Помоги проекту - поделись книгой:
Со своей стороны Советская власть на уступки не шла, на все требования моряков красные комиссары отвечали так, как привыкли, – высокими речами и красивыми лозунгами, но это никого уже не устраивало.
Моряки до последнего пытались решить дело миром, но в Петрограде не желали вести диалог и объявили события в Кронштадте «контрреволюционным восстанием», которое требовалось срочно и жестоко подавить – иными методами Советская власть действовать не привыкла и не умела. Парламентеров от Кронштадта арестовали и чуть позже расстреляли. Против мятежников выступили войска.
Командовать взятием крепости было поручено Тухачевскому с указанием ликвидировать восстание в самые ближайшие сроки. И тот взялся за дело со всем возможным рвением.
Нас водила молодость
в сабельный поход,
Нас бросала молодость
на Кронштадский лед,
Боевые лошади
уносили нас,
На широкой площади
убивали нас…
Красивые строки Багрицкого как раз об этом – о попытке практически голыми руками взять вооруженную до зубов крепость по тонкому мартовскому льду, который трещал и проламывался под ногами молоденьких курсантов, бывших отличной мишенью для восставших. А тех, кто трусил и поворачивал назад, расстреливали позже на «широкой площади», чтобы другим неповадно было… Впрочем, на «широкой площади» расстреливали не только дезертиров, но и мятежников, после того как крепость сдалась. Советская власть не щадила никого. Время было такое, говорили потом, иначе было нельзя.
Время было суровое, время требовало жестких мер, удержать власть в разрываемой раздорами стране было действительно очень непросто. А люди… Люди всегда готовы поверить в то, что они не пыль под ногами и каждый что-то значит. Главное – найти нужные слова, это всегда хорошо умели делать комиссары и поэты.
Но в крови горячечной
подымались мы,
Но глаза незрячие
открывали мы.
Возникай, содружество
ворона с бойцом.
Укрепляйся, мужество,
сталью и свинцом,
Чтобы земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла…
Штурм Кронштадта был столь же стремительным и беспощадным, сколь и бессмысленным. Бессмысленным потому, что практически в это же время Ленин выдвинул на очередном съезде партии вопрос об отмене продразверстки, в сущности, выполняя требования моряков. Бессмысленным потому, что те не желали сражаться с советским правительством, особенно после того, как это утратило смысл, и всеми силами пытались решить дело миром, сдаться при условии амнистии. Бессмысленным потому, что изрядная часть восставших уже планировала бегство в Финляндию, проявив дальновидность и понимая, что ничего хорошего на родине их больше не ждет, после чего крепость неминуемо сдалась бы без всяких уже условий и можно было обойтись без жертв. Нужно было только подождать. Недолго. Всего лишь сутки. Но был штурм, унесший тысячи жизней с обеих сторон. А после штурма начались неминуемые репрессии – расстрел тысяч человек, сдавшихся в плен…
При штурме Кронштадта от Тухачевского не потребовалось демонстрации воинского искусства, но он доказал свою абсолютную преданность Советской власти, умение четко выполнять приказы, умение воевать жестко – это было самое главное.
Окончательно же загладить свою вину за поражение в Польше Михаилу Николаевичу представилась возможность уже очень скоро. Всего лишь через месяц после Кронштадта оценившее его старание правительство поручило ему так же в короткие сроки подавить затянувшееся крестьянское восстание в Тамбовской губернии. И на сей раз поставленная задача была гораздо сложнее. Крестьянское восстание на Тамбовщине действительно имело колоссальные масштабы: по сути, против Советской власти воевала целая армия, численность которой составляла почти 50 тысяч человек.
«Антоновщина»… Это слово когда-то звучало по-настоящему зловеще, «антоновцев» называли бандитами, жестокими, кровожадными убийцами, не щадившими никого, кто проявлял лояльность к Советской власти. О них рассказывали много: о жестоко убитых коммунистах и комсомольцах, о достойных Средневековья пытках пленных, о детишках, сожженных в бане вместе с учителем, о том, как бандиты отнимали хлеб у крестьян, оставляя их на голодную смерть, по сути, столь же безжалостно, как поступала продразверстка. Скорее всего, так и было. Потому что иначе воевать невозможно. Поэтому называть «антоновцев» невинными жертвами, а Тухачевского монстром – все же преувеличение, жертвами «антоновцы» не были, они воевали с Красной Армией на равных и одинаково жестоко, – жертвами были, как всегда, женщины, дети и старики, да еще те крестьяне, которые хотели оставаться в стороне от войны.
Действия же Красной Армии в Тамбовской губернии можно вполне сравнить с тем, что двадцатью годами позже совершали на оккупированных территориях фашистские захватчики, пытавшиеся справиться с партизанами. Собственно, схема всегда одна и та же, ничего нового никто не придумал: для того чтобы прекратить поддержку и снабжение провизией прячущихся в лесах восставших, следует: брать в заложники и при необходимости расстреливать местных жителей, конфисковывать имущество, выселять семьи бандитов в отдаленные края или в специально созданные концлагеря. Задачей Советской власти было заставить крестьян бояться себя больше, нежели бандитов. И она была выполнена вполне успешно.
Некоторое время у «антоновцев» оставался выбор – они имели возможность сдаться в обмен на амнистию. Тухачевский свое слово держал, касалось ли дело помилований или репрессий. Об этом знали. И многие «бандиты» действительно сдавались. Сдавались от усталости, от безнадежности, от того, что уже понимали, что не смогут успешно воевать с Советской властью, к тому же на полях созревала пшеница и сбор урожая был гораздо важнее войны.
Но сдавались, разумеется, не все, – грабить и убивать многим нравится больше, чем работать, и многочисленные отряды развалившейся армии восставших уходили глубже в леса с намерением продолжать борьбу. Для того чтобы уничтожить их, был придуман интересный и во многом новаторский план: Тухачевский решил использовать газовую атаку, обстреливать леса снарядами с особым отравляющим химическим составом. Эта жесткая акция была уже, в сущности, излишней, не так опасны были ушедшие в леса партизаны, да и половиной из «бандитов» были жены и дети «антоновцев». Но зато таким образом успешно выполнялся основной приказ правительства – окончательно ликвидировать восстание за короткие сроки. Ну и к тому же командованию Красной Армии просто хотелось провести испытание нового оружия. Случай представился удобный, кто знает, выпадет ли такой снова… В условиях надвигающейся войны проверить на людях действие отравляющих веществ было важно и полезно.
7
В том же 1921 году Тухачевский женился снова.
Если считать Лику реально существовавшей женщиной, а не плодом воображения Лидии Норд, женитьба выглядит очень скоропалительной. Но с другой стороны – почему бы нет? Как известно, клин вышибается клином. Нет лучшего способа забыть об оставленной жене, чем жениться снова.
Новую избранницу Михаила Николаевича звали Нина Евгеньевна Гриневич. Это была очень красивая, спокойная и безупречно воспитанная женщина дворянского происхождения. К моменту их встречи она была уже замужем. В 1920 году в возрасте 19 лет Нина сочеталась браком с политработником Лазарем Наумовичем Аронштамом, а уже через год оставила мужа ради Михаила Тухачевского.
О знакомстве с Тухачевским Нина Гриневич впоследствии так рассказывала на следствии: «В 1920 году, примерно в марте месяце, я и мой отец… уехали в город Ростов-на-Дону… В штаб Западного фронта в город Смоленск я приехала примерно через полгода и устроилась работать в секретариат… В 1921-м я вышла замуж за Тухачевского и уехала в город Тамбов, куда он был переведен на работу».
Через год, в 1922 году, у них родилась дочь Светлана.
Жена командира Красной Армии Л. В. Гусева так вспоминала о Нине Евгеньевне: «Мы оказались соседями с Тухачевскими по дому. Так я познакомилась, а затем на всю жизнь подружилась с женой Михаила Николаевича – умной, тактичной, располагавшей к себе молодой женщиной Ниной Евгеньевной. Она ввела меня в свой… семейный круг… Особую привлекательность приобрел дом Тухачевских с переводом Михаила Николаевича в Москву. Какие там встречались люди! Как часто звучала чудесная музыка!.. Михаил Николаевич и Нина Евгеньевна умели создать обстановку непринужденности. У них каждый чувствовал себя легко, свободно, мог откровенно высказать свои мысли, не боясь, что его прервут или обидят».
Брак этот оказался более удачным, чем предыдущие. Несмотря на все жизненные перипетии, Нина Евгеньевна оставалась женой Тухачевского до самого конца, прощая ему многочисленные измены и даже наличие почти официальной второй семьи… Ведь спустя всего лишь пару лет после этой женитьбы Михаил Николаевич сошелся с Юлией Ивановной Кузьминой, супругой своего друга, бывшего комиссара Балтфлота Николая Кузьмина, с которым когда-то они познакомились при взятии Кронштадта.
Юлия Ивановна развелась с мужем, и Тухачевский сделал ей квартиру в Москве, а потом и в Ленинграде. Как и официальная жена, она следовала за ним повсюду, согласно его назначениям.
О наличии этой второй семьи знали все друзья и знакомые Тухачевского, в том числе, разумеется, и Нина Евгеньевна. Но она смирилась с существующим положением вещей, может быть, слишком сильно любила мужа, а может, просто не хотела разрушать семью.
Впрочем, Юлия Кузьмина была не единственной любовницей Тухачевского – чем выше он поднимался по служебной лестнице, тем больше вокруг него вилось женщин. Перечислить всех любовниц Михаила Николаевича затрудняются даже самые дотошные исследователи его биографии. Ясно одно: его возлюбленные хоть и не всегда были ослепительными красавицами, но все были женщинами интересными и неординарными.
Как рассказывала Лидия Норд, было ощущение, что Тухачевский постоянно ищет в женщинах что-то и не может найти. Увлечения вспыхивали и кончались очень быстро. «Знаешь, а ведь в ней что-то есть», – говорил он, указывая на очень красивую женщину. Обычно тогда он начинал ухаживать, но в большинстве случаев флирт кончался быстро, и он говорил: «Она оказалась обыкновенной курицей».
Одним из самых длительных и, возможно, даже платонических романов Тухачевский имел с некой Марией Николаевной X. «Блондинка, с темными бровями и длинным разрезом серо-голубых широко расставленных глаз. У нее был греческий, но немного тяжелый профиль, гладкая прическа и „лебединая шея”… Настоящей красавицей ее нельзя было назвать, но в ней действительно „что-то было”. Держала она себя очень скромно, была замужем, и муж ее обожал…» Тухачевский не переносил женщин вульгарных и одевавшихся безвкусно. «Когда я встретил ее второй раз, на ней было такое платье, что я чуть не закричал от ужаса, и весь мой интерес к ней испарился в ту же минуту». Или: «Пока она стояла, казалась привлекательной, но когда пошла, то так вульгарно раскачивала бедрами, что я поспешил отвернуться, не смотреть ей вслед».
Короткий, страстный роман был у Тухачевского с Жозефиной Гензи, певицей, выступавшей в офицерских клубах, кокетливой, соблазнительной блондинкой, которая, как позже выяснилось, была немецкой шпионкой и любовницей адмирала Канариса и пыталась выяснить, возможно ли завербовать самого блестящего советского маршала. А может быть, просто хотела выведать какие-нибудь секреты…
Была среди любовниц Тухачевского вдова Максима Пешкова, сына Максима Горького, художница Надежда Пешкова. В нее был влюблен и всесильный нарком НКВД Генрих Ягода, влюблен так страстно, что, возможно, даже приложил руку к убийству ее мужа, по крайней мере именно в этом его обвинили при аресте.
Еще одна любовница Ягоды хорошенькая блондинка Шурочка Скоблина, племянница бывшего белогвардейского генерала (ныне проживающего в Париже и работающего на советскую разведку), была тайной сотрудницей НКВД и писала на Тухачевского доносы, тем более злые, чем сильнее разгоралась ее ревность.
В певицу Большого театра Веру Давыдову был влюблен сам Сталин, но и она не смогла устоять перед обаянием Тухачевского, хотя эта связь могла стоить обоим жизни… Кстати, вполне может быть, что она и была одной из причин ненависти Сталина к Михаилу Николаевичу, – он не прощал людям и меньших ошибок. Много лет спустя Вера Давыдова так вспоминала о Тухачевском: «Радостно и тревожно было в его объятиях. Каждая линия его тела казалась мне воплощением мужской красоты. При одном воспоминании о нем меня начинает бросать в дрожь, закипает кровь, по-молодому бьется сердце».
Антонина Барбэ воевала рядом с Тухачевским во время Гражданской войны, была комиссаром его армии и хранила к нему теплые чувства всю жизнь. Антонина не побоялась навещать Михаила Николаевича после ареста, вскоре сама была арестована и умерла под пытками, не сделав никаких признаний.
А с режиссером Центрального детского театра Натальей Сац у Тухачевского были настолько серьезные отношения, что ради нее он даже хотел развестись с женой. Но не успел. Был арестован. А примерно через полгода после этого как член семьи «врага народа» была арестована и сама Наталья. Пять лет она провела в ГУЛАГе, и после ее ждала долгая ссылка. Вернуться в Москву она смогла только после смерти Сталина.
8
В 1924 году Юлия Кузьмина родила Тухачевскому дочь, которую тоже назвали Светланой… Видимо, Михаил Николаевич питал особенные чувства к этому имени, очень ему хотелось, чтобы у дочерей было счастливое, светлое будущее. И разве мог он сомневаться в этом? Гражданская война закончилась, Советская власть победила, и жизнь в стране начала потихоньку налаживаться – голод и разруха отступали в прошлое, Новая экономическая политика позволила людям вздохнуть свободнее… Но обеим Светланам досталась очень нелегкая жизнь. Им пришлось в полной мере пройти все невзгоды, достававшиеся на долю детей «врагов народа»: детский дом, потом лагерь и ссылку.
Разумеется, Тухачевский не мог такого предполагать. Карьера его неизменно поднималась в гору. В 1925 году он был назначен начальником Штаба РККА, чуть позже – начальником Ленинградского военного округа. Он писал книги, преподавал в Академии Генштаба, вплотную занимался реорганизацией армии и подготовкой ее к новой неизбежной войне с мировым империализмом и в первую очередь – с Германией. И наркома обороны Ворошилова и самого Сталина Тухачевский пытался убедить в необходимости увеличить численный состав армии, ратовал за развитие артиллерии, авиации, танковых войск, уверяя, что в будущей войне большую значимость будет иметь техника, а не люди. Но, увы, предложения его не вызывали в правительстве особого энтузиазма.
Тухачевский работал и над повышением боеспособности Красной Армии, проводил крупные маневры армии и флота, предлагал различные меры по улучшению управления войсками, призывал учить солдат тому, что требуется на войне. Его единственной ошибкой был расчет на то, что следующая война будет наступательной, именно к этому он и готовил войска. Но время показало, что Советской армии придется вести оборонительную войну, а к ней, увы, она оказалась совсем не готова…
К сожалению, учесть и исправить ошибки Тухачевскому не удалось, у него не было для этого возможности. И карьера его и жизнь оборвались на самой высокой точке взлета. В 1935 году Михаил Николаевич получил звание маршала Советского Союза, в 1936 году стал первым заместителем наркома обороны. Казалось, Сталин благоволил к нему и оказывал огромное доверие, а ведь в то время он уже планировал его арест и уничтожение. Судьба Михаила Николаевича была уже решена и приговор подписан.
На Тухачевского – как и на всех значительных военачальников – много лет собирали компромат, но не давали ему хода до поры до времени.
Время пришло в 1937 году.
Сталин всегда побаивался Тухачевского: маршал был слишком волевым, слишком независимым да и вел себя не особенно почтительно. Нет, вопреки многочисленным журналистским инсинуациям Тухачевский не был заговорщиком и не планировал переворот. Но никто не мог ручаться, что такого не произошло бы никогда. Тухачевский – герой Гражданской войны, его любит народ, его любит армия, если вдруг он скомандует повернуть оружие против правительства, есть большая вероятность, что его поддержат, за ним пойдут… Смириться с тем, что рядом с ним находится такой опасный человек, всегда отличавшийся параноидальной подозрительностью, Сталин конечно же не мог.
9
Первой ласточкой грядущей опалы был запрет Тухачевскому на выезд за границу. В конце апреля 1937 года Михаил Николаевич с супругой должны были ехать в Лондон на коронацию Георга VI. Нина Евгеньевна за некоторое время перед этим взялась усиленно изучать английский язык, чтобы быть с мужем на равных, но, как выяснилось, напрасно… Поводом для отмены поездки послужили якобы полученные сведения о том, что по пути в Англию германская разведка готовит на Тухачевского покушение, чтобы спровоцировать международный скандал. Что ж, ничего невозможного в этом не было.
Но по-настоящему гром грянул 10 мая 1937 года.
Политбюро приняло предложение Ворошилова освободить Тухачевского от обязанностей первого заместителя наркома обороны и назначить командующим второстепенным Приволжским военным округом.
Повод был выбран довольно неожиданный – виновницей опалы оказалась Юлия Кузьмина.
Борис Соколов пишет: «Старый друг Кулябко, доживший до реабилитации, показал партийной комиссии, что когда узнал о назначении Тухачевского в Приволжский округ, то бросился к нему на квартиру. Маршал объяснил, что „причиной его перевода в Куйбышев, как об этом сообщили в ЦК партии, является то обстоятельство, что его знакомая Кузьмина и бывший порученец оказались шпионами и арестованы”».
Лучше всех отнесся к опальному маршалу Гамарник. Глава Политического управления армии, не кривя душой, сообщил Тухачевскому, что у него есть копия постановления ЦК партии относительно снятия Тухачевского с поста заместителя наркома. «Кто-то под тебя, Михаил Николаевич, сильно подкапывался последнее время, – сказал он. – Но между нами говоря, я считаю, что все обвинения ерундовые… Зазнайство, вельможничество и бытовое разложение, конечно… Бабы тебя сильно подвели – эта… твоя блондинка, Шурочка… И „веселая вдова” – Тимоша Пешкова». – «Со Скоблиной я уже несколько лет тому назад порвал, – ответил Тухачевский, – а за Надеждой Алексеевной больше ухаживал Ягода, чем я». «А ты со Скоблиной не виделся, когда вернулся из Англии, не привозил ей подарков?» – «Не виделся и никаких подарков не привозил. Она мне несколько раз звонила по телефону, но я отвечал, что очень занят». – «И лучше не встречайся с ней больше… И с Ягодой не соперничай… А в остальном положись на меня. Обещаю тебе, что постараюсь это все распутать, и уверен – ты недолго будешь любоваться Волгой, вернем тебя в Москву».
Михаил Николаевич вернулся от Гамарника несколько успокоенный, но возмущаться не переставал. «Когда у нас хотят съесть человека, то каких только гадостей ему ни припишут, – говорил он, шагая по комнате. – Разложение… Три раза был женат. Ухаживаю за женщинами… Вот наш мышиный жеребчик – Михаил Иванович Калинин, отбил Татьяну Бах от Авербаха и третий год содержит ее в роскоши, и ЦК партии покрывает все „Бах-Бахи” „всесоюзного старосты”…»
В тот же день Шура несколько раз звонила Тухачевскому, говорила, что ей совершенно необходимо поговорить с ним «по очень, очень важному делу», но Тухачевский сам к телефону не подходил и просил сказать ей и тем, с кем не хотел разговаривать, что его нет. «Натворила, дуреха, из ревности делов, а теперь лезет с раскаяньем…» – сказал он о ней.
В надежде, что все еще будет хорошо и опала не продлится долго, Тухачевский отправился в Куйбышев, куда прибыл 14 мая.
Дожидаться решения своей участи долго ему не пришлось. Уже 22 мая он был арестован.
О том, как происходил арест, написал Петр Радченко, бывший охранник тогдашнего секретаря Куйбышевского обкома, в чьем кабинете все и происходило: «Весной 1937 года в Куйбышев приехал М. Н. Тухачевский. Он оставил на вокзале в салон-вагоне жену и дочь, а сам явился в обком партии представиться Павлу Петровичу Постышеву. В приемной я был один. В кабинете находился секретарь Чапаевского горкома партии. М. Н. Тухачевский обратился ко мне. Я зашел к Павлу Петровичу и сказал: „Просит приема Тухачевский”. – „Одну минуту, – ответил мне Павел Петрович, – я кончаю и сейчас же приму Михаила Николаевича”. Я вышел из кабинета и попросил маршала подождать. Не прошло и трех минут, как в приемную ворвались начальник областного управления НКВД старший майор госбезопасности Панашенко, начальники отделов Деткин и Михайлов. Они переодели Тухачевского в гражданское платье и черным ходом вывели к подъехавшей оперативной машине…»
25 мая Михаила Николаевича привезли в Москву.
И там уже ему было предъявлено шокирующее и до глубины души изумившее его обвинение: организация военно-фашистского заговора с целью военного переворота и свержения правительства. Учитывая многолетнюю ненависть Тухачевского к Германии и его постоянные предложения по подготовке к войне с ней, обвинение выглядело особенно абсурдным.
Первое время Тухачевский отрицал свою вину, но вскоре согласился давать признательные показания. Почему это произошло, существует несколько мнений. Возможно, просто от безысходности. Михаил Николаевич прекрасно понимал, что если Сталин пожелал подвести его под расстрельную статью, он все равно это сделает. Возможно, его сломили показания друзей, людей, которым он верил. Ближайший друг, арестованный незадолго до него, Борис Фельдман, признал свою вину сразу же после ареста и дал показания на Тухачевского. Ходили слухи так же о том, что сотрудники НКВД однажды привели на допрос дочь Михаила Николаевича Светлану и угрожали пытать и даже изнасиловать девочку, если он не подпишет протокол. А может, Тухачевского сломили побои и унижения… Применялись ли к Тухачевскому пытки, верных сведений нет. Исследователи последних дней маршала отмечают, что у него менялся почерк день ото дня, по мере того как он писал показания, становясь все более дерганным и неровным, выдавая тяжелое душевное и физического состояние. Так же, на одном из листов следственного дела Михаила Николаевича были обнаружены пятна крови. Борис Соколов пишет: «Но даже если Тухачевского не пытали, он сильно страдал уже от одной только крайней унизительности своего положения, которую следователи и тюремщики старались еще и подчеркнуть. Например, бывший сотрудник НКВД с забавной фамилией Вул вспоминал в 1956 году: „Лично я видел в коридоре дома 2 (Наркомата внутренних дел. –
Так или иначе, к 11 июня следствие было закончено, и состоялся суд. Вместе с Тухачевским в тот день судили командармов И. Э. Якира и И. П. Уборевича, комкоров А. И. Корка, Р. П. Эйдемана, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путну, а также незадолго до ареста покончившего жизнь самоубийством начальника Политуправления РККА армейского комиссара первого ранга Я. Б. Гамарника.
Суд длился один день, и в итоге всем обвиняемым вынесли смертный приговор, который был приведен в исполнение незамедлительно – в ночь на 12 июня.
И уже на следующий день о казни «главарей военно-фашисткого заговора» было объявлено в газетах. «Как тогда было принято, он получил единодушное одобрение рабочего класса, колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции, – пишет Борис Соколов. – Среди одобрявших были артисты Художественного театра Леонид Леонидов и Николай Хмелев, братья-академики Сергей и Николай Вавиловы (одному из них через несколько лет суждена была смерть в тюрьме, а другому – президентство в Академии), „инженеры человеческих душ” Александр Фадеев и Всеволод Вишневский, Алексей Толстой и Николай Тихонов, Михаил Шолохов и Леонид Леонов, Александр Серафимович и Антон Макаренко…»
Впрочем, одобрение все же не было полностью единодушным…
Командарм Тухачевский очень любил музыку, хорошо играл на скрипке и даже с большим увлечением и знанием дела занимался изготовлением этих музыкальных инструментов. Он был дружен со многими людьми искусства, которые оказались мужественнее большинства военачальников и отказались заклеймить «Тухачевского и его банду».
Композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович не подписал ни одного письма или телеграммы с осуждением заговорщиков. Николай Николаевич Кулябко, работавший в то время директором Московской государственной филармонии, отказался заклеймить на партсобрании того, кого когда-то рекомендовал в партию, за что отправился в лагерь. Когда пришли арестовывать профессора Московской консерватории Н. С. Жиляева, то увидели на стене его квартиры портрет Тухачевского. Один из чекистов удивленно спросил: «Так вы его еще не сняли?» Николай Сергеевич ответил: «Знайте, что ему со временем поставят памятник». Жиляев был отправлен в лагерь и через полгода расстрелян.
Из-за того, что арест Тухачевского пришелся на предвоенное время, много лет спустя начались предположения, что существовал хитроумный заговор немецких спецслужб, направленный на уничтожение высшего комсостава Красной Армии. Об этом пишет в своих мемуарах Вальтер Шелленберг, начальник политической разведки Германии; есть об этом упоминания и в воспоминаниях других немецких разведчиков. Однако военные историки доказали, что никакого заговора не было и быть не могло и немецкие разведчики выдумали его, вероятно, для привлечения внимания читателей к своим книгам или же просто из тщеславия – проигравшей стороне хотелось продемонстрировать хоть какие-то свои успехи, пусть даже и не существующие. На самом же деле Сталин успешно справился с уничтожением виднейших полководцев Советской армии собственными силами…
Михаил Тухачевский мечтал о воинской славе. Он мечтал о том, что будет командовать армиями. В царской России он наверняка стал бы генералом – у него были для этого все задатки. Наверняка он был бы хорошим военачальником, порой жестким и бескомпромиссным, но неизменно справедливым и честным. Он не был гением и вряд ли когда-либо снискал бы славу Суворова или Скобелева, не говоря уж о Наполеоне Бонапарте, сходство с которым ему всегда приписывали. Может быть, он даже не выиграл бы ни одного крупного сражения, но он был умен и талантлив и главное – целиком и полностью предан своему делу. Предан Российской армии. Все свои знания, все свои силы он отдал бы ей… Но история не знает сослагательного наклонения. Тухачевский не служил в царской армии: он служил в советской. И он отдал ей столько, сколько смог. Столько, сколько ему позволили.
Дмитрий Шостакович и Нина Варзар: восьмое чудо
Дмитрий Шостакович и Нина Варзар
– Шостакович Дмитрий Дмитриевич (25 сентября 1906 года, Петербург, Российская империя – 9 августа 1975 года, Москва, СССР) – великий композитор.
– Нина Васильевна Варзар (1909 год, Санкт-Петербург, Российская империя – 5 декабря 1954 года, Ереван, СССР) – астроном.
– Он – истинный гений и истинный интеллигент, тонко чувствующий, порывистый, погруженный в себя, интеллигентный, мягкий, но верный своим принципам, совершенно не приспособленный к быту.
– Она – мудрая, спокойная, уравновешенная, решительная женщина, надежная опора для супруга, при этом весьма самостоятельная, волевая личность.
– Двое общих детей. Поженились 28 апреля 1932 года. Пережили развод, но снова вернулись друг к другу. Жить порознь не могли.
– Шостакович тяжело пережил ее смерть, но потом женился еще дважды.
Дмитрий Дмитриевич Шостакович был композитором от Бога… Собственно, как и все великие композиторы. Но он даже не знал мук творчества – только проблемы с окружающим миром из-за неприятия его творений. А музыка – музыка приходила к нему сама. Шостакович не сочинял, он просто принимал ее и переносил на нотную бумагу. Он пытался объяснить, как это происходит: «Есть разные способы писать музыку. У некоторых рождается мелодия, какие-то ходы, а потом они оркеструют. У меня же вся музыка рождается оркестрованной. Я слышу ее так. И какой состав оркестра, и какие играют инструменты. Все это складывается в голове. А потом я сажусь и пишу. Мне трудно понять, как можно иначе писать музыку…»
Он был гением. Но очень скромным. И все время пытался доказать, что он – обыкновенный человек. Это у него не очень хорошо получалось. Но скромным, деликатным и патологически порядочным его запомнили все. Иногда у Шостаковича даже возникали проблемы из-за его скромности и порядочности. Но какие бы уроки ни преподносила ему жизнь, Дмитрий Дмитриевич отказывался меняться: отказывался изменять себе и своей музыке.
Музыка была его единственной страстью.
И казалось, все его любови к земным женщинам не могли сравниться со страстью к музыке… Однако была одна, которая была для него – главной. Его первая жена. Нина Варзар. Его подруга и опора. Ровный и теплый свет, возле которого композитор имел прибежище от тьмы и холода внешнего мира.
1
Он родился 25 сентября 1906 года в Петербурге. Отец, Дмитрий Болеславович Шостакович, – поверитель Главной палаты мер и весов, поляк по происхождению, предки которого участвовали в Польском восстании и отбывали наказание на каторге. Мать, Софья Васильевна Кокоулина, – дочь начальника золотых приисков, получила прекрасное образование: сначала – в Иркутске, потом – в Петербургской консерватории. Родители Дмитрия Дмитриевича не были профессиональными музыкантами, но были одаренными и увлеченными музыкой людьми.
Софья Васильевна сама учила музыке своих троих детей. У нее была своя собственная метода: она считала, что за инструмент ребенка нужно сажать не раньше, чем ему исполнится девять лет, потому что до этого он еще неусидчив и не способен к серьезным занятиям. Но если к двенадцати годам юный ученик не полюбит музыку – не следует далее его или ее мучить… Старшая дочь, Мария, интерес к музыке проявила и стала пианисткой, младшая в семье, Зоя, от дальнейшего обучения отказалась и стала ветеринаром.
Средний же ребенок, Митенька, вырос великим композитором, хотя сам признавал: «В детстве я не обнаруживал особой любви к музыке. У меня не было того, что у других композиторов. Я не подкрадывался в трехлетнем возрасте к дверям, чтобы послушать музыку, а если и слушал ее, то после этого спал так же безмятежно, как и предыдущую ночь. В детстве слушал много музыки: отец пел, мать играла на фортепиано. У знакомых за стеной часто собирался любительский струнный квартет. Любил слушать (лет в 7–8), но сам учиться желания не проявлял, относился к учению скорее даже отрицательно. Когда исполнилось 9 лет, по настоянию матери начал учиться игре на фортепиано: до этого возраста вообще не подходил к роялю. Моя мать, Софья Васильевна Шостакович, очень настаивала, чтобы я начал учиться игре на рояле. Но я всячески уклонялся. „Слишком корень учения горек, чтобы стоило учиться играть”, – думал я. Но мать все же настояла и летом 1915 года стала давать мне уроки игры на рояле. Так завела у нас мать порядок: как девять лет исполнится – садись за рояль. Так было с моими двумя сестрами, так было и со мной. Занятия пошли успешно. Я полюбил музыку, полюбил рояль. Первые уроки сразу же обнаружили во мне большие способности, и дело пошло очень быстро. У меня оказались абсолютный слух и большая память. Я быстро выучивал ноты, быстро запоминал, выучивал наизусть совершенно без всякого труда: само запоминалось, легко читал ноты».
В семье Дмитрий был любимцем. Мать и сестры обожали его. Софья Васильевна с умилением вспоминала: «Митя тихостью походил на девочку». Милый послушный мальчик, он не любил шумных игр, ему нравилось «слушать тишину», и, даже перелистывая книгу, он спрашивал мать: «Ты слышишь, как звучат страницы?»
Для него все в мире – звучало, все могло превращаться в музыку: шелест страниц в тиши домашней библиотеки и жужжание прялки, услышанное в деревне, рев тигров в цирке и треск горящего дерева. И стрельба на улицах революционного Петрограда… А крик смертельно раненного превращался в симфонию.
Шостакович вспоминал: «Пытаться сочинять я начал тогда же, как начал учиться игре на рояле. Первое сочинение, какое я сейчас припоминаю, была какая-то длинная пьеса, под названием „Солдат”. Толчком к этому сочинению явилась война 1914 года. Тогда я сочинял, получая позывы к творчеству исключительно от внешних событий и явлений, как то: война, марширующие солдаты, шум улицы, лес, вода, огонь. Будучи совсем маленьким, видел, как горел лес. Это послужило впоследствии толчком к сочинению какой-то „огненной сонаты” для рояля. Названия тогдашних сочинений (поскольку я их припоминаю) были: „В лесу”, „Шум поезда”, „Буря”, „Гроза” и тому подобное.
Тогда же я очень много читал Гоголя и даже пытался сочинить оперу „Тарас Бульба”. Но из этого ничего не вышло».
2
Осенью 1915 года Митю отдали учиться в музыкальную школу выдающегося пианиста Игнатия Альбертовича Гляссера. Уже в декабре на зачете Митя сыграл половину вещей из «Детского альбома» Чайковского. К концу года он играл сонаты Гайдна, Моцарта, Бетховена. На следующий год перешел к фугам Баха. Все отмечали уникальный талант ребенка, но к попыткам сочинительства юного Шостаковича Гляссер «относился весьма скептически и не поощрял таковыми заниматься».
Однако Митя все равно сочинял. Не мог не сочинять. Он вспоминал: «Во время Февральской революции я, возвращаясь домой из гимназии, попал в толпу и долго с ней проходил. Были выстрелы, крики. Все это я пытался изобразить в „революционной симфонии”. Тогда же сочинил „Похоронный марш” памяти жертв революции. Октябрьскую революцию я встретил тоже на улице, причем тогда кто-то, оказавшийся, как писали в газетах, бывшим городовым, застрелил у меня на глазах маленького мальчика. Этот трагический эпизод сильно врезался мне в память».
Софья Васильевна, видя, как упорно Митя сочиняет «свое» и насколько это «свое» он предпочитает даже самому великому чужому, повела его на консультацию к знаменитому педагогу Александру Ильичу Зилоти. «Вывод Зилоти был категоричен: „Карьеры себе мальчик не сделает. Музыкальных способностей нет”. Плакал я тогда всю ночь. Очень обидно было. Видя мое горе, повела меня мать к А. К. Глазунову. Я поиграл мои сочинения, и А. К. сказал, что композицией заниматься необходимо. Авторитетное мнение Александра Константиновича убедило моих родителей учить меня помимо игры на рояле и композиции. Итак, осенью 1919 года я поступил в Консерваторию…»
Тринадцатилетний Митя Шостакович пришел на экзамен в сопровождении матери. Одет он был в детский костюмчик, выглядел моложе своего возраста, но в руках держал огромную папку с нотами, среди которых имелось восемь прелюдий его авторства.
Годы, проведенные в консерватории, стали едва ли не счастливейшими в его жизни. Учителя были благосклонны к чудо-ребенку, соученики уважали серьезного мальчика, да и вообще Дмитрия Шостаковича окружало только всеобщее восхищение. Ему постоянно твердили, какой он талантливый и необыкновенный. А дарованию так важна поддержка…
Шостаковичи дружили с художником Борисом Кустодиевым, часто бывали у него в гостях всей семьей. На Митю произвел большое впечатление цикл его иллюстраций к повести Лескова «Леди Макбет Мценского уезда», над которым художник работал будучи уже тяжело больным. Тогда-то Шостакович и прочел эту повесть, и описанные в ней неистовые, преступные страсти потрясли его и нашли отклик в его тихой душе, в его музыке…
Спустя много лет он напишет оперу по мотивам Лескова. А пока играет для друзей Кустодиева, один из которых вспоминал: «Чудесно было находиться среди гостей, когда худенький мальчик, с тонкими поджатыми губами, с узким, чуть горбатым носиком, в очках, старомодно оправленных светящейся ниточкой металла, абсолютно бессловесным, злым букой переходил большую комнату и, приподнявшись на цыпочки, садился за огромный рояль. Чудесно – ибо по какому-то непонятному закону противоречия худенький мальчик за роялем перерождался в очень дерзкого музыканта с мужским ударом пальцев, с захватывающим движением ритма. Он играл свои сочинения, переполненные влияниями новой музыки, неожиданные, заставлявшие переживать звук так, как будто это был театр, где все очевидно до смеха или до слез. Его музыка разговаривала, болтала, иногда весьма озорно. Вдруг в своих сбивчивых диссонансах она обнаруживала такую мелодию, что у всех приподнимались брови. И мальчик вставал из-за рояля и тихонько, застенчиво отходил к своей маме, которая румянилась, улыбалась, как будто аплодисменты относились к ней, а не к ее бессловесному сыну.
И когда музыканта обступали со всех сторон, требуя поиграть еще, а он сидел, сердито опустив под очками глаза и держа руки на острых мальчишеских коленках, мама говорила: „Ну, поди, Митя, сыграй еще”. Митя тотчас послушно вставал и по-детски угловато шел к роялю…»
3
1922 год стал тяжелым для семьи Шостаковичей: сначала скоропостижно скончался отец Дмитрий Болеславович, а потом заболел Митя – на шее у него образовалась опухоль. Подозревали рак, и близкие едва не сошли с ума, тем более что точных способов диагностики тогда не существовало. Опухоль просто удалили, а измученного послеоперационным лечением пациента отправили отдыхать в Крым, для чего пришлось продать семейную ценность – рояль «Дидерикс». Материальное положение семьи уже тогда было трудным.
Сопровождала Дмитрия старшая сестра Мария. И вот там, в Гаспре, в Доме отдыха ученых, Шостакович встретил свою первую любовь – Татьяну Гливенко.
Они были ровесниками, им обоим еще не исполнилось семнадцати лет. Отец Тани, ученый, отправил дочку отдохнуть в Крым после окончания семилетки. Шостаковичи снимали комнату в деревне, но обедать приходили в столовую Дома отдыха. Тоненькая темноволосая Таня в платье с белым воротничком и с большим бантом сидела за столом напротив Дмитрия – исхудалого, бледного, в толстых очках, мучительно застенчивого… Впрочем, влюбленность придала ему смелости, и, по воспоминаниям, во время обедов Дмитрий Шостакович блистал остроумием и эрудицией. Они с Таней подружились, часами гуляли вместе, беседовали. И даже когда Дмитрий сочинял музыку, он просил Таню: «Посиди рядом». Татьяне Гливенко он посвятил трио: «Посвящается тебе, если ты ничего не будешь иметь против».
Мария написала матери, что их Митенька, похоже, влюбился. Софья Васильевна запаниковала: почему-то она очень боялась, что сын рано женится и это погубит его карьеру! В ответ на ее нервное письмо Шостакович поделился своими взглядами на любовь и брак, наивными, но вполне типичными для юноши 20-х годов: «Мамочка дорогая, я тебя предупреждаю, что, возможно, если я полюблю когда-нибудь, то моей целью не будет связать себя браком. Но если я женюсь и моя жена полюбит дрyгoгo, то я ни слова не скажу; если ей понадобится развод, я дам ей его, взяв всю вину на себя. Но в то же время существует святое призвание матери и отца. Так что, когда обо всем подумаешь, то прямо голова начинает трещать. Во всяком случае, любовь свободна! Ты, мамочка, прости, что я с тобой так разговариваю. В данном случае я с тобой говорю не как сын, а как философ с философом. Мне бы очень хотелось, чтобы ты мне написала бы словечка два по этому поводу. Разврат – это значит то, когда мужчина за деньги покупает женщину. А кроме этого, есть свободная любовь и принудительный разврат.
Крепко тебя целую и остаюсь любящий сын Митя».
Нет, он не женился на Татьяне Гливенко. Но отношениям их, зародившимся в то лето в Крыму, суждено было продлиться много лет и стать источником терзаний для обоих…
Впрочем, вернувшись из Крыма, Дмитрий Шостакович терзался совсем по другому поводу: семья была в долгах и на грани нищеты, и чтобы заработать хоть что-то, ему пришлось забыть о серьезных занятиях музыкой и пойти аккомпаниатором в кинотеатр: «Для этого необходимо было пройти в комиссии квалификацию на пианиста-иллюстратора. Сперва меня попросили сыграть „Голубой вальс”, а потом что-нибудь восточное. Квалификация дала положительные результаты, и в ноябре я поступил в кинотеатр „Светлая лента”. Тогда еще не было звуковых фильмов, и картины демонстрировались в сопровождении рояля, на котором таперы исполняли популярные марши и вальсы. Я же удовлетворял свою страсть к импровизации…»
Страстью к импровизации Дмитрий утешался недолго. Пришел момент, когда ему до смерти надоело приходить каждый день в стылый темный кинозал. Работа негативно сказывалась на его способности к творчеству. В октябре 1925 года Дмитрий писал другу: «Живу я в высшей степени скверно. Особенно в материальном… Хорошо было бы, если бы все кредиторы вдруг умерли. Да надежды на это маловато. Сочиниловку мою малость застопорило… Сейчас у меня очень печальное настроение из-за творческого бессилия. Утешать себя мне нечем. Ежели я с лета ничего не сочинил, то, стало быть, что-то такое случилось, из-за чего я разучился или на время, или же навсегда сочинять. Хватался я в это время за многое и, несмотря на то что не мое дело судить, хорошо или плохо я сочиняю, плакал с досады и со злости на судьбу. Я чувствую, что кинематограф и ежедневная там „импровизация” губит меня. Какой ужас! Я уверен, что многие мои музыкальные друзья отвернутся от меня, узнав, что я перестал быть сочинителем или если не перестал, то стал из рук вон плохим. А кинематограф меня губит, это факт. Исполнение моей симфонии будет лебединой песнью меня-композитора. Потом я стану музыкальной машиной, умеющей изображать в любую минуту „радость свиданья двух любящих сердец”, горе потери любимого человека и прочую гадость…»
Мать видела и тяжело переживала происходящее с сыном: «Ужасно грустно, что ему приходится служить в кино. Эта убийственная работа отнимает все его вечера и лишает возможности послушать концерты. А главное, губительно для его слабого здоровья. Тяжело мне сознавать, что я не могу зарабатывать столько, чтобы Митя мог не служить, а заниматься своим любимым делом. У нас до сих пор нет рояля, и я теряю надежду, что нам его поставят».
Дмитрий был измучен, обозлен, разочарован. Он исполнял ненавистную работу, он лишил себя единственной радости в жизни – творчества, и все равно семья постоянно бедствовала, и никак не удавалось расплатиться с кредиторами… А ведь единственным мужчиной в семье был он! И именно он отвечал за благополучие матери и сестер! В тот период характер его начал меняться. Мария и Зоя вспоминали: «Из мягкого, уравновешенного юноши получился мрачный интроверт, нетерпеливый и резкий со своими близкими, редко разговаривающий с матерью и сестрами. Вежливый и приятный с чужими, но требовательный и очень упрямый с домашними, Дмитрий всегда замкнут в себе и почти высокомерен, а завязать с ним близкие отношения было очень трудно из-за его сдержанности».
Поделиться книгой: