Гарнизон

— Сделаю, — коротко ответила женщина.

А губернатор меж тем закончил совсем уж нечеловеческим рыком:

— Кто тут смелый, толстожопые поганки, подходите, каждый получит по наглой зеленой морде!!!

Орочий рев густой, плотной завесой поднялся к безмолвному небу со всей округи. Наконец кто‑то предложил хорошую, достойную драку, и "наглые зеленые морды" приняли вызов.

* * *

Старая гвардия губернатора — те, кто остался в живых — не стали мудрить с фортификацией и поступили привычным по давним временам способом. Как давным — давно, пару столетий назад, они связывали лодки-'болотоходы', превращая их в дрейфующие крепости, так и теперь — три здоровенных грузовика соединили в один поезд, кинув между ними импровизированные сходни и натянув по краям крыш колючую проволоку. Получилось укрепление, которое не выдержало бы обстрела, но вполне неплохо сопротивлялось ближним атакам.

Сначала их было двадцать семь — стариков, которые впервые после многолетнего перерыва взяли в руки оружие не для церемонии, а для убийства и показали, что седина еще не есть признак дряхлости. Потом их осталось девятнадцать. Затем пятнадцать. Орки стягивались к 'мертвому якорю' со всего поля боя, одержимые яростью и желанием убить вождя всех хомосов. Тем более, что человеческий босс с его старыми нобами оказался неожиданно крут, так что драка вышла просто здоровской.

Удар мечом в левой руке, блок правой, отступить на шаг. Снова блок, удар мечом в правой руке. Отыграть расстояние, оборонительная позиция. Еще удар и наконец стопа левой ноги вернулась на исходное положение, у борта машины. Туда, где ей и надлежит быть. Два шага отступления, два шага возвращения. Удар, блок, отступ. Возвращение.

И снова, и снова…

Когда‑то Бент Теркильсен был неплохим фехтовальщиком, но уже с полвека он брал в руки меч только по большим праздникам, сугубо с ритуальными целями. И тем не менее, как говаривали у него на родной планете — опыт не пропьешь. Конечно, от прожитых лет губернатор не стал моложе и сильнее, дыхание прерывалось, да и сердце все настойчивее напоминало хозяину, что двести с лишним лет есть двести с лишним лет. Но скафандр с прочным механизированным каркасом и миомерными псевдомышцами снимал большую часть нагрузки, заодно прикрывая от вражеских ударов. Да и бить сверху всяко удобнее.

Очередная зеленая рожа выглянула из‑за края машины, и Бент зацепил ее на возвратном движении самым концом клинка. Жужжащее пилолезвие прошло через орочью плоть не встречая сопротивления. Один миг — и противник с верещанием свалился обратно, потеряв половину лица и кусок челюсти. Машинально, по вбитой в память тела привычке, Бент вскользь оглянулся — не зацепить бы кого — и махнул мечом, стряхивая чужую кровь.

Наручные часы скафандра стали бесполезны, прочнейшее стекло приняло на себя удар орочьей палицы и помутнело от паутины трещин. Поэтому Бент не мог оценить, сколько времени прошло с начала схватки, а на собственные чувства не полагался — он слишком хорошо знал, как легко обмануться в горячке боя, сочтя минуты — часами. Или наоборот. Впрочем, ему казалось, что ночь клонится к рассвету.

'Это моя планета!' — подумал губернатор, потому что сказать уже ничего не мог — дыхания хватало лишь на рубку. С каждым вдохом легкие хрипели все сильнее, но Бент запретил себе уставать и телу пришлось подчиниться.

'Она моя и останется моей до последнего вздоха.'

На мгновение показалось, что враги кончились, но это оказалась лишь краткая, случайная передышка — орки растаскивали трупы из‑под машин, чтобы не скользить по замерзающей крови. Зато губернатор сумел наконец толком осмотреться, крутя лобастой головой — шлем давно пришлось снять, когда его совсем забрызгало зеленоватой жижей, и бронестекло стало похоже на окошко в мутный аквариум.

Пятеро… только пятеро, считая его самого.

— Братья, мы прожили хорошую жизнь… — сказал Бент, кое‑как отдышавшись. Теперь он видел, что дело и в самом деле идет к рассвету. Пройдет еще не меньше часа до того мгновения, когда солнце наконец покажет первый несмелый лучик из‑за темного горизонта. И все‑таки ночь заканчивается. Теркильсен посмотрел в сторону дороги. Конвой двигался — все еще слишком медленно, но достаточно уверенно, словно длинная змея вытягивалась в сторону серой пустоши, переливаясь чешуей фар и прожекторов. Много машин осталось на обочине, отмечая скорбный путь беженцев из Танбранда. Брошенные, расстрелянные, многие — сгоревшие. Но вырвавшихся из снежной ловушки было больше, намного больше.

— Жизнь была хороша, — повторил губернатор, не ожидая ответа, зная, что его слышат. Конец, конечно, выдался не ахти какой… Но никто не живет вечно. Солдаты не умирают…

Он осекся. В груди полыхнуло острой болью, будто кто‑то всадил в спину длинный кинжал, достав до сердца. На мгновение Бенту так и показалось — что какой‑нибудь орк все‑таки прокрался незамеченным и ударил сзади. Но нет… то было всего лишь уставшее сердце.

'Надо было обращаться к Адептус Механикус, ставить новые органы…' — подумал Теркильсен, тяжело опираясь на правый меч, как на посох паломника.

'Ну, что же, значит не судьба.'

— Солдаты не умирают. Они уходят в заслуженную отставку, отдав долг Императору и человечеству. Видно, пришло и наше время.

Судя по воплям орков, они приготовились к новому приступу. На сей раз последнему — это понимали обе стороны. Защитников осталось слишком мало, так что вопрос был лишь в том, как быстро их сомнет и задавит масса нападающих.

Голос на удивление не дрожал, хотя боль расходилась за грудиной, обжигая, будто расплавленный металл. Бент слабо улыбнулся, посмотрев на небо, где скоро взойдет солнце. Солнце, которого ему увидеть уже не суждено.

'Я верю в тебя, арбитр. Ты справишься, ты уведешь тех, кого можно спасти. И когда‑нибудь мой сын возвратится сюда, как наследник и завоеватель. Теркильсены будут жить и будут править. И Ахерон снова вернется к жизни. Я умру не напрасно.'

— Мы много сделали, друзья мои. Пришло время отдохнуть.

Бент нащупал языком коренной зуб, вполне обычный, совершенно неотличимый по виду от собратьев. Когда он только вступил в губернаторство, среди планетарных правителей и членов их семей распространилась мода на имплантацию зубных протезов с ядом. Специфический аксессуар, которым никто не надеется воспользоваться по — настоящему, но так приятно вскользь щегольнуть в куртуазной беседе среди равных себе. Теркильсену это всегда казалось глупостью, поэтому он заказал себе нечто подобное, но отнюдь не с ядом. Точнее с ядом, но совершенно особым.

И, пожалуй, сейчас пришло время воспользоваться давней 'закладкой'.

— Гвардия!!! — заорал Теркильсен во все горло, и ударил себя по челюсти рукоятью меча, изо всех сил, до крови и обломков зубов. Тихо хрупнула прочная оболочка имплантанта. Боль полыхнула ярчайшей вспышкой, почти сразу сменяясь странным онемением — первым вестником действующего яда. На крышу упала самодельная пороховая граната с шипящим фитилем из обувного шнурка — первый вестник последнего штурма. Губернатор пинком отправил ее назад.

— Гвардия, за мной!!! — гаркнул Бент, чувствуя, как по жилам растекается жидкий лед, обжигающий и леденящий одновременно. Редчайший, безумно дорогой наркотик ксеносов начал действовать, отмеряя владельцу примерно четверть часа жизни. Десять — пятнадцать минут, за которые организм выжжет весь резерв сил, всю энергию, до капли, тем способом, который будет угоден хозяину. Это может быть время немыслимого экстаза, квинтэссенция всех наслаждений, доступных человеку. Или время действия, не скованного ограничениями дряхлеющего, несмотря на специальные процедуры, тела.

Бент выбрал второе. И даже видавшие всякое нобы, живущие войной и ради войны, отшатнулись, когда на них спрыгнул воющий демон, работающий двумя мечами, как винтами геликоптера. Следом за Теркильсеном последовали последние воины его гвардии, все, как один.

— Что, жопы зеленые, обоссались от страха?! — рявкнул Бент, буквально вырубив себе просеку среди вражеского строя. И орочья толпа, воющая от злобы, ненависти, а также от презрения к себе — за мгновение слабости перед человеческим берсерком — захлестнула губернатора и его последних воинов неостановимой зеленой волной

Глава 31

Идти в арьергарде всегда тяжело. Боргар знал это и теоретически, и практически. В течение получаса конвой потерял еще один грузовик с припасами, и около сорока человек убитыми. Два транспорта получили серьезные повреждения, но продолжали движение, и это было единственно важным.

Судя по грохоту стрельбы и орочьим воплям, перекрывающим даже отдалявшуюся перестрелку, а также по слабым атакам на вереницу машин — губернатор еще держался. Бульдозер Дживс наконец‑то проложил дорогу конвою, однако скорость возросла не настолько, чтобы полностью оторваться от орков. Боргар все чаще оглядывался назад, где под голограммой с черепами и гвардейцем метались вспышки орочьих масляных ламп, редких прожекторов и выстрелов. Небо посерело, предвещая скорый рассвет. Арбитр полез на крышу гантрака и в тот момент, когда он подтянулся на приваренных скобах, голограмма дрогнула, рассыпалась на множество разноцветных прямоугольников. Остался лишь часто мигающий конус белого света, устремленный в небо. Он продержался секунд пять — шесть, а затем погас. Жуткие торжествующие вопли зеленой орды, невидимой в темноте, отразились от облаков, словно вой демонических созданий Варпа.

Из оружия у Боргара остался небольшой лазпистолет, подобранный у трупа, да еще нож. Арбитр посмотрел вперед, по ходу движения конвоя, затем оглянулся назад, откуда теперь неизбежно начнут 'набигать' освободившиеся нобы. Тоскливо выругался, оценивая шансы.

— Скорость не снижать, пробиваться вперед, любой ценой, — приказал он по воксу. — Остановившиеся машины сбрасывать с дороги, людей принимать на ходу. Отставших не ждать.

Слова тяжелого приказа дались неожиданно легко. А противник не замедлил явиться. Судя по всему, губернатор со своей гвардией выкосил наиболее организованных и боеспособных нобов. Оставшиеся желали драки и грабежа, но относительно трезво соотносили силы с возможностями. Поэтому "гарцующие" на границе видимости орки пока скорее демонстрировали присутствие, нежели реально атаковали. Впрочем, никто не обольщался относительно будущего.

Конвой набрал относительно приличную скорость — километров пятнадцать в час, но этого все равно было недостаточно. Поддерживать такой темп могли даже пешие орки, а сюда, похоже, собрались все мехбанды континента. По крайней мере так казалось прорывающимся людям. Вопли зеленошкурых, сопровождавшие конвой, становились все громче и организованнее. Да и обстрел усиливался с каждой минутой. Насколько понял Владимир, сейчас с вражеской стороны решался вопрос, чьи гретчины первыми побегут разведывать силу ответного огня.

Минут на пять обстрел людских машин практически прекратился, зато масштабная перестрелка полыхнула справа по флангу — очевидно там возникли прения относительно дальнейших действий. Пальба стихла так же быстро, как и началась. Очевидно был достигнут некий консенсус, потому что практически сразу на машины из темноты ринулась толпа галдящей и палящей во все стороны (и в тыл тоже) зеленой мелочи. Бежали без особого энтузиазма, и оркам побольше даже пришлось пару раз бабахнуть из стрелял, чтобы прибавить темпа "штрафникам". Гретчинов расстреляли достаточно легко, не понеся сколь‑нибудь существенных потерь.

Боргар начал понемногу надеяться, что все еще обойдется. Близился рассвет, и хотя было очевидно, что орки вряд ли уподобятся могильной нежити, убоявшись солнца, мысль о солнечном свете немного успокаивала. Все‑таки люди традиционно лучше дрались днем, в отличие от орков, которые одинаково хорошо видели в любое время, кроме сумерек.

Последующий час прошел в странной тишине. Нет, раз пять или шесть орки пытались 'набигать', но это ответственейшее в жизни каждого орка мероприятие почему‑то осуществлялось на уровне детского утренника. Боргар уже прикидывал, не сходить ли в контратаку с десятком добровольцев, но тут заорал часовой с левого фланга. Над твердым, как камень, отполированным ветрами сугробом появилась орочья башка, а потом, с уханьем на пять или шесть голосов, из‑за сугроба выкинули здорового сквига, обвешанного какими‑то сумками. И сквиг, радостно вереща, побежал к грузовикам.

— Танкобой! — одновременно с арбитром заорали несколько голосов, и все, кто видел сквига, принялись вразнобой палить по нему. Но попасть в быстро петляющего гаденыша оказалось нелегко. Кто‑то заорал 'Ложись!' и Боргар ничком бросился на крышу.

Звука он не услышал. Просто мир вокруг стал нерезким и наполнился звоном, а металл под боком показался особенно твердым и холодным. Арбитр медленно, с трудом, привстал на одно колено и увидел осевший на бок грузовик с вмятой броней, двух стрелков, убитых на месте, и оглушенных людей. Когда в голове немного прояснилось, Владимир наконец заметил орущих набигающих нобов. То есть арбитр понял, что зеленые громко орут, по разинутым пастям и брызгам мутной пенистой слюны, срывающейся с клыков. Звуки безуспешно стучались в уши контуженного арбитра.

Кованый крюк зацепился за борт машины, ноб полез на грузовик, скалясь и вопя. Боргар пристрелил его в упор и уронил пистолет с пустой батареей. Остался только нож. Мертвый орк так и не выпустил крюк и повис за бортом, как большой серо — зеленый мешок, стучась башкой о металл при каждом рывке машины. Но рядом уже лез другой, потрясая каменным топором.

"Я плохой командир" — подумал Боргар, пытаясь удержать нож в дрожащих пальцах и удивляясь, как легко складываются мысли, несмотря на звон в ушах и вату в голове. — "Из меня вышел плохой командир… Может и правильно, что сдохну вот так, в одиночестве и глупо".

Ноб наконец залез на борт, покачался на коротких тумбообразных ногах и с рычанием занес топор, скалясь улыбкой в полсотни зубов. А затем умер. Пулеметная очередь пришла откуда‑то сбоку и снизу, разметав череп и верхнюю часть торса орка в рваные ошметки.

* * *

— Ты живой?! — Хаукон потряс за плечо человека в плаще арбитра, которого объединенного усилиями стащили с крыши грузовика на моторный отсек командирской Химеры. У человека тряслась голова, из ушей текли струйки крови. Уве мимоходом отметил, что у предполагаемого арбитра странные глаза без ресниц и очень яркой радужкой, но почти сразу забыл об этом занимательном феномене. Парни Готала носились вдоль конвоя, вереща и расходуя боеприпасы самым шумным образом. Две Химеры шли по обеим сторонам вереницы машин, буквально расчищая обочину от вражеских нобов огнем пулеметов.

— Совсем плохой, — констатировал с мрачным неудовольствием комиссар и, прежде чем Холанн успел спросить, чем 'плох' арбитр, отвесил человеку в плаще две хороших, крепких затрещины. Тот дернул головой и наконец сфокусировал на Тамасе все еще мутный, но уже более — менее осмысленный взгляд.

— Живой? — повторил Хаукон, перекрикивая шум стрельбы. Пулеметы в исполнении Иркумова получились громкими и 'плюющимися', поскольку нормальный пламегаситель механик изобрести экспромтом банально не успел, да и подгонка деталей оставляла желать лучшего.

— Д — да, — проскрипел арбитр.

— Владимир Сименсен? — уточнил Тамас.

— Да, — повторил арбитр, уже достаточно четко.

— Мы пришли, — сообщил комиссар, не уточняя, кто именно, но контуженный понял и так.

— Слава Императору, — прохрипел арбитр, сплевывая розовую пузырящуюся слюну — верный признак сломанных ребер и отбитых легких. — Значит, вы нас все‑таки встретили… Не бросили… А мы боялись, что базу придется штурмовать.

— Не придется, — мрачно пообещал комиссар, крутя головой в черной фуражке.

Небо посветлело, а тьма поблекла, обретя приглушенный сероватый оттенок. Горизонт отметился четкой линией, словно прорисованной одновременно углем и алой краской. Рассвет подступил совсем близко.

— Что‑то не так, — пробормотал, озираясь, Тамас. — Что‑то не правильно. Орки так не атакуют. Слишком слабо и неуверенно.

— Они… нас… проверяли, — медленно и чересчур громко выговорил арбитр, ожесточенно растирая уши. Похоже он плохо слышал от контузии.

— Орки редко что‑либо проверяют, — быстро отозвался комиссар. — Тем более, когда тут столько добра при слабой охране. Если на вас нападали так слабо, это значит, что основная молотилка идет где‑то в другом месте.

— Где? — спросил Уве, уже предугадывая ответ.

— А ты угадай, — ощерился Тамас в чисто орочьей ухмылке. — Кто здесь настолько страшный, чтобы отвлечь зеленых парней?

Холанн машинально сложил руки аквилой, но ничего не сказал. А комиссар долго и витиевато выругался. Уве сначала подумал, что Хаукон выражает отношение в текущему положению дел, но ошибся. Тамас сделал движение рукой, будто выловил из воздуха невидимое насекомое, махнул кулаком и повторил длинную матерную тираду.

— Снег, — прошептал Холанн, в свою очередь вытягивая вперед ладонь. На черную ткань перчатки комбинезона пустился белый пушистый мотылек — большая снежинка. Она почти сразу растаяла большой каплей, но за ней последовала другая. И третья.

— Снегопад, — подытожил Тамас. — Начинается снегопад. И сильный.

Одна из Химер сдавала назад, к голове колонны, стараясь не зацепить машины. Пулемет на башне отстреливал короткие — в два — три патрона — очереди, скорее для острастки. Вторая БМП рычала двигателем на противоположной стороне, ближе к хвосту конвоя.

С лязгом и грохотом подлетела пятиколесная повозка Готала, резко остановилась с разухабистым поворотом на девяносто градусов, буквально окатив снегом Химеру, как лодка на морской волне. Мехбосс потряс трофейными сникротовскими мечами и что‑то проорал на своем языке.

— Идет орда, — перевел комиссар, почти не изменившись в лице. — Прямо по дороге, из Танбранда. По вашим следам.

Готал сказал, точнее проревел еще пару коротких фраз.

— Идут быстро, километров… — Тамас запнулся. Переводя в уме орочьи меры длины в метрическую систему. — Километров пятнадцать в час. Хреновы лошади…

Кто такие 'лошади' Уве не понял, но и так было очевидно, что это нечто быстрое и опасное.

Арбитр, относительно оклемавшийся, бросил несколько коротких слов в пустоту. Судя по дальнейшему молчанию и отсутствующему взгляду, он связался по воксу с невидимым адресатом и теперь слушал ответ.

— Извиняй, Хаук, — прогудел мехбосс со своего 'трона', с лязгом складывая ножи на решетчатую платформу. — Побить человеков — это нормально. Подраться с братвой — тоже нормально. Но махаться с мертвыми бродилами… Нет, тут я не участник.

— Это соответствующим образом скажется на наших будущих деловых отношениях, — с непроницаемым видом сообщил Тамас, глядя на босса снизу — вверх, но с отчетливой угрозой.

— Сначала выживи и вернись на базу, — отозвался Готал. — Потом поторгуемся заново. Только вот… — вождь глянул на восток. — Думаю, договариваться я буду уже с твоим преемником.

— Как знаешь, — Хаукон отвернулся, мгновенно потеряв видимый интерес к орку. Впрочем, Уве отметил, что силовую косу Тамас держит наготове.

— Бывай. Может еще встретимся, — сумрачно пожелал Готал и гортанно заорал на всю округу, созывая своих.

— Что будем делать? — спросил Холанн, когда 'колесница' мехбосса умчалась в сторону, оставляя широкий след на снегу.

Комиссар смерил взглядом чуть пошатывающегося, но уже вполне устойчивого арбитра.

— Добровольцы найдутся? — коротко спросил Тамас без лишних слов.

Арбитр прищурился, вглядываясь в лицо собеседника.

— Ты комиссар? — неожиданно спросил он. — Хаукон Тамас?

— Да, я, — нетерпеливо ответил означенный Тамас. — Это важно?

— Н — нет, — вымолвил арбитр после короткой паузы, во время которой он словно боролся сам с собой. Так, словно хотел что‑то сказать, нечто крайне важное, но решил отложить на потом, в более спокойный час.

— Отлично. Повторю, добровольцев найдешь?

Поняв, что арбитр все еще туговато соображает после контузии, комиссар быстро разъяснил:

— Снег будет, много снега. Конвой снова пойдет со скоростью медленного пешехода. Орда нагонит раньше, чем доберетесь до Волта.

Арбитр глубоко вдохнул и выдохнул. А затем сказал:

— Найдем. Эх… Жаль, минами не смогли запастись…

И Холанн подумал, что, наверное, ему все‑таки придется нарушить обещание, данное Туэрке…

* * *

Солнце выкатывалось из‑за горизонта, неожиданно быстро и решительно. Казалось, только что выглянул самый краешек короны, но вот уже почти пятая часть алого диска уверенно показалась в лазурном небе. Алое и лазурное — очень чистые, почти неестественные в своей естественности цвета затопили мир. Однако ненадолго — снегопад, начавшийся тихо, будто несмело, быстро набирал силу. Снежинки собирались в пушистые хлопья, которые опускались на землю, медленно кружась в немом танце. Белое одеяло скрывало обломки, гильзы и трупы.

Похолодало, но не существенно. Пару раз Уве едва не впадал в ступор от нехватки углекислоты в атмосфере, но организм, подстегиваемый напряжением, буквально заставлял глотать драгоценный воздух, насыщая кровь кислородом.

— Химеры по центру! — командовал комиссар. — Фланги углом, 'галкой', чтобы не обошли!

— Затем по очереди все ко мне, с левого фланга и далее, по два человека, — тише, но вполне уверенно дополнил арбитр Сименсен. — Каждому чашку бульона и три галеты. Все, кроме часовых, имеют время обедать.

— Амасек будет? — спросил кто‑то из гарнизонных. Голос звучал весело, но с чуть заметным надрывом, так, словно спрашивающий забивал демонстративным весельем страх. Впрочем, так оно наверняка и было.

— Амасека плеснем каждому по возвращении, — веско пообещал Тамас.

— По нормальному то хоть плеснете? Или по-'пайковому'?

— Не боись, — с полным пониманием важности вопроса ответил Хаукон. — Так отмерим, что из задницы польется. Мы его заслужим, каждую каплю.