Помоги проекту - поделись книгой:
«Его первый большой реалистический роман “Барсуки”, выдвинувший тогда совсем молодого писателя, почти юношу, в первые ряды советской литературы, был значительным произведением на тему о классовой борьбе в деревне в годы Гражданской войны, на тему о победе большевистских идей и практики над силами, враждебными революции…»
Вообще, мягко говоря, это не совсем так, но Серебрянский свершает тут благое дело: человека спасает, так что пусть говорит дальше.
«“Соть” – другая талантливая книга Леонова – была в числе первых произведений советской литературы, отобразившей тот решительный перелом в настроениях интеллигенции и окончательный переход ее на сторону рабочего класса и партии…»
Кажется, тут Серебрянский несколько путает «Соть» и «Скутаревского», но это детали.
Далее Серебрянский совершает аккуратный прыжок через головы большинства написанных Леоновым романов и пьес: «Творческий путь от “Барсуков” к “Соти” и “Волку” был сложным и противоречивым. Талант и пытливость честного художника вели суровую борьбу с ошибками и ложными представлениями о действительности…»
Но «талант и пытливость», конечно, победили, иначе кто бы его поздравлял в «Известиях».
Правда, победили с трудом, потому что даже в «Барсуках» уже некоторые сюжетные линии, по мнению Серебрянского, «шли в сторону от метода социалистического реализма».
Однако даже полемика вокруг «Волка», уверен Серебрянский, еще раз доказала, что Леонов все-таки на верном пути, а его критики – нет.
«Сколько было наговорено чепухи, способной дезориентировать драматурга! – сетует Серебрянский. – Сколько было нагромождено вокруг “Волка”! Один из критиков, не обременяя себя сложными размышлениями, объявил Леонова “основоположенником детективного жанра”, посколько в пьесе выведен шпион, другой увидел в пьесе всяческие страсти, ужасти и пугало биологизма, третий договорился до нелепого утверждения, что Лука Сандуков больше молчит, чем говорит, и что, заговори он полным голосом, он мог бы оказаться на рощинском бесптичье очень голосистым соловьем».
«Все эти, с позволения сказать, аргументы никакого отношения к пьесе Леонова не имеют и не могут иметь», – резюмирует Серебрянский.
И завершает свою статью так: «Как художник, Леонов молод, ему исполнилось в этом году сорок лет, это пора мужественной зрелости писателя, которую он встречает в расцвете своего дарования».
В тот же день, едва прочитав статью, Леонов – тяжкий груз с плеч! – выходит из дома, а навстречу ему Александр Фадеев, лично. Дошел до соседа своими ногами, не поленился. (По другой версии – все-таки позвонил.)
– Лёня! – говорит. – Сколько лет, сколько зим! Что не заходишь ко мне? У тебя и юбилей был, а ты не пригласил! Нехорошо так с товарищами, нехорошо… Ах, Лёня, Лёня, дорогой человек…
«Метель»
Возвращенный к жизни, Леонов тут же приступает к работе. «Половчанские сады» сняты, но хоть «Волк» легализован. Значит, надо делать еще одну пьесу, и, быть может, на схожую тему.
В том же июле Леонов начинает писать «Метель».
Символичное название выбрал он для новой пьесы, особенно если помнить эпиграф из Жуковского к пушкинской «Метели»: «Вдруг метелица кругом;/ Снег валит клоками;/ Черный вран, свистя крылом,/ Вьется над санями;/ Вещий стон гласит печаль!/ Кони торопливы/ Чутко смотрят в темну даль,/ Воздымая гривы…»
Стоит обратить внимание, собственно, и на пушкинский текст: «…Едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. <…> Наконец он увидел, что едет не в ту сторону».
Странный, кстати, момент: Леонов начинает жуткую, зимнюю, метельную пьесу в самый жаркий месяц года. Это, наверное, говорит о том, что все-таки чувствовал он в душе – несмотря на недавнее чудесное спасение после статьи в «Известиях». Непреходящий холод он чувствовал. И это чувство понятно: если на него спустили собак вскоре после получения государственной награды – разве может гарантировать долгосрочное спокойствие какая-то статья.
Вон Михаил Кольцов был самым публикуемым журналистом в «Правде», все знали Кольцова… И где теперь он?
Первого сентября 1939 года вооруженные силы Германии вторгаются в Польшу. Началась Вторая мировая война.
Всеволод Иванов записал в дневнике, кто принес известие об этом: «В войну никто не верил, все думали, что идет огромная провокация. <…> О войне сообщила В.Инбер. Был дождичек, и Леонов приехал на автомобиле, чтобы спросить, поедем ли мы в Тифлис. <…> Жена Леонова всё время старалась пройти к радио. <…> Леонов принял сообщение о войне необычайно спокойно…»
Иванова леоновское спокойствие, видимо, раздражало, но это вообще в духе Леонова – сохранять спокойствие всегда, ну, или почти всегда, и не выказывать своего волнения.
На Кавказ Леонов едет один: там проходят празднества в связи с юбилеем армянского эпоса «Давид Сасунский».
Возвращается в Москву и к ноябрю доделывает «Метель».
В декабре он читает пьесу труппе Малого театра, где по-прежнему с успехом идет «Волк». (К тому же его ставят на сцене Ленсовета, он идет в Днепропетровске, готовятся постановки в Горьком и в Туле, а еще в Ленинграде в Большом драматическом театре им. М.Горького – и в качестве режиссера выступает Борис Бабочкин – легендарный Чапаев из культового фильма.)
Режиссер Илья Судаков, актеры, уже играющие в «Волке», – все в восторге и называют «Метель» лучшей пьесой Леонова.
Цензура, не раз уже обжегшаяся на сочинениях Леонова, разумно настроена «Метель» отклонить. Но судьбу пьесы, по запросу Малого театра, лично решает председатель Комитета по делам искусств при СНК СССР Михаил Храпченко. Он слушает «Метель» в исполнении самого Леонова и дает добро на постановку.
Новый 1940 год семья Леоновых встречает если не в благих ожиданиях, то хотя бы не в состоянии сердечной жути: в кои-то веки Леонова не бьют в прессе полгода подряд! Полузабытое ощущение.
8 января Леонов читает пьесу в редакции журнала «Советское искусство». 14 января в том же издании публикуется отрывок из «Метели».
Вскоре пьеса обсуждается в кабинете советской драматургии Всесоюзного театрального общества.
Достигается договоренность о постановке пьесы в Днепропетровске, в Русском драматическом театре имени М.Горького – где с прошлого года идет с успехом «Волк».
Постановку готовят достаточно быстро. 11 апреля Леонов выезжает в Днепропетровск, 12-го с оглушительным успехом проходит первая премьера спектакля.
Следом – премьера в Казани.
В апреле «Метель» выходит отдельный книгой, правда, маленьким тиражом в полторы тысячи экземпляров.
Зато в течение полугода «Метель» станет одной из самых популярных постановок в театрах всего Советского Союза. Слава ее неожиданно окажется обвальной. «Метель» стремительно поставят сразу в тринадцати городах: среди них Архангельск, Куйбышев, Ленинград, Симферополь, Смоленск, Ярославль.
Вдохновленный происходящим, Леонов в августе садится за новую пьесу – «Обыкновенный человек».
Тем временем еще 16 театров, в том числе Ленинабадский, Ростовский, Харьковский, Фрунзенский, Челябинский, включают «Метель» в свой репертуар.
Десятки провинциальных изданий посвящают пьесе добрую сотню восторженных статей. В статьях тех писалась все что угодно, в основном по готовым лекалам: о советском человеке, о его чести и честности, о прозорливости художника и драматурга, но дело было, конечно, не в этом.
Дело в том, что страна, ой как задолго до пресловутой оттепели и многочисленных оттепельных сочинений, – та страна, что жила и брела сквозь метель, вдруг узнала себя, увидела себя и вздрогнула от этой правды.
Действие пьесы вновь происходит в семье, как почти всегда бывает у Леонова, непростой, с червоточинкой (см. «Скутаревский», где профессор говорил, что дети – это его ошибка; недавние «Половчанские сады» с сыном-инвалидом, рожденным изменившей мужу женщиной; «Волк», где семья – при внешнем благополучии – давно развалена… ну и так далее).
В «Метели» глава семьи Степан Сыроваров обозначен как «директор чего-то». У него есть жена Катерина. У Катерины дочь от первого брака – Зоя. Отец Зои – как наш внимательный читатель уже мог догадаться – белогвардеец. Эмигрировавший в Гражданскую и собирающийся возвращаться домой.
У Владимира Набокова в романе «Подвиг», написанном в начале 1930-х, герой и отчасти альтер эго автора возвращается из эмиграции в Советскую Россию нелегально. У Леонова его тайный прототип делает еще более длинный круг: сначала уезжает от советской власти за рубеж, чего не сделал Леонов в 1920-м, в Архангельске, а потом еще и решается вернуться на родину.
Зоя спрашивает у матери, каким был отец: «Красивый, наглый, хлюст такой, наверно?» Так советская девушка озвучивает типизированные советские представления о белогвардейце.
Катерина описывает его с нежностью: «Он был длиннорукий, неуклюжий, но добрый. Сильный очень».
Сам Леонов, если верить современникам, был немного похож на оба варианта: красивый, но не наглый, конечно. Безусловно, не хлюст, хотя на фотографиях 1930-х есть некоторое внешнее эстетство; при всем том, если не неуклюжесть, то некоторое, быть может, купеческое, немного медвежье, вразвалочку передвижение в пространстве было ему свойственно. Руки, да, не то чтобы длинные, но такие… развитые. И очень сильные, действительно.
Забавляется в общем Леонов, как и прежде.
Отец белогвардейца, что характерно, был купцом. Сам из деревни, приезжал в Москву торговать. В Зарядье наверняка – но хоть об этом Леонов не пишет.
Отдельно стоит здесь вспомнить, как Пушкин в своей «Метели» описывает боевую славу русского офицерства: «Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове
Вообще аллюзии с Пушкиным в леоновской пьесе вполне очевидны. Как и у Пушкина, сквозь метель добирается к главной героине истинный ее муж – так и у Леонова.
Но не эти леоновские забавы важнее всего в пьесе. Та атмосфера, которую Леонов создает уже не отдельными емкими деталями и общей, «оцепенелой», по выражению Георгия Адамовича, интонацией, а нарочитыми, откровенными мазками.
События разворачиваются на периферии Страны Советов в конце тридцатых.
В первом же авторском вступлении сообщается, что собравшиеся в доме «слушают разгул русской зимы». «Какая-то вьюга поднялась над нами…» – говорит чуть позже одна из главных героинь.
Ключевая интрига первого действия – нежелание Зои скрывать больше от людей правду об отце.
«Снова раздали анкету, – сообщает она матери. – Кто, что, когда и почему. Спрашивают про отца».
«Он умер», – отстраненно повторяет мать.
«Я не могу больше лгать, мамочка, – отвечает дочь. – Столько раз, столько раз… Через это я поступила в институт, стипендию получила, овладела дружбой товарищей. Ведь это всё кража, мамочка…»
«Нынче все не без пятнышка, Зоя, – мрачно отвечает мать. – Только одни таскают на плечах, другие прячут за пазухой…»
Зоя показывает матери письмо от отца, невскрытое. (Это Леонов шлет своим героям письма от себя, уехавшего в 1920-м.)
«Спрячем его в огонь, дочка», – советует мать. И они сжигают письмо.
Таковы реалии жизни в Советской России. Дальше – гуще.
Появляется Степан Сыроваров, тот самый отец семейства и «директор чего-то».
Коллизия усложняется очередной излюбленной леоновской (изначально – библейской) темой: Степан и эмигрировавший Порфирий – родные братья (это у Леонова еще с «Барсуков» пошло, когда страна раскололась ровно пополам, прямо через семью братьев Рахлеевых). То есть Степан Сыроваров живет с женою родного брата и со своей племянницей.
Этот Сыроваров наперебой с женою начинают буквально сыпать перченой антисоветчиной.
«Благополучие страны измеряется количеством проливаемых там женских слез», – говорит Степан.
«Сверхпартийные доклады читаете, а дома говорите такие скользкие вещи», – отвечает Катерина.
«…Ты стал совершать уйму подозрительных телодвижений, – продолжает она, – рвешь какие-то бумаги по ночам, ведешь телефонные разговоры на ужасно благонамеренные темы, явно в расчете на третье лицо…»
«Ходят слухи, что научились подслушивать через электрическую лампочку, а ты…» – сквозь зубы отвечает муж.
Вскоре появляется подруга Зои Валька, тоже сообщает много интересных вещей: «А у нас сосед – жуткий доносчик». Произносится, как «а у нас в квартире газ» (к Сергею Михалкову мы, кстати, чуть ниже вернемся).
«Жильцы даже отравить его собирались коллективно, – продолжает Валька, – только боятся. Он сядет в коридоре на табуретку и все слушает, слушает с блокнотиком».
Такой вот чудесный мир вокруг.
Далее, конечно, выясняется, что Сыроваров – герой отрицательный: положительным его Леонов сделать не мог никак, с такими-то речами.
Однако у зрителей уже было достаточно времени узнать, услышать, увидеть самих себя.
На том предприятии, что возглавляет Сыроваров, начинается проверка, и к ней имеет отношение некая Карякина. Сыроваров придумывает хитрый, вполне в духе времени, ход, чтобы избавиться от проверки: пишет ее сыну липовое анонимное письмо самого крамольного содержания – с явной надеждой, что письмо прочтут. Его, естественно, прочитывают «кому надо», и к Карякиным приходят с обыском. Забирают сына, а Карякина вешается.
Степан Сыроваров тем временем уже собирается бежать за границу – он перевез туда в свое время крупную сумму денег, передав ее брату Порфирию, бывшему белогвардейцу.
Остаются последние дни до отъезда, и Степан Сыроваров весь на нервах.
Катерина тоже заражается неврозом своего мужа.
«…Почему вон там, в подъезде, стоит человек и не отрываясь смотрит на твои окна, почему? – спрашивает она мужа. – Вторые сутки. И у него черная повязка через глаз».
«Прогресс, гримироваться научились…» – говорит Сыроваров.
Натуральное издевательство над Советской Россией, иначе не назовешь происходящее в пьесе.
Муж просит Катерину подойти к окну, незаметно, еще раз показать, где стоит незнакомец. И лучше не в полный рост, просит он. «Лучше пригнись и ползи на коленях…»
«Не хочу, я не хочу на коленях!» – взрывается жена, и это один из самых пронзительных и страшных моментов в пьесе.
«Люди не должны ползать, не должны! – кричит женщина. – Они тогда как грязь делаются, как грязь…»
И дальше демонстрируется, как именно люди, причем молодые, делаются «как грязь».
К дочке Зое приходят товарищи по институту – скоро Новый год, и ребята наряжают елку (по велению Сталина в 1936-м вновь разрешили ранее запрещенные елки).
Зоя решает признаться своим друзьям и жениху, кто ее настоящий и вовсе не умерший, как она до сих пор писала в анкетах, отец.
Признается – и все в ужасе уходят, включая жениха.
«С каким злым восторгом иные сдергивают с себя личину притворного приятельства», – делает здесь ремарку Леонов, и тут он имеет в виду не только друзей Зои, конечно, но и сотоварищей по литературе.
Тут уже степень безобразия, которое описывает Леонов, достигает наивысшей точки, поэтому приходится понемногу всё исправлять.
Чуть раньше в семье Сыроваровых появляется родня из деревни – председатель колхоза Лизавета, недавно получившая орден. В чем, кстати, никакой неправды нет, потому что председателей колхозов награждали тогда чуть ли не еженедельно, о чем «Правда» неизменно отчитывалась, публикуя портреты ударников труда.
Вместе с Лизаветой – двое забавных мужиков из деревни.
Лизавета, правда, тоже будто ненароком спрашивает у Катерины: «Не посадили пока Стёпку-то? У нас по району ровно ветровал прошел. На каланче один уж сколько годов стоял, старичок, а на деле открылося, все объекты высматривал. Шпиен турецкий оказался».
«Мамань, это который из райфо – турецкий, а тот, с каланчи, африканский», – правит ее приехавший с нею мужик.
Следом появляется еще один положительный герой – старый большевик Поташов, и понемногу необходимый баланс восстанавливается. Шаг за шагом выясняется, что добро в мире не окончательно поругано, и даже есть в нем и справедливость, и милосердие.
И главной приметой этого милосердия является легальное возвращение в Советский Союз белогвардейца Порфирия. Он вернул в Страну Советов деньги, вывезенные его братом. И, надо сказать, таким образом сдал своего брата. Как сдал в свое время Глеба Протоклитова его брат в «Дороге на Океан», но там ситуация была несколько иная – ведь советский гражданин сдавал белогвардейца, а не наоборот, как в «Метели».
Кроме того, Порфирий искупил вину пред родиной, участвуя в боях с фашистами в Испании.
Финал пьесы, естественно, вполне радужный: зло наказано, Степана Сыроварова где-то за сценой арестуют, и поделом… Но каков заход: сначала показать мутный ужас повседневности, а потом вывести на сцену бывшего белогвардейца, вполне себе симпатичного, хотя и молчаливого (у него прострелено горло) – который, собственно, и выправляет сложившуюся ситуацию.
В 1962 году Леонов еще раз злым и даже мстительным пером пройдется по пьесе, сделает еще более акцентированными все скользкие моменты: появятся совсем непристойные даже в 1962 году фразы о том, что если и похож царь Иосиф на Иоанна Грозного и Петра, есть у него одно отличие от предшественников: при них не заставляли кричать «Ура!» на дыбе.
Однако и в варианте 1939 года этого перца было предостаточно, чтоб посмотреть на всё это и прямо-таки обомлеть.
Так всё и происходило.
Поделиться книгой: