Золотая Колыма

Павлуцкий основал «остроги» на Охотском море, в тех местах, куда идет сейчас наш корабль: Ольский острог — недалеко от бухты Нагаево, Тауйский острог — несколько южнее, Ямский и Гижигинский — севернее. К Тауйскому острогу было приписано тысяча сто семьдесят два туземца, плативших ясак в пятьдесят девять сороков соболей — семь пластин из соболя.

Триста лет прошло с тех пор до Октября почти без изменений. За это время вымер народ юкагиров, выродились тунгусы, почти погибли ламуты. Капиталистическая «цивилизация» вела их в небытие по пути инков Мексики и народов Перу.

За все время попечения династии Романовых о Колыме здесь имелись три школы, два врача и один фельдшер.

Вот как описывает купец Кошелев из Нижнеколымска картину обычной эпидемии на Колыме.

«На стоянке Кирлярча я увидел около яранги трех детей в возрасте от двух до четырех лет. Из них только один подавал признаки жизни, остальные лежали мертвыми. В двух шагах от них лежала голая мертвая женщина. На снегу валялись трупы четырех голых мужчин. Во всех ярангах лежали вперемежку мертвые и живые люди. Особенно меня поразило, когда я увидел в одной яранге между мертвыми мертвую женщину, обнаженную по пояс, грудь которой сосал живой грудной младенец».

Детская доверчивость туземцев нагло эксплоатировалась колонизаторами. За бутылку «акакимеля» — водки, настоенной на махорке и купоросе, — брали шкуру соболя или бобра. Мука в казенном магазине стоила четырнадцать рублей пуд, соль — двенадцать рублей пуд, кирпич чая — восемь рублей, при цене на белку пять-восемь копеек за шкурку.

Во время коронации Николая II маяканский урядник собрал «князьцов» и потребовал от них соболей в подарок на шубу великому русскому царю. «Князьцы» поехали по улусам и наслегам и собрали богатую пушную шубу. Урядник соболей забрал себе, а «князьцам» заявил:

— Вы что, с ума сошли, что ли? Разве русский царь такой? Он величиной с нашу колокольню.

И заставил собрать на новую шубу в несколько раз больше.

Стоит ли удивляться, что ко времени прихода советской власти на Колыме осталось очень мало соболей, и почти также мало местного коренного населения.

— О нынешней советской Колыме говорить вам не буду, — закончил свою речь Кленов, — увидите сами.

* * *

Пассажиры высыпали на борт. Мы вошли в узкую, вытянувшуюся далеко вперед бухту. Нагаево!

В русских лоциях 1916 года про эту бухту сказано:

«Бухта Нагаева может быть причислена к самым удобным бухтам на побережье Охотского моря. Единственный недостаток этой бухты — отсутствие человеческих поселений на берегу».

Крепкий бриз с берега разогнал туман. Бухта открылась вся сразу, залитая горячими лучами июльского солнца. Север встретил нас необычно. Какой же это север? Скорее Крым. Голубое море. Горы, покрытые изумрудным маленьким кедровником. Над бухтой плавает огромная алюминиевая птица, делая круги над пароходом.

У пирсов большого благоустроенного порта стоят на причале несколько больших пароходов, среди них один танкер под норвежским флагом. По шоссейной дороге к порту несутся автомобили и автобусы.

Начальник морского транспорта Дальстроя Эрнест Лапин также встречает пассажиров. Четыре года назад Лапин приехал сюда. В то время не существовало и природе даже самой площадки порта. Море начиналось прямо у подножья обрывистых каменных громад, окруживших бухту.

Чтобы создать площадку, на которой расположилось громадное хозяйство самого большого на Охотском море порта, пришлось взорвать и насыпать в море с каменистых берегов около полумиллиона кубометров скал.

Пассажиры на автобусах и грузовиках едут в Магадан, в гостиницу. Они с жадным любопытством всматриваются в новый город, не отмеченный еще на картах республики.

Быстро мелькают по дороге громадные бензиновые баки, корпуса складов, большие каменные здания, аккуратные корпуса стандартных двухэтажных домов.

В гостинице — парикмахерская, душ, радио, телефон. На стенах вестибюля афиши театров. Ставится: «Таланты и поклонники». На столике газета «Советская Колыма». В ресторане при гостинице сытный и недорогой ужин под звуки джаза.

На лицах приезжих удивление. Кое у кого можно подметить даже некоторое разочарование:

— Стоило ли ехать сюда, за двенадцать тысяч километров от Москвы, в страну вечной мерзлоты, пурги, собачьего транспорта, чтобы приехать в культурный, благоустроенный советский городок!?

Но там, вдали, за цепью маленьких гор, замыкающих в кольцо Нагаево и Магадан, начинается бесконечное море тайги и тундры, текут неизвестные реки, высятся безыменные горные хребты, идут непроходимые болота и мари — расстилается огромная пустынная страна, географическое белое пятно, чуть исследованное по краям — Колыма.

КОЛЫМСКОЕ ШОССЕ

…Голубой автобус остановился возле каменного двухэтажного здания почты. Пассажиры с баулами и чемоданами удобно разместились в глубоких кожаных креслах. На автобусе красовалась свежая надпись: «Магадан — Атка».

Прямая, ровная лента дороги открыла путь к пунктам, которые не значатся еще почти ни на одной географической карте: Магадан — Дукча — Атка — Мякит — Стрелка — Оротукан — Усть-Утиная — Хаттынах. На расстоянии шестисот километров пролегает этот путь — прямо на север от берегов Охотского моря до реки Колымы — по местам, где всего еще три года назад вообще не ступала человеческая нога.

Автобус мчался по ставшему уже знаменитым Колымскому шоссе — самой молодой автотрассе Союза Советов. Спидометр машины показывал пятьдесят километров в час. Маленькие красные столбики надолб, охраняющие опасные повороты и насыпи, словно клонились навстречу, подчеркивая стремительную гладь дороги.

Невольно и сразу думалось о гигантской работе, проделанной здесь пионерами освоения Колымы. Велики были трудности строительства дороги в необитаемом крае, на расстоянии нескольких тысяч километров от ближайшего производственного центра — Владивостока. Через это огромное пространство оттуда по ледовому Охотскому морю надо было доставлять буквально каждый гвоздь и каждую лопату для сооружения превосходного шестисоткилометрового пути. И прокладывать его приходилось по непроходимой тайге без географических карт, без детальных разработанных изысканий.

В начале строительства многие сомневались в реальности этого грандиозного задания. Казалось невероятным, что можно в течение нескольких летних месяцев выстроить дорогу хотя бы и до Элекчана, за двести километров от моря. Ведь на преодоление этих двухсот километров зимой, когда единственно возможно было сообщение на собаках или оленях, уходило обычно не меньше трех недель…

Но первая экспедиция Дальстроя, обследовав положение на Колыме и оставив здесь рабочих, инструменты и продовольствие, дала задание своему уполномоченному: еще в летний сезон 1932 года проложить хотя бы первые тридцать километров шоссе. И началось героическое наступление большевиков на вековую тайгу, на болота и топи, на труднейшие грунты глубоко промерзшей колымской земли!.. Трудно даже представить сейчас, сколько исключительной настойчивости, строгого, четкого планирования, большевистской преданности делу и высокой энергии понадобилось коллективу Дальстроя для преодоления этих препятствий.

1933 год был решающим годом в сооружении шоссе. Двести с лишним километров прекрасной дороги были проложены в этом году. Добившись, таким образом, проезда к Элекчану, нынешней Атке, откуда уже облегчался доступ к горным районам, к приискам, к колымскому золоту, — руководители Дальстроя могли с уверенностью сказать:

— Первый этап закончен. Дорога строится и будет достроена до конца. Освоение Колымы на верном пути!..

…Наш автобус достигает высшей точки Яблонового перевала — на километре высоты. Отсюда, точно по заказу, ежедневно посылается порция очередных циклонов и антициклонов. Вой этих приарктических ветров впервые в 1932 году был прорезан грохотом и гудками тракторной колонны Дальстроя. Это был замечательный, небывалый в истории поход тракторов через непроходимые пространства северной тайги. Тракторы шли через тайгу напролом. Они сшибали лиственницы, ползли через наледи и глубокие снега, подымались по крутым склонам и скользким косогорам хребтов, разыскивая проходы в местах, где еще никогда не проходил человек.

Водителям приходилось укрывать тракторы ватными покрывалами, отогревать их кострами, прорезать впереди них дорогу, застилать бревнами ямы и обрывы. Пятьдесят рабочих, руководимые несколькими испытанными коммунистами, по пояс в снегу, намечали при помощи местных жителей-проводников путь тракторной колонне, устраняя с ее пути тяжелые препятствия. Колонна привезла тогда на прииски продовольствие и технические грузы, обеспечив возможность бесперебойной золотодобычи.

В течение целого года после этой тракторной экспедиции на расстоянии сотни километров можно было видеть след, намеченный тысячами сваленных деревьев. Сейчас по склону хребта, где когда-то шли сорокасильные «Сталинцы», проносятся сотни трехтонных и пятитонных автомобилей, груженных самыми разнообразными грузами, начиная от сгущенного молока и кончая лесопильными рамами.

Шоссе вьется здесь ровным сверкающим полотном. По сторонам его стоят аккуратные пикетажные столбики и надолбы. Дорогу обслуживают несколько тысяч постоянных рабочих и служащих, очищающих каждый километр пути. Опасные места у шоссе обведены парапетами, вдоль линии идет частокол телеграфных столбов. Зимой по дороге движутся громадные роторные снегоочистители и гигантские снеговые плуги. На каждом десятке метров возвышается аккуратно вырезанный в шахматную клетку (чтобы был заметнее) столбик-вешка. Таких столбиков на дороге двадцать пять тысяч штук; они охраняют шоферов от опасности попасть в заметенные снегом кюветы.

Яблоновый перевал ежедневно проскакивают голубые пассажирские автобусы и машины связи. Летом и зимой, днем и ночью по шоссе непрерывно движутся легковые и грузовые машины с грузами на Колыму. На этом шоссе никогда не приходится ждать встречной машины больше получаса. И за пятнадцать часов, не выходя из машины, со всеми удобствами, можно проделать путь от берегов Охотского моря, за реку Колыму, почти к Оймекону — мировому полюсу холода.

…Большинство строений на Колыме возведено пока из дерева. Даже колымская столица, Магадан, — город, выстроенный главным образом из полярной лиственницы. В еще большей степени характерно это, конечно, для пунктов в районе тайги и приисков, где глина почти не встречается.

Тем более неожиданно предстает перед глазами совершенно индустриальный пейзаж, когда за изгибом шоссе возникает совсем еще молодой городок Атка. Двухэтажный каменный жилой дом, кирпичные будки, два больших фундаментальных здания гаражей и складов, похожие на корпуса московских, довольно крупных цехов, — все это построено здесь из кирпича. В Атке найдена глина и открыт кирпичный завод, работающий с полной нагрузкой. Он поставляет кирпич не только для местного строительства, но и для Магадана.

Городок полностью снабжен электрической энергией, которой хватает и для производственных надобностей. В стороне от электростанции стоит гигантский бензиновый бак из котлового железа, сваренный здесь же на месте. Автомобиль подъезжает к бензиновой колонке и заправляется бензином. Шофер грузовика идет в «Дом шофера», получает там сытный горячий обед из нескольких блюд, покупает в буфете булочки из белой муки, яблоки, молоко, папиросы и отдыхает на отдельной койке с чистым бельем и теплым одеялом. Засыпает он под звуки радио, передающего новости Дальтасса из Хабаровска…

Уже сейчас этот приарктический городок напоминает собою фабричный пригород Тулы или Москвы. Но безошибочно можно утверждать, что в нем значительно более оживленно, чем, скажем, в Серпухове или Можайске. За день здесь проходит добрая сотня машин с пассажирами и грузами. Через Атку приезжают и уезжают гости с приисков, из Магадана, а иногда и из Москвы или Архангельска — через реку Колыму и Великий северный путь.

…Ранним утром мы оставляем Атку. Солнце косыми лучами прорезает ущелья сопок, разрисовывая их склоны самыми необычайными оттенками. Вот сопка, покрытая бархатом ягеля. Одна половина ее светлозеленая, другая, куда лучи проникают сбоку, — темнофиолетовая. Высокая гора на переднем плане увенчана грудой скал, напоминающих древние рыцарские замки. Отлогий скат горы светится нежнейшими золотистыми отблесками. Вершины редких горных лиственниц кажутся на их фоне ажурным кружевом, еще больше оттеняя эту световую симфонию.

Автобус стремительно одолевает пространство, и перед нами развертываются все новые пейзажи, один красочнее другого. Только начало дня, но уже жарко. Климат Колымы резко континентален. Зимой здесь нередкость морозы в шестьдесят семь — семьдесят градусов. В нескольких сотнях километров западнее, на Оймеконе, морозы наблюдались даже и в семьдесят шесть градусов. Это самое холодное место на всем земном шаре. Но летом зато здесь так же жарко, как в Крыму. С июня по август в приисковых районах и в долине реки Колымы жара достигает 40 и 45 градусов днем, спускаясь до 10 градусов ночью.

Необыкновенное количество ультрафиолетовых лучей и, возможно, космической радиации в течение нескольких дней покрывает коричневым загаром лица колымчан. Весной, когда надо надевать синие очки, чтобы защитить глаза от ослепительного сияния солнца и снега, здесь практикуются прогулки на лыжах. Лыжники бывают обнажены по пояс — фантастическое впечатление производят они, быстро идущие по двухметровому снегу в трусиках и синих роговых очках.

Шоссе делает небольшой поворот направо. Вдалеке, по сияющей от солнца ленте, на волах везут гигантские клетки из проволок, в клетках кто-то быстро движется. Впереди идут три полуобнаженных человека, головы их повязаны пышными белыми тюрбанами. Процессию сопровождают густые клубы пыли.

Пышные тюрбаны на головах сопровождающих людей оказываются обыкновенными полотнищами. А в проволочных клетках помещаются несколько маленьких яков и человек, подсыпающий им концентраты в кормушки. За телятами в клетках шествует целое стадо яков и бычков-симменталов. Яки медленно движутся по шоссе, подметая пыль длинными, волочащимися по земле, щетками шерсти.

Это ведут в животноводческую станцию Дальстроя на Сеймчане только что выгруженных с парохода полтораста яков и полсотни племенных бычков. За яками животновод Дальстроя Смирнов ездил специально на Памир, чтобы отобрать там наиболее подходящие экземпляры и акклиматизировать их на Колыме. По мнению Смирнова, климат Памира подходит к климату Колымы, и яки должны себя чувствовать в приарктическом крае, как дома.

Смирнов хлопочет вокруг стада и зорко оберегает его весь долгий путь от Памира по Турксибу, через всю Сибирь и Охотское море. Смирнов — воспитанник Тимирязевской сельскохозяйственной академии — энтузиаст колымского животноводства, у него целая груда проектов развития этого дела, один другого замысловатее и смелее. Акклиматизация яков — только первый опыт. После яков Смирнов намерен привезти сюда овцебыков, которые сохранились только в Гренландии и на островах Мельвиля. Далее он выдвигает проблему разведения особенного крупного оленя, которого везут с Охи на Сахалине и с Урала, затем привоз бизонов из Аскании-Нова и спаривание обыкновенного оленя с сохатым — лосем. Все эти необыкновенные породы, по наметкам Смирнова, должны разрастись и размножиться на Колыме.

Стадо идет по трассе уже вторую неделю и пройдет до места назначения еще недели три.

Шофер нашего автобуса Василий Денисенко, молодой парень с Украины, широко и весело улыбается вслед стаду. Сердце его радуется такой картине, он вспоминает стада своего колхоза, с которым связан всеми своими помыслами, хотя сейчас он и правонарушитель. Он был комсомольцем-колхозником, его выдвинули на работу в кооператив. Он сделал крупную растрату и был осужден за нее на пять лет в исправительно-трудовые лагери.

На Колыме Денисенко уже год. Раньше он работал на постройке дороги и послан был оттуда на курсы шоферов. Изучив автомобильное дело, Денисенко стал одним из лучших шоферов Колымы. Несколько месяцев назад он получил от родителей — колхозников Днепропетровщины — телеграмму:

«Напиши, не нуждаешься ли в чем, вышлем посылку и деньги».

В ответ Денисенко перевел старикам тысячу рублей денег и телеграфировал:

«Если нужно, могу выслать еще денег. Ни в чем не нуждаюсь».

У Василия Денисенко на сберегательной книжке около пяти тысяч рублей. Он зарабатывает в месяц тысячу пятьсот — тысячу шестьсот рублей. Около пятисот рублей у него высчитывается за питание, одежду, белье, койку в общежитии, коммунальные услуги и прочее. Остальное поступает в его полное распоряжение.

Это — обычный заработок шоферов, работающих на грузовых автомобилях на Колымской трассе. Вот, например, сведения из бухгалтерских книг автобазы Дальстроя на Спорном, свидетельствующие о месячном заработке лучших шоферов-правонарушителей. Шофер Антропов зарабатывает тысячу восемьсот рублей в месяц, шофер Капустин — около двух тысяч рублей, а заработок лучшего шофера-стахановца Сыча доходит иногда до трех тысяч рублей в месяц.

К этим цифрам, к прекрасному, здоровому и веселому виду шоферов Колымы нечего больше добавлять. Они служат лучшей иллюстрацией успехов советской исправительно-трудовой политики.

— Держись! — весело гикнул Денисенко, прибавляя ходу.

Счетчик дрогнул и показал семьдесят километров.

Автобус рванулся вперед. Час стремительной езды — и из тайги вынырнул новый бревенчатый городок Мякит — центр дорожного управления Колымы…

Колымское шоссе в течение трех лет непрерывно движется все дальше в тайгу. Вместе с ним перемещается и дорожное управление. Сейчас Мякит расположен, примерно, на половине всей проложенной трассы. Отсюда шоссе сворачивает в различные направления. Одна линия идет за реку Колыму, в Северный район, в Хаттынах — на полтораста километров в самое сердце тайги, где находятся наиболее богатые месторождения золота. Другая линия уходит тоже к Колыме, на северо-восток, к устью реки Утиной, впадающей в Колыму, через высочайший из колымских перевалов — Утинский, — где дорога вьется по краю отвесного ската на высоте тысячи трехсот метров.

Утинский перевал — одно из труднейших мест строительства дороги. Здесь потребовался напряженный многомесячный труд многих тысяч ударников-колымармейцев, героически боровшихся за преодоление неприступных горных хребтов. Имена руководившего здесь сооружением трассы инженера-орденоносца Семенова, начальника строительства перевала Пахомыча — простого рабочего, заработавшего здесь звание «колымского инженера», и многих других навсегда останутся в памяти колымчан. Благодаря их героической выдержке, воле и энтузиазму была покорена и на этом участке суровая природа Колымы.

Дорожный штаб Мякита, расположенный в большом деревянном корпусе, работает как бы в условиях фронта. Особенно напоминает фронт таежный телефон, которым связаны все пункты колымской тайги. Правда, сейчас, когда масштаб работы Дальстроя колоссально разросся, этот телефон уже не удовлетворяет всех требований связи.

Вот и в эту минуту инженер управления, весь красный и распаренный, двадцать минут надсаживается над телефоном, пытаясь связаться с Магаданом. Линия перегружена — по проводам доносятся обрывки разговоров Атки, Хаттынаха, Оротукана. Слышится приглушенный концерт по радио из Хабаровска. Но Магадан ускользает. Лишь после долгих усилий связь с городом, наконец, установлена.

В кабинет инженера входит, между тем, бригадир стахановского звена Ахмеджанов, один из старейших и лучших ударников дороги. Он показывает инженеру обыкновенное дорожное кайло — примитивный инструмент, который с самых доисторических времен вряд ли, пожалуй, подвергался каким-либо изменениям. Трудно придумать что-либо новое для усовершенствования такого орудия. Однако Ахмеджанов — полуграмотный казанский татарин — придумал: он оттянул кайло, сделал его круглым и подобрал особенной формы ручку. В результате Ахмеджанов вместе со своим звеном ударников, работающих этим кайлом, изо дня в день дает 250 процентов нормы.

Сейчас он опять пришел со своим кайлом. Ему кажется, что если ручку снова изменить, то из кайла можно выжать еще процентов 20 производительности. Инженер очень заинтересован предложением Ахмеджанова. Он придвинул клочок бумаги и производит на нем какие-то сложные вычисления. Ахмеджанов с уважением смотрит на столбики цифр, на скобки, снабженные алгебраическими знаками.

Ахмеджанов не одинок на этом участке, как и на всей дороге. Такие же, как и он, рядовые рабочие придумали ледяные дорожки, на которых установили вместо тачек однополозные легкие санки, разработали механические клинья для разрыва скал, приделали крючья к валенкам, чтобы удобнее было взбираться на ледяные скаты. Рабочая смекалка рационализировала элементарный труд землекопа, пользуясь даже немногими техническими средствами.

Инженер управления, буквально влюбленный в шоссе, рассказывает об увлекательных перспективах его строительства. Шестьсот километров дороги потребовали трех лет работы. Дорогу строили десятки тысяч рабочих. Вынуто десять миллионов кубометров грунтов и скал, построено пятнадцать тысяч метров мостов. Но еще грандиознее перспективы дальнейших работ. Итоги трех лет строительства шоссе — только преддверие к этой работе.

В соседней комнате несколько десятков инженеров и техников, низко склонившись над чертежными столами, чертят профиль пути, который с прозрачных листов кальки ляжет вскоре на просторы колымской тундры, прорежет тайгу, пройдет сквозь горные ущелья и перевалы хребтов. Через реку Колыму строится большой мост. Закончены полтораста километров новой линии по левому берегу Колымы, среди топей долины реки Хаттынаха. Начерчен путь трассы еще на несколько сот километров вперед, по направлению к Якутску. Проведены изыскания первого в мире приарктического железнодорожного пути в таких недоступных для сообщения местах, как долина реки Колымы. Дорога должна итти вниз по реке Колыме, к Среднеколымску и Зырянке, где имеются залежи каменного угля. Паровозы и вагоны для этой железной дороги будут возить из Архангельска в бухту Амбарчик по Великому северному пути и оттуда вверх по реке Колыме.

БОРИСКА И САФИ

Суровым был колымский ноябрь. Горы снега под лучами яркого холодного солнца сияли фиолетово-белым отблеском. Стояла глухая приарктическая тишина; ни один звук не нарушал ее. Мороз достигал пятидесяти градусов.

По устью реки Декдачан, впадающей в Колыму, шел человек на коротких тунгусских лыжах. Он медленно переступал по снегу, одолевая, видимо, уже не первую сотню километров. Человек тянул за собой грубо выстроганные из жердей санки, на которых лежали мешок с мукой, связка рыбы, лопата, топор и несколько лотков для промывки золота.

В глубокой долине, где устье реки круто бросалось в сторону, человек сделал привал. Взяв топор, он нарубил дров, выложил по углам квадрата метров десяти в диаметре четыре костра и зажег их. Костры пылали, снег стаивал, обнажая черную мерзлую землю.

Разбросав один из костров, путник начал копать слегка оттаявший грунт. За несколько часов тяжелой работы он углубился всего на несколько вершков. Дальше шел слой сплошной вечной мерзлоты, не поддающийся никаким усилиям человека. Он снова развел костер, оттаял вырытый грунт и опять принялся за работу. Земля была крепка, как гранит, острие заступа только слегка скребло по ее поверхности.

Наступила ночь. Пылали костры. Далеко в тайге хрипло выла росомаха, гукал филин. Человек слой за слоем скреб каменную землю. К рассвету он вырыл яму всего на поларшина. И опять целый день, временами греясь у костров, продолжал рыть.

Только на третий день он вылез из ямы, ссыпал землю в лоток и понес ее к замерзшему ручью. Он пробил ломиком лед и зачерпнул холодную воду в лоток. Ловкими волнообразными движениями человек встряхивал лоток с породой, отбрасывая лопаткой крупные камни и гальку. Мокрые руки его покрылись ледяной коркой, пальцы распухли и побагровели, став похожими на панты молодого оленя весной, когда пушистые рожки их наливаются кровью.

Земли в лотке оставалось все меньше. Наконец, в маленькой кучке грязи на дне его блеснуло несколько микроскопических желтоватых блесток. «Знаки»! Мельчайшие крупицы золотого счастья, за которым человек охотился уже много лет и которое теперь где-то близко, может быть, рядом. Надо найти его, напасть на гнездо, и тогда богатство сразу поплывет в руки…

Человек яростно хватает заступ и опять роет новый шурф, пока не достигает золотоносных песков. И снова — одни «знаки», одни ничтожные следы, свидетельствующие о богатой породе, но сами по себе не имеющие никакой ценности. Они говорят только о том, что где-то близко должно быть много золота.

Человек расправляет замлевшую спину, ставит чайник на костер, разводит на лыже немного муки с водой, запекает на огне лепешку и жадно ест ее, запивая горячей водой… Провизия на исходе, сахара давно нет. Впереди — долгая колымская зима. Ближайшее жилье — в Оле, на расстоянии шестисот километров; туда больше месяца надо итти по тайге… Ружья у человека нет. Иногда он ловит силками куропатку и удит рыбу в проруби. Но это трудно и, главное, долго. А время дорого, да и провизия дорога. Чтобы купить ее, нужно долго служить в Оле сторожем или дровосеком, отказывать себе во всем и копить сотню-другую рублей, с которыми можно снова итти на разведку.

И человек торопится. Он сбрасывает последний костер и роет новый шурф. Снова долгая изнуряющая работа заступом, оттаивание дюйма земли за дюймом… Снова жгучая надежда, привычное замирание сердца при блеске золотых значков в лотке и мрачное разочарование. Богатого золота нет, но с непреодолимой силой тянет человека к повторным поискам.

Подобный этому азарт владел ищущим, когда он сидел в царской тюрьме за дезертирство. Однажды в карты он проиграл сожителю по камере недельную порцию пищи. Целую неделю он не ел хлеба и каши, питаясь жалкими остатками баланды, которую из милости давали ему арестанты. Когда голодная неделя кончилась, человек с жадностью набросился на тюремный паек. Но в первый же после этого день он снова проиграл недельную порцию другому арестанту.

Золотой азарт еще страшнее. Он преследовал человека годами, гнал его в тайгу на мучительные по тягостям поиски. И теперь, с неистовством душевнобольного, человек рыл и рыл шурфы. Он шесть дней не спал. Но, полчаса вздремнув у костра, превозмогая нечеловеческую усталость, он вскакивал и снова хватался распухшими руками за лопату.

На седьмой день человек свалился у костра. Проснулся он полузамерзшим у слаботлеющих углей. Страх перед смертью охватил его. Он кинулся в тайгу и начал рубить кедровник и лиственницу для зимовья. За три дня он выложил сруб, покрыл слаником крышу, заделал отверстие в стене толстой ледяной плитой вместо стекла и доверху засыпал стены мокрым снегом, смерзшимся в теплую непроницаемую ледяную обшивку… В ушах у человека звенело, перед глазами плыли красные и синие круги. Но он продолжал работать.

Когда костер запылал на земляном полу, человек покачнулся и упал возле него. Инстинктивно он успел отодвинуться от огня. Сколько он спал — он не мог определить. Он видел только по белеющему пеплу, что костер погас давно и чувствовал, что не в состоянии встать. Ему страшно хотелось пить. Он дополз до стены и, отломив от угла кусок намерзшего снега, начал жадно сосать его. Вода немного освежила больного, но приподняться он не мог, охваченный лихорадочным жаром.

— Пропадаю! — с отчаянием прохрипел человек. — Чаю бы горячего!..

Он долго лежал неподвижно, слабо улавливая отрывистый лай песцов в тайте. Вдруг он с усилием приподнял голову и прислушался. По снегу что-то шуршало. Щит из кедровника, заставлявший вход в зимовье, отодвинулся, и в отверстие влез пришелец в тулупе.

— Бориска? Живой?! — тревожно спросил вошедший.

— Сафейка?! — радостно закричал больной. — Салям! Чаю!

* * *

…Тридцать лет прошло с тех пор, как Сафи Гайфулин, татарин из деревни Мирзан, Казанской губернии, впервые решил промышлять золото. Он работал тогда сторожем на почте в Охотске, куда попал, дезертировав в свое время из царской армии. Едва в Охотске стали носиться слухи о золотых песках, как Сафи, одним из первых, пошел разыскивать их.

Почти десять лет он бродил по охотским горным ручьям, изучил все тропы на побережье и в тайге и перемыл не одну сотню тонн породы. Но золота встречалось мало. Все лето Гайфулин пропадал в тайге, а к зиме приносил в Охотск крохотную горстку добычи, достаточную только для того, чтобы прожить зиму и закупить продуктов и припасов на зимние разведки и летнюю добычу.

В 1914 году, когда началась война, Сафи ушел подальше в тайгу, прячась от охотского исправника. На одном из перевалов в тайге он встретился с земляком, тоже Гаифулиным, Шафигуллой. Шафигулла также бежал от военной службы и добрался из Сибири до Охотска. Он, скрываясь от властей, бродил в здешних лесах, питаясь рыбой и дичью, иногда промышляя золото. Шафигулла был исключительно силен и ничего на свете, кроме царской полиции, не боялся. Старатели прозвали его «Бориской». Это и был тот самый легендарный Бориска, который, считается первооткрывателем колымского золота и по следам которого шли советские золотоискательские партии Дальстроя на Колыме.

Оба Гайфулина долго бродили по тайге, ведя бесконечные беседы о родном своем селе и мечтая о богатстве, которое позволит им вернуться домой, жениться на красивых девушках и завести свое хозяйство. Но богатого золота в Охотске Гайфулины не нашли. Осенью 1915 года вместе с русским старателем, уроженцем Пензенской губернии Кановым, они сидели на окраине Охотска в трактире и совещались.

— Пропадем мы тут, братцы, в тайге, — говорил Канов. — Золото здесь тощее, просто — дрянь. Поймают нас, отошлют на Сахалин или на войну… Что будем делать, братцы?

— Пойдем дальше, бачка, — сказал Сафи. — Пойдем в Америку. На севере, далеко, слыхал я, Америка такая есть, Аляска называется. Там золото лотком гребут. Поедем на собаках в Олу, в Гижигу, потом в Северный океан. Там нас никто искать не будет и золота вволю нароем.

Канов был человек грамотный. Он достал карту и подсчитал — до Анадыря будет две с половиной тысячи верст. Если на собаках делать по пятьдесят верст в день, к марту, пожалуй, можно доехать.

— Да места-то больно страшные, — сказал Канов. — Перевалы, пурга, народ неизвестно какой. Выдадут или убьют…

— Едем! — перебил его Бориска. — Ничего этого мне не страшно. Лишь бы не на войну…