— На завод велел идти.

— Так ты же на бюллетене.

— Мало ли что. Грозился чего-то, верно, прознал.

— А чем докажет?

— Это верно. А здорово, видно, ему вчера вклеили! Глаз-то как чугунка.

— Это его Бирюк так.

— Я, — скромно признался тот, кого назвали Бирюком.

Губа у него была рассечена. На лбу справа набрякла хорошая шишка: верно, Капке вышло вчера под левую…

Они не видели, как сторонкой за ларьками прошли два мальчугана в пионерских галстуках. Один был маленький, с нежным лицом и большими глазами. На нём были деревянные сандалии-стукалки и тюбетейка. Другой — тяжеловесный, плечистый, очень рослый, с большим пухлым ртом. Пока шёл разговор Капки с Ходулей, эти двое всё время стояли в стороне, за ларьком, готовые вмешаться при первой же необходимости. Теперь, никем не замеченные, они продолжали издали следить за Капкой.

Глава 7. Твёрдая рука

Вот он идёт по берегу в чёрной фуражке, сверкая серебряными пуговицами на длинной, не по росту, шинели.

— Гей-тя-тьё-оу! — кричат ему из воды мальчишки. У них красные с синевой тела. Вода ещё очень холодна, а купальщикам уже не терпится. — Капка, гляди!

И мальчишки ныряют, показав пятки. Капка, не глядя, спешит на работу.

День начался правильно. Всё идёт, как намечено. Вот уже протрубил первый гудок на Судоремонтном, надо прибавить шагу. Проехала длинная машина «ЗИС» за товарищем Плотниковым, секретарём горкома. Разбрызгивая лужи, мелькнула за углом чёрная «эмка» с начальником Затона. Промчался военный комендант на зелёном «газике». Затарахтел по мостовой тарантас — это поехал директор Судоремонтного завода. Посыльный проскакал верхом. Бухгалтер из заводской конторы, степенно объезжая лужи, прокатил на своём велосипеде, держа портфель у руля. Серёжа, знакомый паренёк, пронёсся вниз по взвозу на самодельном ролике. Верхом на хворостине, волоча её через лужи, занося немного вбок и нахлёстывая кнутиком, проскакал до бровей измазюканный в глине малыш, похожий на маленького кентавра из Риминой книжки. Он сам погонял себя, гикал, ржал и бил пятками по мутной воде.

И только Капка шёл совсем пешком. Верхом на палочке он, ясное дело, уже давным-давно не ездил. На самокате прокатиться Капка был бы не прочь, но не к лицу бригадиру фронтовой бригады ремесленников скакать на одной ножке при всём честном народе. Вот если бы велосипед, когда-то обещанный отцом… Со звонком, фонариком, педальным тормозом, насосом и багажником… Но где уж в военное время думать о велосипеде, когда Риме скоро и пешком-то ходить будет не в чем!

Капка взялся за козырёк и, сдвинув фуражку слева направо и обратно, несколько раз потёр ею лоб, что было у него признаком глубочайшей и невесёлой задумчивости.

Да, забот хватало. Много их легло ему на плечи. За всё отвечал он, Капка, — и на заводе, в бригаде, и дома. Недаром соседки, носившие чинить ему ходики, примусы и плитки, говаривали: «Всё-таки как-никак мужские руки в доме».

А горе пришло в дом Бутыревых в первый же год войны. В мае сорок первого года мать уехала под Белосток проведать заболевшую сестру, которая там работала. И больше Капка не видел матери. Потом какие-то люди написали, что мать вместе с другими беженцами шла пешком по шоссе и на них в жаркий полдень среди поля спикировал немецкий самолёт и сделал один заход, а потом второй и третий. И на третьем заходе пулемётной очередью в упор скосил мать. В семье уже давно подозревали, что с матерью что-то неладно, но, когда пришло то страшное письмо от незнакомых людей, на руках у которых умерла мать, с горя словно заново содрали кожу, и оно зазияло всей своей безнадёжной достоверностью. Когда отплакались, отец сказал хриплым, незнакомым голосом: «Им же хуже: злее будем». И вскоре уехал на фронт, хотя у него была броня на заводе и его сперва не хотели отпускать. Было непривычно видеть, как этот коренастый, прежде весёлый, добродушный человек, внезапно осунувшись, твердил: «Нет, не уговаривайте, мою беду только ихней кровью оттереть можно, и вы мне не доказывайте…» И, наверно, беда долго не оттиралась, велика была обида и крепко томило горе этого славного человека, потому что уже через полгода был он награждён двумя орденами и медалью за неистовую отвагу в бою. Был он и у партизан, отличился под самой Москвой, потом сражался у Воронежа. Но вот уже четыре месяца не приходило писем, и Рима с Капкой старались не говорить про отца при маленькой Нюше.

В первую осень войны Капка пошёл в ремесленное училище. Теперь ему уже дали четвёртый разряд — он работал фрезеровщиком на Судоремонтном заводе в Рыбачьем Затоне. Тут чинились небольшие волжские пароходы, нефтеналивные баржи, ледоколы, землечерпалки. Капка перенял страсть отца ко всякому техническому ремеслу. Руки у Капки были действительно золотые. Он и прежде мог мастерить всякую всячину. Мастер Корней Павлович Матунин сразу отметил старательного и ловкого в деле паренька.

— В отца идёшь, в Василия Семёныча, — говорил мастер. — Соображение у тебя, Бутырев, имеется.

Капку никто не называл Капитоном Васильевичем, как иногда называют с полушутливым уважением хорошо работающих авторитетных ребят. В этом всегда есть чуточку снисходительного умиления. А Капку в училище и на заводе уважали по-настоящему, всерьёз, без лишних ахов.

«Работник!» — говорили про него. Только ростом он был ещё очень мал, да и годами еле-еле вышел для училища. Не в меру длинная шинель стегала его по пяткам. Издали казалось, что движется большая чёрная кадка, из которой торчит голова в фуражке. Но, когда дразнили его, мастер Корней Павлович Матунин останавливал задир:

— Шинелка, конечно, маленько свободна, а насмешки ни к чему. У Бутырева всё на рост покроено — и шинелка и работа сама. Всё чуток не по годам, чтобы развитию простор был. Ничего, подрастёт — догонит, войдёт в размер. Обуживать такого нет расчёта… А ты не слушай их, Бутырев, шагай себе.

И Капка шагал.

Он шёл сейчас, искоса поглядывая на свою тень, которая стала короче, так как солнце уже довольно высоко поднялось над Затоном. Хозяйки шлёпали бельём по воде у мостков. Рыбаки возвращались на исады после утреннего осмотра вентерей, и длинные остроносые лодки глубоко сидели в воде. Видно, богатый был улов. На берегу у клуба водников знакомые мальчишки играли в городки. Капка невольно замедлил шаг. Когда-то он был непобедим по этой части. Мало кто в Затоне имел такой точный удар и мог с одной биты выбить бабушку в окошке, или покойника с попом, или паровоз со стрелочником, или пушку, не завалив при этом ни одной чурки. Но теперь ему было не до этого: время пришло серьёзное. Некогда бросаться палками, да и поотстала, верно, рука, отвык глаз, нет уже, должно быть, прежней точности.

Когда Капка поравнялся с площадкой, где ребята играли в городки, там как раз была выложена самая трудная фигура — письмо. Четыре чурки, называвшиеся марками, лежали по углам квадрата, а одна стояла посередине городка. Это была печать. Капка с насмешливым сожалением глядел на игрока, который прокинул даром уже третью палку и только одной чуточку зацепил левую переднюю марку, что, по правилам игры, не считалось, так как сперва надо было выбить задние марки. Времени оставалось уже в обрез, надо было спешить. Но тут Капка не выдержал.

— А ну-ка, дай я распечатаю, живо только, — сказал он, подходя к играющим.

Мальчишки разом бросились собирать для него биты. Все знали, каким игроком был когда-то Капка Бутырев. Капка расстегнул пояс, потом шинель. Пояс бросил на землю, чтобы замах был свободнее, шинель спустил с левого плеча, ибо был он, как вам известно, левшой. Прикинул на руку несколько бит, одну за другой, выбрал сперва самую тяжёлую, прицелился, держа палку двумя руками, как ружьё. Потом, измерив расстояние до цели одним глазом, благо другой и закрывать особенно не приходилось сегодня, он резко отвел левое плечо назад, занеся биту далеко за спину, отступил и, коротко шагнув вперёд на черту, с силой метнул. С порхающим свистом понеслась бита к городку, раздался звонкий, будто на ксилофоне, удар — клёк! — и одной марки как не бывало. Не сходя с места, Капка нагнулся за второй битой, прицелился, отступил, шагнул. Мальчишки рты раскрыли от уважения. Исчезла вторая, задняя, марка.

Клёк!.. Клёк!.. Одна за другой Капкины биты выхватили из углов городка две передние марки. Теперь оставалась одна лишь печатка. Но это было уже нетрудное дело, и Капка, уверенный в успехе, решил блеснуть особым ударом. Он метнул биту с оттяжкой, так, что она полетела, вертясь на лету, как бумеранг. Искусство здесь состояло в том, чтобы рассчитать точно вращение биты, которая, казалось, сперва летела как бы с промашкой и вот уже словно миновала цель, но в самое последнее мгновение, развернувшись в воздухе, задним концом своим выбивала чурку из городка. Причём трудность была ещё в том, что, если бы чурка выкатилась за переднюю черту, удар был бы недействительным. Но удар был на славу, и печатка далеко отлетела в сторону, так что мальчишки, стоящие там поблизости, чтобы видеть своими глазами эту чудо-игру, присели: свистящая чурка едва не задела их по головам.

Капка обил ладонь о ладонь, сунул левую руку в рукав, застегнул шинель, стянул её кушаком и зашагал к заводу, провожаемый восхищёнными взорами мальчишек. Каждый из них видел, какая гуля была у чемпиона под глазом, но никто не спросил об этом у Капки, и только в душе ужасались мальчишки, какие же есть на свете силачи, если они осмелились поднять руку на такого парня, как Капка Бутырев.

Глава 8. История города Затонска и его окрестностей

Когда Капка скрылся в проходных воротах завода, слева, из-за опрокинутого дощаника на берегу, и справа, из-за угла амбара, высунулись две головы. Они тотчас исчезли. Потом над дощаником заблестело и кинуло зайчика в сторону амбара маленькое зеркальце. Из-за угла амбара вышел высокий парень, толстый и круглоголовый, и, тяжело, по медвежьему ступая, слегка переваливаясь, зашагал навстречу мальчугану в тюбетейке, который тут же перелез через дощаник. Они двинулись посередине улицы, ведшей к заводу.

— Видел, Тимка, как ему присадили под глазом? — спросил маленький.

— Есть будто, — буркнул большой. Вопрос был ему явно неприятен.

— Как же это ты вчера недосмотрел? А сказал — провожу. Эх ты, Тимсон!

— А если он мне не велел!

— Мало ли что! Надо было сторонкой идти, незаметно.

— Ладно, в следующий раз пусть только полезут ещё.

— «В следующий раз»! — кипятился маленький, развязывая и завязывая тесёмки над папкой, которую он прижимал локтем к боку. — Жди теперь! Что они тебе, каждый день будут, что ли?

— Ничего, ещё попадутся мне, — проворчал большой, которого товарищ назвал Тимсоном.

Это и были Тимка-Тимсон с Валерием Черепашкиным, которого попросту звали Валерка. Валерий Черепашкин занимался в историческом кружке затонского Дома пионеров. Он не расставался со своей папкой, в которой вечно таскал дневник для собственноумных мыслей и общую тетрадь, куда заносилась «История города Затонска и его окрестностей», ибо Валерка Черепашкиа был историком города Затонска и аккуратно записывал в свою памятку все выдающиеся события и явления и интересные случаи, которые были в городе. Впрочем, событий пока что было немного, и это очень удручало Валерку.

Отец у Валерки работал механиком на теплоходе, и всю навигацию его не было дома, а мать служила библиотекаршей в клубе водников. Маленький историк города Затонска был человеком начитанным, ибо хватал без разбору все книги, которые ему удавалось достать у матери. Был он из тех ребят, о которых отцы обычно говорят: «Вы об этом моего Ваську (или Петьку, или Гришку) поспрошайте. Он уж это в точности вам изложит». И действительно, у Валерки всегда можно было узнать, что сегодня сообщает Совинформбюро — какое новое направление появилось на фронте, и что за картина будет завтра в кино у водников, и какой пароход придёт из Астрахани, и у кого выиграл Ботвинник, и каков размах крыльев у южноамериканского кондора.

Он был очень тщедушный и часто прихварывал. Его мучили приступы малярии, но это не мешало ему быть очень живым, подвижным, хотя в драке он мало чего стоил — слишком легко его сбивали с ног. Валерку обычно и не допускали до крепкого дела. Перед началом схватки ему обыкновенно сдавали на хранение карандаши, перочинные ножички, вставочки, чтобы не потерять или не повредить их в бою. Зато был Валерка невероятный фантазёр и выдумщик. Ему вечно приходили в голову необыкновенные затеи, и если уж он над чем-нибудь задумывался, то непременно старался сам найти решение вопроса, а когда затевал что-нибудь, то обязательно упрямо и неукоснительно добивался своего. Мальчик он был мечтательный и безобидно озорной. В школе и Доме пионеров его любили, так как он вечно всех забавлял своей выдумкой, неожиданными, часто странными суждениями и сказками своего собственного сочинения. Все, например, знали смешную сказку Валерки Черепашкина о том, как верный цепной пёс поспорил с верными часами на цепочке, кто из них вернее. И часы нарочно стали ночью, так что хозяин утром проспал, как ни лаял пес, стараясь разбудить его. Мало того: веря часам, хозяин выдрал беспокойного пса. Тогда верный пёс обиделся и на следующую ночь, когда воры влезли в дом, нарочно не залаял, и верные часы были украдены…

Раз, когда пионеры трудились на школьном огороде, Валерка после работы со всей серьёзностью вырыл в грядке ямку и посеял туда пиджачную пуговицу, уверяя, что из посеянной пуговицы при хорошем уходе может вырасти пиджак. Все потешались над ним, а он аккуратно ухаживал за своей грядкой с пуговицей, поливал её и даже огородил маленьким палисадом. Каково же было удивление ребят, когда, вернувшись из лагеря, они увидели, что на Валеркиной грядке взошло большое огородное пугало, которое размахивало обтрёпанными рукавами рваного пиджака. Валерка, как уже было сказано, вёл, кроме исторических записей, дневник. Там записывались разные случаи из личной жизни Валерия, а также его суждения по различным поводам. Например, про одного из старожилов Затонска, своим возрастом поразившего воображение Валерки, написано было следующее:

«Этот глубокий старик прожил ужасно громадную жизнь. Он родился так давно, что тогда ещё было крепостное право и нигде ещё не проводили никакого электричества. Авиация была только шарообразная. Пароходы не ходили паром, а баржи шли по Волге самобичеванием при помощи бурлаков. Кино тоже ещё не было, даже немого. А когда стало звуковое кино, то он уже совсем оглох».

Капку Бутырева Валерка считал человеком выдающимся, предназначенным судьбой для прославления города Затонска. О Капке то и дело упоминалось в истории города:

«Он был сильно развитой и дал с размаху как следует, потому что мускулы делаются у человека, чтобы быть здоровым, хорошо пригодиться в жизни, всё мочь делать и никого в жизни не бояться».

Сам Валерка не лишён был честолюбия, о чём свидетельствовали выписанные им на отдельной страничке знаменитые фамилии, которые, так же как и его собственная, начинались на букву «Ч». Здесь были и Чкалов, и Чапаев, и Чехов. Был тут и шахматист Чигорин, и монгольский маршал Чойбалсан, и композитор Чайковский, ну и, конечно, Чарли Чаплин, и пристанский силач Чухрай, и даже неизвестно как попавший сюда чардаш — популярный венгерский танец, принятый, очевидно, понаслышке за фамилию знаменитого танцора.

Отца с матерью Валерка нежно любил, но дома держали его строго, и что говорить — были разные неприятности в семейной жизни Валерия Черепашкина. Это и отразилось в разноречивых записях:

«Родители мне попались очень хорошие, а могло ведь легко бы случиться так, что я бы родился, а папа с мамой совсем и не те — вот был бы номер…»

А другой раз, когда Валерке не позволили прокатиться с ребятами на лодке, так как мама боялась, что они будут качать лодку и опрокинутся, Валерка, видимо, здорово обиделся, но всё же написал:

«Надо любить своих родителей, потому что без них ещё хуже».

Были тут всякие иные заметки. Например:

«Это случилось тогда, когда я закалял свой характер и силу воли, совсем не держась руками, и опять упал с крыши сарая. Но ушибся не до крови, потому что был уже почти закалённым с этого боку».

«„Будьте же сами благоразумны, дети, — так говорила нам сегодня Ангелина Никитична, — берите пример с природы. Видали ли вы, дети, как лошадка сама подставляет кузнецу своё копыто, чтобы её подковали?.. Видали ли вы, как ветка дикой яблони послушно тянется к садовнику, чтобы он сделал ей прививку?“ Нет, мы этого не видали, потому что так в жизни, по-моему, не бывает».

Встречались в дневнике и такие философские рассуждения:

«Людей на Луне нет. А если бы они были, то смотрели бы вниз на Землю и думали — есть на ней люди или нет? А мы-то как раз и есть!»

«Интересно, почему это, когда болеешь долго в постели, то очень вырастаешь. По-моему, это потому так бывает, что, когда человек ходит, он может расти только в одну сторону — вверх, снизу ему пол мешает, а когда долго лежишь, то можно расти в обе стороны — и макушкой и пятками».

«Когда на земле ещё не было людей, интересно, как же тогда называлось „дерево“?»

И, наконец, тут можно было встретить большие записи, которые говорили о принадлежности Валерия Черепашкина к таинственным синегорцам:

«Мы поклялись все быть как родные братья и постановили не расставаться на всю жизнь, во всём сговариваться вместе, никогда не становиться против друг дружки, и пусть будет Отвага, Труд, Верность и Победа! Каждый из нас сильно стремился дать свою помощь Красной Армии, а кто не очень стремился, таких мы не принимали вовсе и довольно не уважали, потому что это были-таки порядочные типы».

Тут же был приведён первоначальный текст марша синегорцев:

Вперёд, товарищи, вперёд! За Труд, за Верность, за Победу! Вперёд нас Родина зовёт Назло надменному соседу.

Досадное совпадение, необыкновенное сходство последней строки, с, увы, известной, как оказалось, строкой из пушкинского «Медного всадника» послужило, очевидно, причиной тому, что текст марша был отвергнут…

Таков был Валерка Черепашкин — мыслитель и поэт, историк города Затонска и один из старейших синегорцев.

Ему было двенадцать с половиной лет.

Глава 9. Слово имеет Тимсон

Толстый Тимка Жохов, большеголовый увалень, прозванный Тимкой-Тимсоном, был верным спутником и телохранителем слабенького Валерки. Тимке недавно минуло четырнадцать лет. Больше всего любил он арбузы и дыни, слыл бахчеводом. Человек он был положительный, двигался и думал не спеша, не отличался многословием и обычно во всех случаях жизни предоставлял за себя слово речистому Валерке.

Так было и на этот раз.

Увидев, как из-за угла, где стоял на дозоре один из приятелей Тимки, трижды блеснуло зеркальце, что было условным знаком, Валерка встрепенулся, поправил галстук и вопросительно посмотрел на товарища:

— Юрка сигналит. Ты сам подойдёшь, Тимка, или я первый?

— Сам, — отвечал Тимсон.

Глистообразная фигура Ходули показалась из-за угла. Тимка заложил руки в карманы широких штанов и не спеша пошёл навстречу. За ним неотступно следовал Валерка.

— А, обнявшись крепче двух друзей! Пионер — всем детям пример! В полной амбиции при всей амуниции! — заговорил своим писклявым голосом Ходуля. — Будь готов — всегда готов. Сколько зим, сколько лет, гутен таг, бонжур, привет!

Он паясничал, тараторил, но его нагловатые глазки посматривали на карманы Тимки, в которых грозно шевелились тяжёлые кулаки. Тимсон молча напирал.

— Ну, вы чего? — забеспокоился Ходуля. — Вы не очень-то, а то как крикну наших ребят рядом тут, тогда узнаете. Что вы за мной ходите? Я ещё на базаре вас заприметил. Думаешь, если палец больной, так я приложить не смогу? Знаешь, блеснула шашка, раз и два, и покатилась голова…

— Тимка, дай я ему всё скажу, ладно? — спросил Валерий у Тимки.

— Валяй! — сказал Тимсон.

— Лёшка, имей в виду, — заторопился Валерка, бледнея от волнения, — имей в виду, что мы всё знаем, и тебе это так, даром, не пройдёт. Тебя, кажется, предупреждали, чтобы ты Бутырева не трогал. Если добром не понимаешь…

— Чего такое? — завопил уже совсем фистулой Ходуля. — Ты видел, чтобы я Капку трогал? Нужен он мне, Капка ваш! Подумаешь, в песчаных степях Аравийской земли три гордые пальмы высоко росли… Охота была связываться! Ты видел, чтобы я его трогал?

— Тимка, сказать ему всё? Пускай всё знает.

— Пускай, — сказал Тимка.

— Так имей в виду, Лёшка, — почти закричал Валерка, — мы всё знаем! Это ты подговорил Юрку Гундосова, Петьку Бирюка и Митьку с переправы, всех свищевских ваших, чтобы они Капку так… Нам всё известно.

— Факт, — подтвердил Тимсон.

— Чем докажешь? — высокомерно сказал Ходуля.

— Гляди, — сказал Тимка, поднося к носу Ходули свой тяжеловесный кулак, — раздокажу. Вещественно.

— Тимсон, Тимсон, забыл уговор? — предупредил Валерка.

— Знаю, — пробормотал Тимка, вздохнул и вытер вспотевший лоб.

Он упарился от такого длинного разговора. Эх, если бы только не запрещение, он бы сейчас показал этому долгоногому!

Валерка взял приятеля за локоть. Тимка ещё тяжело дышал.

— Можно, я разок ему? — умоляюще шепнул он Валерке.

— А Капка что говорил, забыл? Вчера бы действовал, а сегодня уж нечего после драки кулаками махать. Молчал бы уж лучше!

— Молчу, — сказал Тимсон.

А Ходуля, воспользовавшись тем, что они оставили его в покое, быстро пошёл к воротам завода, но у самой табельной будки обернулся и вытащил из кармана бумажку.

Он показал её издали, оторвал угол, скрутил цигарку, а остаток скомкал, бросил в траву и притопнул ногой. Валерка и Тимка успели заметить на клочке знакомый герб.

— На перчатку средь диких зверей он глядит и смелой рукой поднимает! — крикнул Ходуля и скрылся в проходной.

— Кажется, догадался, что от нас, — с испугом произнёс Валерка.

— Похоже, — согласился Тимсон.

— Ну и пускай! — воскликнул Валерка.

— Пора, — сказал Тимсон.