Помоги проекту - поделись книгой:
В начале 1937 года, когда только начались массовые аресты, в разговорах с друзьями Кольцов удивлялся, как это может быть, что преданные и абсолютно верные социалистической родине люди, многих из которых он знал лично и в которых никак не мог усомниться, внезапно оказываются «врагами народа» и подписывают совершенно чудовищные признания, соглашаясь с тем, что они вредители и шпионы. Очень скоро ему представилась личная возможность узнать, как и почему это бывает…
Его арестовали в ночь с 12 на 13 декабря в редакции «Правды».
Поводом послужил донос генерального секретаря интербригад Андрэ Марти, с которым у Кольцова был конфликт в Испании и который обвинил его в работе на германскую разведку. Одновременно с ним он обвинил в том же самом и Марию Остен. Но разумеется, это был только повод. У Сталина хватало компромата на всех приближенных, и только он решал, когда и какому делу дать ход и делать ли это вообще.
Следственное дело по обвинению Кольцова долгое время было засекречено, но в начале 1990-х годов к нему был открыт доступ, который получили и историки, и родственники. Были живы еще и кое-кто из сотрудников НКВД, лично общавшихся с Кольцовым на Лубянке и тоже приоткрывших завесу мрака над этой ужасной историей. Так, например, Борис Медовой в своей книге приводит личное свидетельство человека, осуществлявшего пытки. В служебной ведомости он числился парикмахером. И сотрудники Лубянки так и называли его – Парикмахер.
Борис Медовой пишет: «…В тот вечер его привезли во внутреннюю тюрьму, велели раздеться донага, произвели какой-то изуверский обыск, забрали очки. В ответ на его слова, что он не может без очков, служитель лениво заметил, что очки выдадут – для подписания протокола допроса. Ему швырнули какую-то странную мятую одежду и велели в нее облачиться. Заношенные красноармейские штаны были очень широки и беспрестанно сползали. Надо было их все время поддерживать. Такая же засаленная гимнастерка. Калоши были громадного размера с бурыми пятнами на вытертой подкладке. Он с омерзением сунул в них босые ноги. На просьбу отдать хотя бы носки один из охранников равнодушно проронил:
– Перестань трепыхаться, интеллигенция. Тебе теперь твои вещички без надобности. Отсюда не выходят.
Два охранника повели его по коридору. Калоши спадали. Штаны сползали. И когда подошли к лифту, он пожаловался на это.
– Что-что? – переспросил охранник. – Тебе у нас не нравится?
Охранники переглянулись, один из них взял его за правое ухо, другой – за левое. Они ткнули его лицом в железную стенку, вроде бы легонько, но так, что из разбитого носа и губ потекла кровь.
…Так начался этот нескончаемый кошмар. Допросы, пытки, избиение, допросы, истязания, допросы».
Следствие над Кольцовым длилось удивительно долго – целый год. Обычно хватало пары месяцев. С ним работали медленно, вдумчиво и аккуратно. Допросы перемежались долгими – иногда по целому месяцу – отсидками в одиночной камере, без общения, без возможности читать или писать.
Кольцов сдался довольно быстро.
Уже через месяц заключения он начал давать показания, признав не только собственную вину в абсурднейших преступлениях, но и оговорив огромное множество друзей и знакомых с какой-то бесшабашной лихостью. В какой-то момент даже следователь удивился столь обширному потоку обвинений и предупредил журналиста, что он должен говорить правду и только правду.
В следственных протоколах нет ничего о том, какие именно пытки и методы устрашения были применены к Кольцову во время допросов, но вот какой эпизод приводит Борис Медовой, ссылаясь на показания Парикмахера:
«Кольцова привели в пыточную камеру, оборудованную техникой, предназначенной для кромсания живого человеческого тела. Высокий губастый парень с рыжими волосами и белокожим лицом приказал Кольцову скинуть всю одежду и лечь на спину между двумя вмонтированными в пол стойками. Словно медсестра, готовящая пациента к снятию кардиограммы, парень неторопливо закрепил каждую его ногу специальными скобами. Затем тоже проделал с руками и затянул широкий ремень на голом животе. Кольцов приподнял голову, и рыжий заметил:
– Если хочешь, можешь смотреть, я не возражаю.
– А что ты собираешься со мной делать?
– А я объясню, – миролюбиво и даже с оттенком дружелюбия сказал парень. – Вот, глянь, землячок, какие башмачки я надеваю. Видишь?
Кольцов таких страшных ботинок никогда не видел. Сплошная подошва без каблуков имела высоту сантиметров десять. Парень, прежде чем надеть, показал башмак со всех сторон. Металлические пластины покрывали подошвы до середины.
– Стало быть так, – произнес парень с учительской интонацией, – ничего хитрого. Вся операция длится две минуты. Раздавить детородный орган – это пустяк по сравнению с другими операциями. Я наступаю на него в этих сапогах, раздается негромкий треск… И готово. Ты уж не обессудь, земляк. Такая у меня работенка. Приказано – выполняю. Воздуху набери побольше. Будет больно».
Якобы в этот момент Кольцов и согласился подписать все протоколы допроса.
О том, каков был его план, выяснилось на суде, который состоялся 1 февраля 1940 года. Вероятно, понимая, что пыток ему не выдержать, Михаил Ефимович решил пойти на хитрость: признать все обвинения, оговорить друзей и знакомых с тем, чтобы позже перед военным трибуналом отказаться от всех показаний и заявить, что их из него выбивали пытками. В протоколе судебного заседания значится: «Подсудимый ответил, что виновным себя не признает ни в одном из пунктов предъявленных ему обвинений. Все предъявленные обвинения им самим вымышлены в течение 5-месячных избиений и издевательств и изложены собственноручно… Все показания, касающиеся вербовки в германскую, французскую и американскую разведки, также вымышлены и даны под давлением следователя».
Судьи выслушали его речь с совершенно флегматичными лицами, после чего председатель сказал просто: «Не клевещите на органы».
План Кольцова провалился. Его слова не имели никакого значения.
Приговор уже был подписан и обжалованию не подлежал.
Михаила Ефимовича расстреляли на следующий день, 2 февраля 1940 года. Вряд ли его повезли для этого в заброшенную церковь, скорее всего, все произошло в одном из подвалов Лубянки. Но во всем остальном предсказание гадалки сбылось в точности.
10
Михаил Кольцов оговорил многих, на него самого наветов тоже хватало. Но были двое, безусловно любящих и самопожертвенных людей, которые не отказались от него и с риском для жизни пытались сделать все возможное и невозможное для того, чтобы облегчить его участь. Одним из этих людей был брат Кольцова, художник Борис Ефимов, который с момента его ареста ходил по инстанциям, пытаясь выяснить его судьбу, и носил передачи и деньги в тюрьму. Носил до того самого момента, пока в феврале 1940 года его не отправили восвояси, заявив, что дело Кольцова закончено и перенесено в Военную коллегию Верхсуда. В панике Борис Ефимов написал письмо председателю коллегии В. В. Ульриху с просьбой принять его. (Это был тот самый человек, который несколькими днями ранее говорил Кольцову: «Не клевещите на органы».) А потом решился на совсем уже безумный шаг – написал телеграмму самому Сталину. Удивительно, но даже после этого Ефимова не арестовали, хоть он и ждал этого каждую ночь, слушая тихий шелест шин проезжавших мимо окон машин. Обошлось… Он прожил долгую жизнь, очень долгую – сто восемь лет. И за себя и за своего брата.
Вторым самопожертвенным человеком была Мария Остен. Будучи в Париже, она узнала, что Михаил арестован, причем одним из пунктов его обвинения была порочащая связь с ней – якобы немецкой шпионкой. В ужасе от всего происходящего Мария срочно решила ехать в Москву, где собиралась доказать следствию, что никакой шпионкой она не является, и попытаться вытащить Михаила из тюрьмы.
Друзья всеми силами пытались отговорить ее, понимая, что она отправляется на верную смерть, но ничего не смогли поделать. Мария приняла решение, и ее было не остановить.
– Пойми, Мария, дорогая, – убеждал ее Андре Мальро, – ты забываешь, куда ты едешь. Вспомни, что ты сама там видела и что говорит Фейхтвангер. Михаила ты не спасешь и сама погибнешь. Тебя арестуют прямо на вокзале.
– Нет-нет, Андре, – отвечала Мария. – Ты ошибаешься, преувеличиваешь опасность и недооцениваешь шансы на успех. А я считаю, что если есть хотя бы один-единственный шанс, то я не имею права его не использовать. Я бы никогда не простила себе такого предательства. К тому же я уверена – шансов гораздо больше. Может быть, даже половина на половину.
Взяв с собой маленького Юзика, Мария приехала в Москву.
На вокзале никто ее не арестовал, и она поехала в принадлежавшую ей квартиру в кооперативном доме Жургаза на Самотеке, где в то время проживал Губерт Лосте.
Губерт так и не вернулся в Германию, за прошедшие годы он стал настоящим советским человеком. Борис Ефимов утверждает, что тот даже успел жениться на какой-то крайне неприятной девушке, хотя в ту пору Губерту было всего 16 лет, да к тому же он не являлся гражданином РСФСР. Так что, видимо, брак был гражданский.
Так или иначе, юноша не пустил Марию на порог.
Борис Ефимов вспоминает:
«Дверь ей открыл сам Губерт.
– Это я, Губерт, – сказала Мария и хотела войти в квартиру, но Губерт молча и неподвижно стоял на пороге.
– В чем дело, Губерт? – удивилась Мария.
– А в том, – раздался визгливый голос возникшей за спиной Губерта молодой особы с пышной челкой на лбу, – что вы можете отправляться туда, откуда приехали. Мы не желаем иметь ничего общего с врагами народа!
– Ты с ума сошел, Губерт? – изумилась Мария. – Ведь это же моя квартира!
– Это наша квартира! – закричала супруга Губерта, а сам он, не произнеся ни единого слова, закрыл дверь.
Все это в тот же день Мария рассказала мне, горько улыбаясь и разводя руками. Вот так „Губерт в стране чудес”, – приговаривала она».
В общем-то Губерта вполне можно понять, – брошенный практически на произвол судьбы в чужой стране мальчишка был перепуган до полусмерти. После ареста Кольцова он был уже никому не нужен и сам вполне мог оказаться арестован за «порочащую связь».
Мария вместе с Юзиком поселилась в гостинице, начала ходить по инстанциям и вскоре поняла, что это совершенно бессмысленно. Старые друзья ничем не могли ей помочь, представители власти отказывались принимать ее. Мария осознала, что совершила большую ошибку, приехав в Москву, но пути обратно у нее уже не было. Она не могла покинуть СССР и должна была подумать о том, как жить здесь дальше, а для этого ей необходимо было получить гражданство.
Однажды, будучи в Коминтерне, она встретилась с Вильгельмом Пиком и Георгием Димитровым. «Георгий и Вилли, у меня к вам просьба, – сказала она. – Я приехала с Юзиком. Если со мной что-то случится, пожалуйста, постарайтесь, чтобы он попал в Коминтерновский детдом».
Друзья исполнили ее просьбу.
После того как 22 июня 1941 года Марию арестовали, они пристроили ребенка в интернат. Как и у многих коминтерновских детей, судьба Юзика была незавидна. Впрочем, о нем вообще мало что известно. Борис Медовой пишет, что Йозеф Грессгенер вырос мрачным, неуравновешенным парнем, после окончания интерната продолжать учебу не пожелал, и следы его потерялись.
Гораздо более примечательна история Губерта Лосте.
После выхода из детского дома в марте 1938 года Геберт был определен на завод «Фрейзер» имени Калинина учеником электрослесаря. Прожив три месяца в общежитии при заводе, он связался с Кольцовым, который, уступая его просьбе, дал согласие прописать его в квартире Марии. Тогда же он взял в жены комсомолку по фамилии Широкова.
В декабре 1938 года Губерт договорился с Кольцовым, что тот обеспечит ему материальную возможность учиться в техникуме, но через три дня того арестовали. Губерту пришлось вернуться на завод, где теперь, когда он стал практически родственником «врага народа», относились к нему совсем иначе. В автобиографии Губерт писал, что начальник начал к нему придираться, да так, что тот не выдержал и снова ушел с завода. Устроиться на хорошую работу он не смог, хотел даже вернуться в Германию к родителям, но выяснилось, что уезжать в сущности уже некуда. Семья эмигрировала куда-то во Францию, и жилось ей там нелегко. В итоге Губерт устроился на работу в Государственную библиотеку иностранной литературы. И в 1939 году подал заявление на гражданство.
После начала войны, как и всех неблагонадежных иностранцев, Губерта отправили в Казахстан, где до окончания войны он работал заведующим колхозной библиотекой. В 1943 году он женился, на сей раз уже вполне официально, на немке Амалии Андреевне Франк, и в 1946 году у супругов родилась дочь Элеонора. К тому времени Губерту доверили чуть более ответственную работу, нежели заведование библиотекой, – он стал участковым механиком в колхозе, и, судя по всему, с новыми обязанностями справлялся неплохо.
Когда закончилась война, Губерт попросил разрешение на выезд в Германию, но не получил его. Более того, видимо, его желание покинуть «страну чудес» насторожило органы безопасности, потому что в 1947 году совершенно неожиданно Губерта обвинили в краже. Совершился суд, в итоге которого он получил пять лет лишения свободы. И уже в тюрьме он был повторно обвинен в чем-то совершенно «чудесном» – попытке взорвать лагерную водокачку, после чего к его сроку добавили еще семь лет…
В 1957 году, отсидев десять лет от положенного срока, Губерт написал в прокуратуру прошение о реабилитации. Его дело было пересмотрено и срок сокращен, Губерт вышел на свободу.
Возвращение Губерта Лосте в Москву произвело даже некоторый фурор. О нем все давно забыли, его никто не ждал, никто не знал, что делать с ним дальше. Губерт снова просил о том, чтобы его выпустили в Германию, но это было решительно невозможно. Набирала обороты холодная война, а Саарская область находилась на территории ФРГ, и возвращение мальчика из «страны чудес», хлебнувшего столько горя и лишений, безусловно, имело бы совсем не нужный для Советского Союза резонанс.
С Губертом решили договориться. Ему предоставили возможность жить там, где ему хочется. Губерт выбрал Крым. Ему предоставили дом и возможность работать механизатором в одном из колхозов. Ему даже разрешили встретиться с матерью. Отец и четверо братьей Губерта погибли, сражаясь во французском Сопротивлении, и фрау Лосте разрешили приехать в гости к последнему оставшемуся в живых сыну – они не виделись семнадцать лет. И получилось так, что встретились они в последний раз…
В августе 1959 года Губерт Лосте неожиданно умер в местной больнице от аппендицита. Его знакомые считают, что произошло это слишком своевременно, чтобы можно было поверить в естественность причин… Губерту было всего 36 лет.
11
Но вернемся в 1941 год к моменту ареста Марии Остен.
Постановление на ее арест было выписано в первый день войны – вероятно, Марию сочли особо опасным диверсантом, которого никак нельзя оставлять в тылу. И уже на следующий день чекисты ворвались в номер гостиницы «Метрополь», где она проживала вместе с Юзиком, арестовав ее и конфисковав ее имущество, состоявшее по описи из одного сарафана, двух пар трусов, одной пары туфель и пяти носовых платков.
Ее отправили во внутреннюю тюрьму Лубянки, и в тот же день состоялся первый допрос, где Марии были предъявлены обвинения.
Борис Сопельняк в книге «Смерть в рассрочку» пишет: «Обвинения, которые были предъявлены Марии, настолько нелепы, что просто диву даешься, как можно было принимать их всерьез. Судите сами. Марии заявили, что она является германской и французской шпионкой одновременно. Франция находится в состоянии войны с Германией, больше того, Франция побеждена и наполовину оккупирована, а Мария Остен поставляет Франции разведданные о Германии, а Германии – о Франции. Само собой разумеется, что обе страны получают секретную информацию о Советском Союзе. Основанием для такого рода обвинений стали показания уже арестованных „агентов иностранных разведок” Болеславской-Вульфсон и Литауэр».
Мария не признала себя виновной.
На следующий день, вероятно, из страха, что немцы захватят Москву и освободят своего агента, ее отправили в саратовскую тюрьму. И там уже начались настоящие допросы… Нет, ее не били и даже не особенно обижали, с ней обращались достаточно мягко. Просто убеждали принять вину, выдать сообщников, подробно расспрашивали о Кольцове. Каким он был… Что он любил… С кем предпочитал общаться… Мария отвечала на вопросы весело и честно – ей нечего было скрывать, и она радовалась тому, что следователя интересует Михаил. Она думала, что раз так – значит он еще жив! Убить ее оптимизм было решительно невозможно, несмотря на все пройденные ею за последнее время перипетии, она все еще верила в лучшее. Верила в то, что они с Михаилом выживут, что еще встретятся… Может быть, даже встретятся в лагере, в Сибири! Или – если уж не повезет, то потом, лет через десять или пятнадцать, когда закончится их тюремный срок и они выйдут на свободу. Они непременно встретятся и будут счастливы. У них все еще будет!
Она так и не признала свою вину, вероятно, следователю не так уж было это надо. В конце концов, кто такая эта Мария Остен? Кто будет интересоваться ее судьбой и правомерностью вынесенного приговора?
6 декабря 1941 года Марии было предъявлено обвинительное заключение. И хотя следователь отметил, что «Остен виновной себя не признала», он рекомендовал определить ей высшую меру наказания.
Таким образом, следствие закончилось, но приговор был вынесен не сразу. По какой-то причине дело Марии рассматривалось судом лишь 8 августа 1942 года.
Рекомендация следователя была принята ко вниманию.
Марию Остен приговорили к расстрелу.
Приговор был приведен в исполнение 16 сентября.
12
Если есть жизнь после смерти – они наверняка встретились. Такая сильная любовь не может просто исчезнуть. Возможно, в день, когда расстреляли Михаила Кольцова, она не развеялась в стылом воздухе, а теплым комком свернулась под сердцем Марии Остен, заставив ее сражаться за любимого в самоубийственном, отчаянном порыве… А в день, когда пуля оборвала ее жизнь, куда ушла любовь? Возможно, к другим влюбленным, неожиданно воспламенив их чувства до наивысшего, предельного накала? И они будут гадать – откуда это, почему вдруг так?… Почему так страшно разомкнуть объятия и отпустить любимого?… Они не поймут, что эта любовь уже была прострелена навылет, что она досталась им – раненая, истекающая кровью, и теперь ее надо особенно беречь… Чтобы не ранить вновь. А убить ее нельзя: любовь не умирает.
Да, хочется верить, что любовь не уходит из мира вместе с жизнью любящих. Что талант не уходит в небытие вместе с жизнью писателя… А еще, вглядываясь в трагедии прошлого, очень хочется жить и радоваться каждому дню, радоваться каждому ее проявлению, каждой крупице тепла и счастья, даже самой крохотной, едва заметной в суете будней. Как писал совсем еще юный Михаил Кольцов в единственном своем, но таком прекрасном стихотворении в прозе:
Очень хочется жить:
Когда на дворе идет бессменный и тусклый дождь;
Когда вспоминают о смерти детей;
Когда в соседнем доме играет кто-то на рояле;
Когда горничная выходит замуж и ласково ссорится на кухне с грузным женихом;
Когда бабы в платках крикливо торгуют на бульваре цветами;
Когда возвращаешься ночью из театра через сонный и грустный город;
Когда знаешь, что кто-то в тебя неразделенно влюблен;
Когда дерутся в переулке на окраине города петухи;
Когда читаешь Вербицкую и знаешь, что можно написать лучше;
Когда строят дом и кругом пахнет известью, свежим деревом и горячим асфальтом;
Когда к жесткой окоченелой хмурой земле подкрадывается весна и
знаешь, что это будет еще не раз, всегда, всегда.
Рихард Зорге и Екатерина Максимова: «Не подходите к ней с вопросами…»
Рихард Зорге и Екатерина Максимова
– Зорге Рихард (4 октября 1895 года, Сабунчи, Бакинский уезд, Российская империя – 7 ноября 1944 года, Токио, Японская империя) – советский разведчик, Герой Советского Союза.
– Максимова Екатерина Александровна (1904 год, Петрозаводск, Российская империя – 3 июля 1943 года, поселок Большая Мурта, СССР) – начальница цеха завода Точизмеритель.
– Он – фантастически умный, обаятельный, хитрый, смелый, решительный, любитель приключений, один из талантливейших разведчиков за всю историю разведки.
– Она – тихая домашняя женщина, жертвенная натура, мечтавшая о настоящей семье, любви, детях.
– Он изменял ей постоянно.
– Она была безупречно верна и ждала его возвращения.
– Они познакомились в 1929 году, полюбили друг друга, но практически вся совместная жизнь их прошла в разлуке. В переписке они сказали друг другу, возможно, больше, чем в беседах с глазу на глаз.
– Оба друг для друга – вторые супруги. Свадьбу сыграли в начале 1933 года, официально узаконили брак 8 августа 1933 года, когда Рихард уже находился в Японии.
– Общих детей не было.
– В 1935 году они расстались навсегда, хотя переписка продолжалась до ареста Рихарда 18 октября 1941 года.
Есть люди, которые рождаются для мирной жизни, для покоя и уюта, а есть такие, кто создан для приключений, – для того, чтобы сражаться на войне, совершать революции, постоянно испытывать на прочность себя и мир вокруг, кого тянет к опасности. Иногда им даже может казаться, что они устали и хотят покоя, но это желание никогда не длится долго, скука, обыденность, рутина для них худшее из зол.
«Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы ученым, но, несомненно, не стал бы разведчиком», – писал Рихард Зорге в «Тюремных записках», но вряд ли это действительно так. У Зорге был слишком авантюрный характер, он не смог бы жить спокойной жизнью обывателя. Не смог бы так жить долго… Даже в самых мирных условиях он несомненно нашел бы себе приключения. Собственно, он и находил их – всегда находил их сам.
В такого мужчину легко влюбиться.
Но очень нелегко быть его женой.
Вообще быть женой разведчика – невыносимый груз.
И тихая русская женщина Катя Максимова, которая приняла на себя этот груз и впустила в сердце эту любовь, останется одним из самых скорбных образов в и без того полной драм истории 30-х годов ХХ века.
1
Трудно сказать, можно ли в действительности назвать Рихарда Зорге «разведчиком № 1», но он был одним из лучших. У него был несомненный талант к профессии: способность мыслить нестандартно, быстро принимать решения, действовать не по правилам. Он был умен и прекрасно образован, он был талантливым журналистом с великолепными аналитическими способностями. Он был невероятно обаятелен и мог расположить к себе кого угодно – политика, военного, женщину – всех, кто по какой-то причине был ему нужен.
А еще он был азартен и бесстрашен, любил и ценил жизнь и умел брать от нее все самое интересное, захватывающее. Он гонял на мотоцикле. Он был не прочь подраться. Он устраивал веселые пирушки, напивался до беспамятства и встречался с хорошенькими девушками – о количестве его романов ходили легенды. Зорге был дважды женат, у него было множество любовниц, обожавших его, восхищавшихся им, и даже после расставания до конца жизни хранивших в сердце частичку любви и привязанности, потому что забыть его было просто невозможно.
Успешный, талантливый, удачливый, великолепный… У Рихарда Зорге было все и в то же время не было ничего. Находясь в центре внимания и всеобщей симпатии, он был очень одинок, собственно, как и любой разведчик, который вынужден хранить тайну и не может довериться ни друзьям, ни возлюбленным. Свой среди чужих – этого он с легкостью сумел добиться, несмотря на то что работать приходилось в чрезвычайно тяжелых условиях. Ведь перед началом Второй мировой войны в Японии прекрасно работала контрразведка и под неустанным наблюдением находились все без исключения иностранцы. Чужой среди своих – это было несправедливо и чертовски обидно. Напряженный и опасный труд разведчика не ценился по достоинству. В Советском Союзе Зорге не доверяли, и добытые им с риском для жизни сведения чаще всего ложились в папки под грифом «сомнительно» или даже «дезинформация».
Есть предположение, что именно Рихард Зорге назвал Сталину точную дату начала Великой Отечественной войны – 22 июня 1941 года. И даже если это не так, Зорге, несомненно, называл примерные сроки нападения Германии на Советский Союз, пытаясь убедить правительство, что война будет, несмотря на все пакты о ненападении и уверения в дружбе. Эти сведения, впрочем, были не уникальны и подтверждались многими разведчиками из-за границы и даже из Москвы, из немецкого посольства.
На самом деле Зорге сделал гораздо больше.
Вполне вероятно, что именно благодаря его влиянию на премьер-министра Коноэ Япония отказалась от идеи открыть второй фронт на Дальнем Востоке и вместо этого решила объявить войну Америке, в декабре 1941 года обрушив бомбовый удар на гавайскую базу военного флота Перл-Харбор. В Москву же отправилась долгожданная шифровка: в ближайший год Япония не намерена нападать на СССР. Теперь, после того как подтвердились все прошлые сведения, в правительстве Зорге поверили, и с дальневосточной границы были сняты несколько свежих дивизий, срочно отправленных в битву под Москвой, что, конечно, оказало огромное влияние на положительный исход сражения.
Даже Сталин в конце концов оценил разведчика Зорге, заявив, и совершенно справедливо, что тот один стоит целой армии. Это, впрочем, не помешало ему сказать чуть позже, когда Рихард был разоблачен японской контрразведкой и ожидал решения своей участи в токийской тюрьме: «Человек по имени Зорге нам неизвестен», – и подписать тому тем самым смертный приговор. Сталин мог бы спасти Зорге, японцы предлагали обменять его на кого-то из своих военных, находящихся в плену в СССР… Зорге был схвачен в октябре 1941 года, приговор ему был подписан в сентябре 1943 года, а приведен в исполнение лишь в ноябре 1944 года. Японцы до последнего рассчитывали, что СССР попытается выручить своего разведчика. Но это оказалось никому не нужно.
2
По поводу того, какую именно страну – СССР или Германию – Рихард Зорге считал своей родиной и всеми силами пытался защитить, до сих пор ведутся споры. Он родился в Российской империи, неподалеку от Баку, в поселке Сабунчи, 4 октября 1895 года, в семье немецкого инженера-нефтепромышленника Густава Вильгельма Рихарда Зорге и его русской супруги Нины Степановны Кобелевой и был десятым и самым младшим их ребенком. Нина Кобелева была второй женой Густава Зорге, его первая супруга Эмма умерла от эпидемии холеры, оставив сиротами четверых детей. От той же эпидемии умерли и родители Нины, оставив сиротами шестерых детей, которые воспитывались в приюте. Чтобы как-то прокормить младших братьев и сестер и вывести их в люди, Нина устроилась в прислуги к состоятельному немецкому господину, который вскоре, оценив ее красоту и качества великолепной хозяйки, сделал ей предложение. Состояние Зорге было достаточным для того, чтобы большая семья жила безбедно, он имел возможность содержать и жену и многочисленных детей и помочь родственникам Нины. Все ее братья и сестры получили хорошее профессиональное образование.
Когда Рихарду было три года, у его отца, которому в ту пору было уже сорок шесть лет, начались проблемы со здоровьем, и семья уехала в Германию. Они поселились в Ланквице, дачном пригороде Берлина. Герр Зорге намеревался посвятить остаток жизни научной работе, но совет акционеров банка учредителя Германо-Русского общества по импорту нефти неожиданно попросил его занять место директора. Это было очень выгодное предложение, которое герр Зорге, разумеется, принял, став в одночасье настоящим респектабельным господином.
«…Моя юность прошла в условиях относительно спокойной жизни обеспеченной немецкой буржуазной семьи, – писал Рихард Зорге. – Материальных проблем мы не знали. Наша семья во многих отношениях отличалась от других буржуазных семей. В ней господствовал особый жизненный уклад, наложивший отпечаток и на мое детство. И я сам, и мои братья и сестры в чем-то не походили на других детей».
Отец уделял много внимания образованию детей, стараясь развивать в них широкий кругозор. Он воспитывал сыновей будущими предпринимателями, коммерсантами, истинными империалистами, в патриотическом и даже националистическом духе. При этом мать, истинно русская женщина, больше заботилась об их духовности и не позволяла забыть о своей второй родине. Русский и немецкий языки были в доме Зорге равноправны. И Рихард впоследствии говорил, что всегда чувствовал себя более русским, чем немцем. Что ж, может быть, это и правда. Русская лихость и бесшабашность и умение увлекаться чем-то всей душой, невзирая на последствия, явно были ему более близки, чем присущая немцам расчетливость и педантичность.
В 1902 году Рихард поступил в повышенное реальное училище в Берлине, престижное учебное заведение со строгими правилами, основным из которых было стремление воспитать в учениках абсолютное послушание. Однако Рихард действительно был необычным ребенком. Он не терпел давления и всячески сопротивлялся системе. Учителя наверняка считали его трудным воспитанником. По собственному признанию Рихарда, он был драчуном, любил поспорить со старшими да и учился довольно посредственно. Впрочем, скорее можно сказать, что он учился неровно. «По истории, литературе, философии и, конечно же, по гимнастике, а также по уровню политических знаний я намного превосходил других учеников, – писал он в воспоминаниях. – Зато по другим предметам мои успехи были ниже среднего уровня».
Философия, история, литература, социология – это были те предметы, которые интересовали Рихарда больше всего. В пятнадцать лет он запоем читал Гете, Шиллера и Данте. Пытался постичь Канта. Он изучал историю Французской революции и Наполеоновских войн. А в социальных и политических вопросах разбирался лучше большинства взрослых. Одноклассники даже придумали ему весьма подходящее прозвище – «Премьер-министр».
Поделиться книгой: