил тонкие губы, точнее то, что от них осталось. Зрелище было жутковатое, но Владимир Сименсен не изменился в лице ни на йоту. — Иначе вы пожалеете. О моем потраченном времени.

В его словах, монотонных, выговариваемых в режиме циклов дыхательной аппаратуры, не было ни тени эмоций. От этого они звучали еще более угрожающе.

— Я больше не рискую ездить в Адальнорд, — коротко и честно сообщил Арбитр. — Поэтому попросил приехать вас.

— Любопытно, — констатировал Комиссар. — Продолжайте.

— Неделю назад я посетил губернатора и сообщил ему сведения экстраординарной важности. Он игнорировал их. Теперь я дополнил свое расследование новыми данными и обращаюсь уже к вам. Мне кажется…

Боргар позволил себе короткую паузу, долженствую настроить собеседника на соответствующий лад.

— Мне кажется, губернатор проявил легкомыслие и невнимательность. Это понятно, с учетом его занятости. Надеюсь, в вашем лице я найду более внимательного слушателя.

В отличие от встречи с Теркильсеном Владимир не достал ни единого листочка. Он хорошо знал привычки Комиссара, который по понятным причинам не любил читать буквы с листа и предпочитал устное изложение или записи с катушек.