– Э-э, нет, – покачал он головой. – Вы останетесь здесь, и будете дожидаться нашего возвращения. В случае безрезультатности археологических раскопок в цветочном горшке, мы вернемся, и вы нам подбросите новую идею.

Но, учтите, в этом случае я уже не буду так великодушен и измерю силу тока в местной электросети на добровольцах.

Не обращая внимания на наши протестующие выкрики, Макс расчистил ногой участок пола около печки. Под обрывками газет, черепками фаянсовой посуды и прочим хламом, который покрывал деревянный настил равномерным слоем, оказался лаз в погреб. За металлическое кольцо он откинул крышку люка, и из подпола пахнуло мерзким смрадом.

Мы с Любашей зажали носы и ринулись к двери, в надежде прорвать линию фронта и покинуть место дислокации противника. Валера разгадал наш хитрый ход. Он во вратарской стойке загородил дверной проем, принял нас в свои объятия и подтащил к люку. Вниз вела хлипкая лестница.

Наши отчаянные вопли и дрыганье ногами не произвело на тюремщиков никакого впечатления. Нас просто сбросили вниз: сначала Любашу, потом меня.

Лестница последней надеждой уплыла вверх, крышка люка захлопнулась. Что-то тяжелое протащили по полу и водрузили над нашей темницей. Протопали две пары ног, щелкнул выключатель и лучики света, проникавшие через щели между досками, исчезли. Грохнула входная дверь, и мы остались в полной темноте и гробовой тишине.

– Ну, что влипли?! – ехидно поинтересовалась я, поднимаясь на ноги. – Пикник на зимней даче! Будем кутить, хватит сидеть монашкой! Приличные люди, не сомневайся!.. – накалялась я утюгом. – Все из-за тебя!!!

Любаша сердито сопела где-то рядом, переживая не меньше моего.

– Что будем делать? – задала она насущный вопрос плачущим голосом.

– Думать, что ж еще?! – предложила я. – Не помирать же нам здесь?!

– Ну, как? Придумала? – заныла Любаша через минуту.

– У тебя зажигалка есть?

Я вовремя вспомнила, что виновница всех наших злоключений не рассталась со своей сумкой даже во время полета в подземное царство, я же свой ридикюль выронила в пылу рукопашной схватки с Валерой.

– Нет, только спички. Ты что, решила закурить с горя? – удивилась Любаша.

Она энергично покопалась в сумке и передала мне полный коробок спичек.

Я опустошила почти половину коробочки, пока рассматривала в неверном свете спичечного пламени наш застенок. Зрелище, явившееся нашему взору, было малоутешительным.

Небольшое помещение, примерно, три на три шага, было сырой и вонючей ямой. Под ногами чавкало глинистое месиво, на котором валялись прогнившие доски. На облицовку стен хозяева дачи пустили некондиционный кирпич, который крошился под пальцами. В погребе ничего не было. Ни ящиков, ни бочек, ни полок с запасами консервированных заготовок. Лишь в одном углу валялась груда тряпья и издавала тошнотворно-приторный запах, рождавший неприятные ассоциации с городскими свалками. Крышка люка находилась довольно высоко, и я, как ни старалась, допрыгнуть до нее не смогла. Очень мешала узкая длинная юбка.

– Становись на четвереньки, – скомандовала я.

– Ты что?! – возмутилась Любаша. – Мои брюки окончательно испачкаются!

– Тогда мы умрем здесь, и твои брюки все равно испачкаются, – порадовала я ее не без злорадства в голосе. – Как иначе я доберусь до люка?

– Ну, почему – я? Сама и становись на четвереньки.

– А по чьей вине мы здесь оказались? Куртизанка несчастная!

– Сама такая, – вяло огрызнулась Любаша, тем самым, признавая сильную сторону моей аргументации, и послушно опустилась на четвереньки.

Я встала на ее спину и дотянулась до люка. Однако все мои усилия оказались тщетными. Крышка не поддавалась. Я налегала на нее изо всех сил.

Любаша кряхтела внизу и молила придушенным голосом:

– Не топчи спину… На голову не наступай… Не задень ухо!

Наша скульптурная группа зашаталась, я спрыгнула с пьедестала, а Любаша распрямилась, ворча что-то про слонов, про пользу диеты и про болезненные ощущения в области поясницы.

– Люк задвинули, скорее всего, сундуком. Боюсь, приподнять его не удастся, – рассуждала я, напрягая мозги в поисках выхода из создавшегося безвыходного положения. – Можно выпилить часть деревянного настила в том месте, где сундука нет. Любаша, поищи что-нибудь подходящее для этой цели в своей сумке.

Она долго ворошила содержимое своей бездонной торбы и предложила мне на выбор ключи от квартиры или пластмассовую расческу.

Любаша вновь изобразила пьедестал, я встала на ее спину и принялась за кропотливую работу с помощью бороздки ключа. В скором времени руки у меня затекли, а пьедестал взмолился, что спина его находится уже в аварийном состоянии и может случайно развалиться на куски.

Мы поменялись местами. Я опустилась на колени и уперлась руками в скользкие доски, Любаша взгромоздилась на меня своими армейскими ботинками на чудовищной платформе и зачем-то начала отплясывать чечетку. Я шипела ей, чтобы она прекратила танцевать, сейчас не самое подходящее время для веселья. Любаша отвечала сверху, что она и не думала плясать, а с неподдельным энтузиазмом вносит посильную лепту в подготовку нашего побега из темницы.

Опилки попадали за воротник одежды и кусали спину. Голову во время трудовой деятельности приходилось держать запрокинутой вверх, поэтому шея болела немилосердно. Руки затекали, и мы подолгу отдыхали, восстанавливая кровообращение. Темнота мешала ориентироваться, и результаты нашего художественного выпиливания иногда куда-то исчезали. Несколько раз нам приходилось начинать все с начала. Мы с Любашей пришли к выводу, что плотницкие работы – это не женское дело.

Наши титанические труды, в конце концов, увенчались успехом, нам удалось выпилить кусочек доски, величиной с половину ладони. Надежда на скорое освобождение окрылила нас, ветер свободы уже щекотал ноздри, и звал на новые подвиги. Но тут случилось непредвиденное. В момент особенно энергичного телодвижения, связка ключей вырвалась из Любашиных рук и исчезла в неизвестном направлении.

Инвентарь так и не нашелся, хотя мы извели уйму спичек, досконально изучили рельеф земляного пола и пересчитали деревянные доски, прикрывавшие его в некоторых местах. Кучу тряпья проверять не стали, уж больно она отвратительно выглядела. Уныние охватило нас, и мы долго сидели, не в силах пошевелить и пальцем. Однако, как говорится, надежда умирает последней.

– Будем делать подкоп, – высказала я гениальную идею. – Любаша, покопайся в своих закромах, может быть, найдешь что-нибудь еще.

Она с готовностью провела очередную инвентаризацию содержимого сумки-самобранки, и щедро предложила зубочистку, пилочку для ногтей или шариковую ручку.

С помощью пилки для ногтей я раскрошила два кирпича, при этом сломав ноготь на указательном пальце. Соленый пот ел глаза, кирпичная пыль лезла в нос и рот. От напряжения пальцы скрючились и болели в ободранных костяшках.

Свобода была уже близка, но металлическая часть маникюрного инструмента, сделанного в Китае, сломалась и канула в глинистое месиво под ногами. Мы спалили изрядное количество спичек, пытаясь разыскать орудие труда. Не нашли и совсем опечалились.

– Черт! – в сердцах высказалась я. – Нам бы только до телефона добраться!..

Любаша забренчала содержимым своей сумки и сунула мне в руки какой-то продолговатый предмет.

– Что это? – не узнала я предмет в темноте.

– Мобильный телефон. Ты же сама просила.

Я застонала и с трудом подавила в себе желание наброситься на свою сокамерницу и искусать ее в припадке бешенства.

Любаша зажигала спички, а я нажимала на кнопки аппарата, восстанавливая в памяти номер телефона Скелета.

– Ну! – раздался в ухе родной голос члена бандитской группировки.

– Витя, здравствуй! – радостно выдохнула я. – Это Маша. Мы с тобой Лаврентия Палыча к ветеринару возили. Помнишь?

– Ну! – лаконично подтвердил он факт нашего знакомства.

– Нас похитили. Мы в погребе сидим. Тут холодно и плохо пахнет, – под конец фразы я уже вовсю хлюпала носом, так мне было себя жалко.

– Так чего надо? – удивился бандит.

– Спасай нас! – заревела я на полную громкость.

Любаша с энтузиазмом присоединилась ко мне, и мы зарыдали уже в два голоса.

– Где погреб-то? – терпеливо расспрашивал Скелет – наша последняя надежда и опора.

Мы с Любашей посовещались, и я объяснила дорогу так доходчиво, как только могла.

– Мы в Малаховке. Если смотреть на озеро, стоя спиной к заводику, то справа. Ближе к железной дороге. Слева от дачи, во дворе которой стоит бульдозер.

– Щас буду, – пообещал благородный бандит и отключился.

От радости мы с Любашей бросились друг другу в объятия и еще немного поревели.

– Ты кому звонила? – немного успокоилась сокамерница.

– Тому, кто назвал тебя «бабкой», – объяснила я.

– Этому хаму!!! – заорала она. – Ты с ума сошла! Да я выцарапаю ему глаза за оскорбление моей легко ранимой личности.

– Вот только попробуй! – погрозила я ей кулаком в темноте. – Он нас сейчас спасать будет от твоих «куртуазных» знакомых. И не вздумай свой характер показывать, а то и второе ухо распухнет, – твердо пообещала я.

Тут Любаша вспомнила о своей травме.

– Посмотри, что с ним? Очень плохо выглядит?

Я почиркала последними спичками и сообщила:

– Пельмень – что надо!

Любаша совсем опечалилась.

– Ну, вот, как же я теперь с таким ухом на работе появлюсь? Я и так больше недели прогуляла, пока с Тенгизом в Сочи ездила, а если нас никто не спасет, и мы здесь умрем от холода, голода или запаха, то меня с работы выгонят…

Секунды ожидания складывались в минуты, минуты – в часы, а часы – в столетия. Время тянулось невыносимо медленно. Мы пристроились у одной из стен. Стояли, прислонившись к кирпичам, сидели на корточках, ходили по периметру. Я на ощупь набрала свой домашний номер и бодрым голосом отрапортовала бабе Вере, что у нас все в порядке, мы культурно отдыхаем на зимней даче, здесь тепло и хорошо пахнет.

По нашим прикидкам, мы сидели в темнице уже дня три, не меньше. Мы обсудили все свои проблемы, поклялись страшной клятвой, что больше никогда ни в какие сомнительные ситуации влипать не будем, замерзли до посинения и здорово проголодались. Для укрепления морального духа мы вполголоса спели "Орленок, орленок, взлети выше солнца" и взбодрились. Чуть громче исполнили "Взвейтесь кострами синие ночи" и прочувствовали небывалую сплоченность рядов. Затем с воодушевлением настоящих революционеров-подпольщиков грянули "Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка". Получилось очень слаженно и бодро. Затем по странной ассоциативности мышления вспомнили "Стою на полустаночке в цветастом полушалочке" и почувствовали первые признаки грусти. Неожиданно для самих себя затянули "Ой, мороз, мороз, не морозь меня" и нас одолела черная меланхолия. Подчиняясь душевному порыву, мы исполнили "Миленький ты мой, возьми меня с собой", отчего и разревелись.

– Ну, где твой спаситель? – шмыгнула носом Любаша.

И тут наверху что-то забухало, послышался шум отодвигаемой мебели, и крышка подпола откинулась. В ярком прямоугольнике показалась голова Скелета.

– Маша, ты здесь? – поинтересовалась голова.

– Здесь, здесь! – истошно заорала я. – Лестницу скорей давай!

Хлипкое сооружение спустилось в подвал, и я, задрав богемную юбку выше колен, взлетела наверх со сноровкой юнги.

– Витя! – бросилась я ему на шею. – Ты – прелесть!

– Да ладно, чего там… – скромно потупился бандит. – Лаврентий Палыч-то в порядке?

Он аккуратно отлепил меня от своей шеи и поставил на ноги. За его спиной маячили еще три братка с укороченными автоматами, небрежно перекинутыми через плечи.

И вдруг я заметила, как глаза нашего спасителя округлились, а нижняя челюсть отвисла. Его взгляд был прикован к открытому люку подпола. Из темноты показалась сначала одна рука, затем другая, голова с оттопыренным ухом и, наконец, остальные части тела Любаши. Черная тушь под глазами растеклась и придавала ее лицу некоторую полосатость. Серые брючки в обтяжку с грязными пятнами на коленях и пушистый свитер смотрелись в меру трогательно. Вообще, она мне чем-то напомнила Лаврентия. Возможно, роковую роль в ее образе сыграли серый цвет, полоски и болезненный вид левого уха.

Любаша похлопала ресницами и поняла, что произвела на Витю неизгладимое впечатление. Она приосанилась, протянула ему руку и томно представилась:

– Любовь…

Скелет по-гусарски звякнул несуществующими шпорами, изогнулся в полупоклоне и припал губами к ее руке.

– Виктор… – выдохнул он сдавленным от избытка чувств голосом.

Один из братков заржал, другой нечаянно выронил из рук фомку, третий шумно лязгнул затвором автомата. У всех троих непроизвольно вырвалось:

– Во дает, блин!

Наш спаситель скосил на сотоварищей глаз, выразительно дернул щекой, и тех как ветром сдуло.

– Что ж так долго, Витя? – не удержалась я от упрека. – Мы чуть не задохнулись там.

– Ты чего? – изумился он. – Мы ж из Нахабино добирались, всего за полтора часа долетели. На Кольцевой пробка была из-за аварии, а то бы раньше приехали.

Он потянул носом в сторону открытого подпола.

– И впрямь, попахивает… Колька, – зычно гаркнул Скелет, и один из братков возник в горнице. – Глянь, кто там еще томится.

Колька проворно спустился вниз, зажимая нос. Витя все еще держал Любашины пальчики в своей ладони и застенчиво шаркал ногой, не сводя с моей подруги изумленного взора. Любаша милостиво улыбалась.

Не прошло и минуты, как дозорный Колька пулей выскочил наверх, брезгливо вытирая дуло автомата о штанину.

– Старый жмурик, недели две уже пухнет, – отрапортовал он.

– Ну, девушки, кажется, нам пора, – галантно подтолкнул нас к двери Витек.

– Какой жмурик? – пролепетала Любаша, закатила глаза и повалилась на руки Скелета.

Тут и до меня дошел смысл сказанного. Я зажала рот рукой и рванула под звезды.

Вернув природе обугленный шашлык, я обнаружила рядом одного из братков.

Тот деликатно протягивал мне бутылку водки. Прополоскав рот и отдышавшись, я помогла Вите привести в чувство Любашу с помощью того же напитка. Моя впечатлительная подруга еще немного повсхлипывала на плече у Скелета для закрепления достигнутого успеха и великодушно позволила отнести себя в «Ленд-Крузер» с тонированными стеклами. И мы, наконец, покинули негостеприимную дачу.

Машина мчалась по ночному шоссе. Световые пятна фонарей кометами пролетали мимо. Редкие в этот час автомобили шарахались от нашего снарядоподобного средства передвижения. Витя сидел за рулем и напряженно всматривался в мчащуюся нам навстречу осевую линию. Я устало откинулась на спинку сидения рядом с ним. Любаша спала сзади, заботливо укрытая курткой нашего спасителя. В динамиках радио тихо грохотал "Танец с саблями"

Хачатуряна. Клонило в сон. По моим подсчетам, в темнице мы провели всего около пяти часов. Трудно было в это поверить. Казалось, что там, в подземелье, время течет совершенно по другим законам. От мысли, что могло случиться с нами, если бы великодушный Скелет не согласился спасти нас, бросало в холодный пот. От чувства неизъяснимой благодарности к бандитам на глаза наворачивались слезы. Остальные участники спасательной операции поспевали следом за нами на "Джипе".

– Мне, конечно, и Лаврентий Палыч по душе, – вдруг произнес Скелет, продолжая какую-то свою думу. – Но против девушки я тоже ничего не имею. Как ты думаешь, он ее обратно в кота превращать не будет?

– Что? – очнулась я от полусонного оцепенения.