Пять минут прощания (сборник)

Михаил Евгеньевич занес руки над клавиатурой и написал:

Привет, как дела? Надеюсь, все ОК? Маме лучше. Целую, папа.

Отослал.

Алексей Михайлович тут же настучал ответ:

Привет, все супер. Был легкий насморк, но все прошло. Маму целуй. Л.

Потом стер про насморк и отправил.

этнография и антропология ВЫРАЖЕНИЕ ГОЛОСА

Это случайно получилось, честное слово.

Сочинив предыдущий рассказ про переписку отца и сына, я пошел на пляж. Дело было в Саулкрастах, под Ригой.

Жена сразу побежала купаться, а я решил пока посидеть на скамейке.

Подошла пожилая дама, которую я там уже видел.

Впрочем, пожилая – это не совсем точно. Если точнее, совсем старая. А если уж правду говорить – древняя старуха. Но в сарафане поверх купальника. Несмотря на свои примерно девяносто, довольно бодрая. Она искала зажигалку, потому что хотела покурить.

– У вас не найдется?

– Увы, я не курю, бросил.

– Я тоже несколько лет назад практически бросила, и сейчас курю пару сигареток после кофе, не более того. Но вот вчера курила весь вечер, и сегодня все утро тоже. А на пляж пошла и зажигалку забыла. Потому что разволновалась. Вы, кстати, не знаете, как звонить в Москву по мобильному? А то у меня вдруг перестало получаться.

Она достала из сумочки телефон.

Разобрались. Оказывается, она забыла набрать код провайдера.

– А то вчера звонил Сережа, сын. Говорит, что все в порядке, но мне не понравился тон его голоса. Мне показалось, он что-то скрывает. Значит, как вы говорите надо набирать?

Я ей объяснил еще раз.

Она прижала телефон к уху. Соединилось наконец. Сережа подошел. Она стала его допрашивать, как он на самом деле себя чувствует. Что у него на самом деле происходит, и какое у него на саамом деле настроение.

Наверное, Сережа дорабатывает последние месяцы до пенсии, и именно сейчас ему нужна мамина поддержка, а мама, понимаете ли, укатила в Прибалтику.

Но испытывает чувство вины. И курит от переживаний.

этнография и антропология ЗАВСЕГДАТАЙ

Буфет одного закрытого учебного заведения, в котором я преподавал в середине семидесятых, был, наверное, лучше многих других буфетов, но если честно – обыкновенный советский учрежденческий буфет. И ассортимент обычный: заветренные бутерброды с копченой колбасой и оранжевой рыбой, подозрительно черный чай в стаканах с подстаканниками, пирожное «полоска». Ну и, конечно, кофе. Вот кофе был у нас хороший, из большой никелированной кофемашины. Крепкий и душистый. Ну и булочки, разумеется. С изюмом. Поэтому все брали кофе и булочку.

Еще у нас была столовая, довольно хорошая. Всех блюд по три варианта. Салат, винегрет, яйцо под майонезом. Борщ, рассольник, окрошка. Шницель, гуляш, судак. Кстати, кофе в столовой тоже подавали, но не из машины, не такой вкусный.

Поэтому из столовой все шли в буфет. Благо, соседняя дверь. Да! В буфете еще покурить можно было, вот что особенно важно.

Вот.

Отстоял я очередь, взял кофе и булочку, сижу, лакомлюсь, предвкушаю сигарету, она после крепкого кофе особенно хороша, если кто помнит. Появляется в ней некий ореховый, что ли, привкус.

Сижу недалеко от стойки и гляжу, как движется очередь. Каждый говорит: «кофе и булочку», и отходит. Следующий тоже: «кофе и булочку» – и так далее.

Вижу, в буфет входит он. Я его уже месяц как заприметил. Новый слушатель. Он очень среди всех выделялся. Высокий, загорелый, коротко стриженный: черные волосы с сильной проседью. Немножко похож на латиноамериканца. Наверное, приехал с работы оттуда. Он вот еще чем отличался: у всех наших была какая-то чиновничья сутулость осанки, как-то чуть просунутая вперед голова – а он ходил и стоял прямо, плечи развернув и держа голову на некотором ироничном откиде. Рассматривал окружающих, пряча незаметную усмешку в углах волевого рта. И еще: все у нас ходили в темных костюмах и светлых рубашках, и галстук обязательно. Хотя водолазки официально разрешались, после визита Жискар д’ Эстена, потому что он и его свита были в водолазках, и ничего, никто не умер, и подписали очень хороший договор, и про водолазки было специальное разъяснение начальства, но их никто не носил. Как-то робели.

А вот он, новый слушатель, был в водолазке. Больше того – костюм на нем был светло-серый, а водолазка черная. Грубоватой ткани. Почти как свитер. И сам он был как герой Хемингуэя. Ему бы не кофе с булочкой спрашивать, а виски или кальвадос. Впрочем, кальвадос – это уже Ремарк. Но неважно.

Вот, значит, становится он в очередь.

И перед ним один за другим: кофе и булочку, кофе и булочку, кофе и булочку.

Его очередь. Он кидает на прилавок мелочь и бесподобным хемигуэевско-ремарковским голосом усталого завсегдатая говорит:

– Как всегда!

Буфетчица кивает и подает ему кофе и булочку.

дневник пожилого негодяя НАРУШИТЕЛЬ ПЛАНОВ

Когда Таня заехала к Лиде, у Лиды сидел Алтынов Андрей Егорович. Лида много про него рассказывала, какой он интересный человек, умный и приятный, – так что он Тане, можно сказать, заочно понравился.

И вот теперь она его увидела.

Такой худощавый господин лет на десять – пятнадцать старше их с Лидой. Встал, поклонился, представился.

– Таня, – сказала Таня.

– Дай дяде ручку! – засмеялась Лида.

У него было поразительное рукопожатие – теплое, сильное и при этом чуткое. Тане на миг показалось, что она вся у него в руке.

А он все время болтал с Лидой. Лида спросила, где он сейчас живет. Он сказал, что в начале Комсомольского, на улице Тимура Фрунзе. «Хвалю!» – сказала Лида. «Рад стараться!» – ответил он. Тане казалось, что он нарочно на нее не смотрит.

Через час он собрался уходить.

– Я тоже пойду, – сказала Таня и повернулась к нему: – Я вас подвезу, Андрей Егорович. Мне по дороге. Мне потом на Цветной, через кольцо.

– Пока, Андрюша, – сказала Лида и чмокнула его в щеку. – А ты подожди.

– Да нет, я тоже спешу, – сказала Таня.

– Подожди, прошу тебя, – белыми от ярости губами ласково сказала Лида. – Мы ведь не успели поговорить. Иди, Андрюша, иди. Троллейбус номер двадцать восемь, не забыл?

– Пока! – сказал он и кивнул Тане: – Рад был познакомиться.

Когда Таня через полчаса вышла из подъезда, она увидела Алтынова.

– Ненавижу, когда запрещают, – сказал он. – Обожаю нарушать чужие планы.

– Я тоже, – сказала Таня.

Они сели в машину. Выехали на проспект Вернадского.

На перекрестке у метро «Университет» был очень долгий светофор.

– А вот если женщина хочет поцеловаться с мужчиной, с которым она на «вы», – сказала Таня, – как она должна сказать? Давайте поцелуемся? Или, раз такое дело, давай поцелуемся?

– А вы сами как полагаете? – спросил Алтынов.

– Раз вы со мной на «вы», то и я тоже скажу на «вы».

– Ну, говорите! – сказал он.

– Я уже все сказала, – прошептала она.

Они поцеловались.

Сзади загудели: зеленый свет.

– Ко мне сейчас нельзя, прости, – сказала Таня, переведя дыхание. – Ты живешь на Тимура Фрунзе?

– Да, – сказал он. – Недавно снял квартиру.

– Какой номер дома?

– Я покажу, – сказал он.

Снова встали на красный. Опять поцеловались.

Подъехали. Таня выключила мотор, стала вытаскивать ключ из зажигания. Алтынов остановил ее руку.

– Спасибо, – сказал он. – Я пошел. Жена волнуется.

Таня посмотрела на него. Он улыбнулся:

– Ну, конечно! Ну, конечно же, я сорок минут ждал тебя во дворе, чтобы сэкономить талон на троллейбус. Или пару сотен на такси, – он потрепал ее по затылку. – Спасибо, детонька. Пока!

Таня включила мотор. Решила позвонить Лиде, достала мобильник. Посидела две минуты. Потом раздумала.

этнография и антропология ТЕМНОТА И КРАСОТА

Один мой знакомый сказал своей жене: «Ты такая красивая в темноте».

Ночью сказал. От души сказал. Растроганно и влюбленно.

Она обиделась, и он долго объяснял, что имел в виду. Что даже в темноте видно, какая она красивая. Просил прощения.

Но это еще ничего.

Ерунда, можно сказать.

С другим моим знакомым хуже вышло.

Давно дело было. В середине семидесятых. Там на работу кто-то принес какой-то якобы индийский трактат. А может быть, на самом деле индийский. Но не «Камасутру». Какие-то «Плоды персика» или «Цветки лотоса». Что-то в этом роде. В общем, пособие по технике секса. Тогда такие книжки были популярны. Книжки – в смысле перепечатки на машинке. Их читали и себе перепечатывали. Давно же дело было, я говорю. Тогда не было Интернета с разными-всякими сайтами. Ни даже видеокассет. И даже глянцевой эротики тоже не было. Вот. И поэтому такие индийские трактаты довольно бойко читались. Они были отчасти как бы вместо эротической продукции. Да, так о чем это я?

Ага. Вот.

Там в этом трактате были не только описания техники секса, но и такая своего рода классификация женщин. Женских прелестей в том числе.

И этот мой знакомый возьми да сообщи своей жене, что у нее это самое – ну, как бы это сказать, ну все всё поняли – в общем, четвертого сорта по индийской классификации. Не самого низкого, потому что там еще был пятый, шестой и чуть ли не восьмой. Но и не первого и не второго. И даже не третьего.

Он это просто так сказал. Тоже, кстати, ночью. Как бы для смеха. Может быть (как он потом говорил), нарочно, чтобы опровергнуть все эти индийские глупости. Посмеяться над ними, и все такое.

Но его жена очень сильно на него обиделась.

И прямо сразу ушла в другую комнату и больше в спальню не возвращалась. Пока они не развелись. Потом, наверное, она снова перебралась обратно, но он этого уже не видел. Поскольку через месяц пустых уговоров собрал вещички и съехал, как благородный человек.

Он так и не понял, что это она так.

– Она что, вообще? – спрашивал он меня. – Шуток не понимает?

Но я переводил разговор на другую тему.

межконтинентальный баллистический роман ПЯТЬ МИНУТ ПРОЩАНИЯ

Лиловая туча выкатилась из-за горизонта и укутала остров. Потемнело. Ветер опрокинул стулья на террасе ресторана. Купальщики побежали с пляжа, теряя простыни и шляпы. Пленка, вставленная в окно вместо стекла, выгнулась и заскрипела. Сверкнула молния. Гром ударил прямо над головой.

– Страшно? – раздался голос сзади.

Я обернулся. В углу, наискосок от бара, сидел смуглый тощий старик.

– Это на полчаса, – сказал он. – Сейчас перестанет. И вообще это чепуха. Просто смех один, по сравнению с авианосцем.

– С каким авианосцем? – я не понял, о чем он.

Он пересел ко мне. Он был белый, теперь я разглядел. И не такой уж старый. От него несло тремя волнами алкоголя – вчерашний перегар и сегодняшний свежачок на фоне многолетней пропитости.

– Я был летчиком на «Джоне Адамсе», – он отхлебнул из стакана. – Гордился службой, любил боевых товарищей. И подруг! – засмеялся он. – У нас служили девчонки, и у меня была хорошенькая радиометристка.

Джейн. Но тут одна маленькая подробность, – он вдруг стал мрачен. – Если серьезная война, авианосец обречен. На каждый авианосец нацелена межконтинентальная ракета. Когда наши радары видят, что их ракеты уже пошли, нам дают команду на взлет. Мы должны успеть покинуть корабль, чтоб шарахнуть по противнику. Они остаются, мы улетаем. Пять минут прощания, вот что страшно.

Он встал, шагнул к бару. Черная барменша подлила ему в стакан. – Июль девяносто первого года. Боевая тревога. У меня штурмовой ракетоносец, экипаж два человека. Напарника нет! Я мчусь за ним – и в коридоре вижу Джейн! Обнимаемся на бегу. Врываюсь в его каюту – он сидит на полу и блюет от страха. Оборачиваюсь – Джейн стоит в дверях. Я оглушаю его ударом по голове, мы его раздеваем, она натягивает летный костюм, и мы бежим наверх. Приказ уточнят в полете. Летим. Умрем, но вместе. Я люблю ее. Я только тогда почувствовал, как я безумно люблю ее… Сильная облачность, я снижаюсь и вижу остров. Вот этот. Пальмы. Домики. Пляж. Тишина и покой. Я иду на разворот и сажусь на воду…

Он вздохнул, потер глаза.

– На последних метрах я напоролся на риф. Самолет всмятку. Джейн мертва. А в шлемофоне я слышу: «Отбой, всем возвращаться»… Ложная тревога, понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Он показал барменше пустой стакан, жестом велел налить.

Она обругала его на местном языке.

– Моя жена, – сказал он. – Я взял ее через полгода примерно. Я любил Джейн, но я просто мужик. Я не могу без бабы. Стирка-готовка опять же. Жирная, старая, да. Но в девяносто первом она была очень даже вполне! Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Тем более что не было такого авианосца «Джон Адамс».

тебе половина и мне половина ОДНОКУРСНИКИ

Лара Кузьмина пригласила Лешу Макарова в театр.

Это вышло так: Лара без мужа растила сына, и вот мальчику пора в институт, и нужна поддержка, чтоб поступить на бюджетное место. Лара дала бы взятку, но не знала, кому. Позвонила однокурснице, и та ее вывела на Лешу, который тоже был однокурсник, но они тогда почти не общались. А теперь он был проректором вот этого института, куда мальчику поступать.

Она ему позвонила и сказала, кто она и от кого.

– Привет, Кузя! – сказал он, как будто они вчера виделись.

Потом они встретились в кафе. Она объяснила ситуацию. Он сказал, что все будет тип-топ. Она спросила – сколько? Он сказал – если однокурсники будут деньги друг с друга брать, то это вообще конец всему.

– Поняла, – сказала Лара. – Ну, а что мне для тебя сделать?

– Ничего, – он пожал плечами и посмотрел на нее.

Она тоже на него посмотрела. Он был красивый. Даже странно, что она тогда, двадцать лет назад, не обращала на него внимания. Или он с возрастом так покрасивел? У мужчин это бывает.

– Нет, так нельзя, – сказала она.

– Тогда пригласи меня в театр, – сказал он. – На хороший спектакль.

– Вас с женой? – уточнила Лара.

– Я не женат, – сказал Леша. – А ты замужем?

– Нет, – сказала Лара.

– Раз так, тогда я тебя поведу в театр.

– Э, нет! Первое слово дороже второго! Когда пойдем?

– По факту. Когда твой сын поступит, – сказал Леша и рукой показал официанту, чтоб принесли счет.

В счете было сто восемьдесят рублей. Две чашки кофе по девяносто, и все. Лара раскрыла кошелек.

– С ума сошла? – сказал Леша.

– А то я уйду, и ничего не надо, – сказала она и достала сотню.

Леша засмеялся и вытащил десятку, двинул по столу к ней.

– Чаевые тоже пополам, – сказала она.

– Строгая ты какая, – сказал он.

Мальчик поступил.

Лара позвала Лешу на очень модный спектакль. Сидели в первом ряду.

Через неделю он позвонил и пригласил ее в ресторан «Малевич».

– Зачем так гулять?  – спросила Лара.

– Я же видел, сколько стоили билеты, – сказал Леша.

– Тогда разбей на два раза, – сказала она. – И то слишком.

– А может, лучше восемь раз в «Макдоналдс»? Кстати, у тебя хороший мальчик. Умный, прилежный. Я специально на экзамен пришел, посмотреть.

– Ой, не сглазь! – счастливо засмеялась она.

– Мне б такого сына, – вздохнул Леша.

– Ладно, спасибо, я подумаю, – сказала Лара. – Я позвоню завтра.

Нажала отбой и стала думать.

Но потом решила, что ничего не выйдет. Он, конечно, добрый, милый и все такое. Устроенный. Красивый, что тоже приятно.

Но уж очень любит высчитывать, кто кому сколько должен.

Ну его.

и это все о ней КАТЯ, ЧЕТВЕРО И ЕЩЕ ОДНА

Помещик Левин был думающий и совестливый. Иногда жизнь казалась ему бессмысленной, и он был близок к самоубийству. Он долго ухаживал за красивой и доброй девушкой Катей Щербацкой, и потом они поженились. Он был счастлив. Но не погрузился в семейное довольство, а продолжал думать о вечных вопросах бытия. Наконец он понял, что жизнь имеет несомненный смысл добра, который он властен вложить в нее.

Полковник Вронский был флигель-адъютант, красавец и богач. Когда-то он слегка ухаживал за Катей Щербацкой, но потом у него вдруг начался длинный и несчастный роман с женой одного весьма важного чиновника. Мать Вронского, женщина расчетливая, хотела его женить на княжне Сорокиной, он не давался. Поэтому он уехал на войну, помогать сербам освободиться от турок.

Статский советник и камергер Облонский был человек добрый, но безалаберный. На службе держался дружескими связями. Жене изменял почем зря, бесстыдно, один раз даже с бывшей гувернанткой собственных детей. Но жена его прощала, потому что у нее было много детей, она была стара, устала, беспомощна. Кстати, она была старшей сестрой Кати Щербацкой.

Действительный тайный советник Каренин был государственным человеком. Твердым, знающим, решительным администратором. Его очень уважали. Хотя он провалил проект по обустройству переселенцев, и орден Александра Невского получил скорее в утешение, чем в награду. У него не ладилась семейная жизнь, жена изменяла ему, потом стала жить отдельно от него, все об этом знали; он страдал. Однажды он был в гостях, где была Катя с сестрой. Катина сестра стала его утешать и давать советы, рассказывать о своих несчастьях. Он сухо отвечал, что у каждого своего горя достаточно. Катя этого разговора не слышала, потому что как раз объяснялась с Левиным.

Что связывало этих людей?

Пожалуй, вот что. Вернее, кто. Родная сестра камергера Облонского – и, тем самым, свойственница Кати Щербацкой – была любовницей полковника Вронского и женой действительного тайного советника Каренина.

Однажды Катя приревновала к ней своего мужа Левина. Закричала: «Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя! Я уеду!»

Но потом они помирились и забыли про нее.

дневник пожилого негодяя ЛИДА И ЖЕЛЕЗНАЯ ДВЕРЬ

Андрей Егорович Алтынов сидел у Лиды. Поужинали на кухне, потом взяли чашки с чаем и перешли в комнату. Было лето, темнело поздно, сидели без света, хотя было уже десять.

Зазвонил мобильник на столе. Лида посмотрела, кто звонит. Нажала отбой, а потом выключила звук.

– Да, кстати, – спросил Алтынов. – А что Татьяна?

– Понятия не имею, – сказала Лида.

– Ой-ой-ой, – сказал Алтынов.

– Представь себе. Но не потому, что она к тебе приставала. Я все знаю, она мне сразу же, в тот же вечер доложила. Ерунда. А вот теперь – всё.

Она это так сказала, что Алтынову стало не по себе.

– Послушай, – сказал он. – Честно: у вас с ней что-то было?

– Наверное, – сказала Лида. – Она часто приходила. У меня работа сдельная, сам знаешь. Я сама себе все выколачиваю и обеспечиваю. А мы с ней часами болтали. До трех утра. Стихи читали. Играй же на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту, три черта было, ты четвертый, последний чудный черт в цвету. У нее очень красивый голос.

– Это у тебя красивый голос, – сказал Алтынов.

– Мне она тоже так говорила, – сказала Лида. – Мы с ней читали вдвоем. На два голоса. Как будто она – скрипка, а я – фортепьяно. Разве этого мало?

– Много, – сказал Алтынов. – Даже очень.

– Вот, – сказала Лида. – А потом на меня просто навалилась работа. Я больше не могла вот так, ночи напролет. Она обижалась. Один раз сижу, редактирую перевод. Ингрид Свенсон, Ледяной мрак. Двадцать листов. Сдавать в пятницу, сегодня вторник. Звонит, говорит сипло и жалобно: «Грипп, температура, в аптеку сходить некому». Выгребаю из шкафа лекарства. Магазин, сок-сыр-хлеб. Прилетаю к ней. Открывается дверь – о, боже. Дым коромыслом, гости, она в платье на лямочках, выскакивает, обнимает: «Прости мою маленькую хитрость!»

– Ишь ты, – сказал Алтынов.

– Я вдруг поняла, что ненавижу ее, – сказала Лида. – Как бедняк богача. Как трус храбреца… Вот, например: она влюбилась в одного типа и сразу развелась с мужем. Просто так. От полноты чувств. Хотя этот тип вовсе не собирался на ней жениться. Ей все можно. У нее нет такой железной двери внутри. Ненавижу.

Алтынов встал, вышел на балкон, закурил. Докурил, вошел в комнату.

Лида неподвижно сидела на диване. Стало совсем темно.

– Ну? – почти строго спросила она.

– В смысле? – он поднял брови.

– К себе поедешь? Или как? А то поздно уже.

– К себе, – сказал он.

– Галя, что ли, в Москве?

Он кивнул.

– Передавай привет.

– Ага, – усмехнулся он. – Привет и жаркий поцелуй.

– Ты же говорил, она про меня знает! – Лида вскочила с дивана.

– Ты меня не так поняла, – сказал он. – Или я неточно выразился.

– Какая же ты сволочь, – засмеялась Лида, обняла Алтынова и поцеловала. – Какие же вы все кругом гады, подлецы и мерзавцы…

– Верно, – сказал Алтынов, взял в прихожей портфель, отпер дверь и вышел.

Лида включила компьютер. Зажгла настольную лампу. Уселась поудобнее. Пощелкала мышью, ища нужную папку.

Беззвучно замигал мобильник.

– Да обзвонись ты! – заорала она и раскрыла файл.

сны на 13 и 14 августа 2011 года ДВЕ РАЗЛУКИ

Первая.

Я несу эмалированную кастрюлю с супом. Я поднимаюсь по лестнице старого дома. Я подхожу к двери: старая дверь, обитая дерматином, из-под которого лезет желтая вата. Я нажимаю кнопку звонка, кнопка фаянсовая, я это прекрасно помню. Дверь открывается наружу, но только наполовину, сильнее открыть нельзя, потому что перед нею – железная труба, она подпирает потолок, который грозит обрушиться: толстая штукатурка и черная гнилая дранка.

Из полураскрытой двери выходит женщина. Она в ушанке, у нее круглый курносый нос, она похожа на крестьянского мальчика с картины Венецианова.

– Принес? Спасибо, – говорит она и хочет взять кастрюлю.

– Постой, – говорю я. – А где я буду жить? С кем я буду жить? Спать?

– А тебе обязательно со мной? – говорит она.

– Но ты же говорила, что меня любишь!

– Ну да. Но любить – необязательно жить и тем более спать.

– Дудки-с! – зло говорю я. – Тогда я пошел.

Видно, ей очень неприятно то, что я сказал. Она думает долго, потом вздыхает и неестественно-ласково улыбается.

– Ну, пойдем ко мне, – говорит она.

Пропускает меня вовнутрь квартиры. Я отдаю ей кастрюлю, иду следом за ней. Она в ушанке, в платке на плечах и в валенках на голых ногах. Идем по коридору, заставленному шкафчиками, велосипедами, корытами, лыжами, бидонами.

Я думаю: «Какой бардак и нищета. Вот поживу у нее пару дней и брошу ее с полным правом, не она меня, а я ее, это очень важно».

Вторая.

Веселье в шумной компании, большая квартира, много народу. Я пришел со своей девушкой. Она красивая, стройная, с покатыми плечами. Тургеневская прическа – пробор и пучок. Она любезничает с каким-то плюгавым молодым человеком. У него на щеке большой красный прыщ. Я совсем не воспринимаю его как соперника. Вдруг она появляется вся красная, разлохмаченная, потная. Прядки волос прилипли к мокрой шее.

– Мы с ним только что немножко это самое, – говорит она. – Но ты не злись, это совершенно не считается, потому что он мой брат.

– Брат? – я ошарашен.

– А ты не видишь, как мы похожи? Мы погодки. Почти близнецы.

– Да ты соображаешь, вообще?

– А что такого, мы до пяти лет вместе голенькие купались! И вообще это моя проблема, я же с ним детей иметь не собираюсь, а для тебя это все равно, потому что брат – не считается, сколько раз повторять.

– Все, – говорю я. – Между нами все кончено. А то еще заразишь меня этим красным прыщом!

Она начинает плакать горько и громко, слезы брызгают и попадают мне на губы, у них вкус выдохшейся минеральной воды.