Помоги проекту - поделись книгой:
И далее:
Леонов вглядывался в лицо Бухарина, в лица всех остальных… И что, зададимся мы вопросом, произносимое подсудимыми сильно похоже на ложь? Если слушать это из 1938 года?
Разыграть такое – тут нужна воистину дьявольская воля! И разыграли…
Теперь уже можно говорить и о том, что жесткая оппозиция Сталину действительно имела место, равно как реально допустима возможность заговора в высших партийных элитах. И о том, что вся страна впала в психоз и запущенные репрессии было почти невозможно остановить, потому что тысячи и тысячи людей безо всякого принуждения охотно оговаривали друг друга. И о том, что так или иначе внутрипартийная борьба в СССР 1920–1940 годов в значительной мере отражала маневры западных спецслужб.
Но и не забывать при этом, что все вышеперечисленное никак не отрицает кровавого абсурда чисток, нечеловеческих, иезуитских методов ведения фальсифицированных следствий и прочих жутких признаков эпохи.
Но тогда – какой был выбор тогда? Не верить глазам? Зажмуриться, накрыть руками голову и бежать? Куда? От кого?
Никто никуда не убежал, ни один. Все остались жить, потому что это снова была – жизнь. И никакой другой не предполагалось.
И если горло сдавило и разучился разговаривать – то нужно учиться заново. И если черепная коробка раскалывается – то это пройдет, и способность мыслить, реагировать и даже верить вернется.
В марте 1938-го страна празднует 70-летие со дня рождения убитого врагами рода человеческого Горького. Статьи о нем пишут все кто ни попадя – но опять же не Леонов.
28 марта в Москве проходит литературный вечер, посвященный Горькому. Вступительное слово предоставляют Всеволоду Иванову, далее – Фадеев, Павленко, Макаренко… Леонова снова нет. У него пока нет сил стоять на трибуне, жутко пальцы переплетя и страдая всем существом. Снова ведь придется… о предателях… о висельниках…
Но в апреле 1938-го Леонов появляется в миру.
Сначала дает интервью «Вечерней Москве» о пьесе «Половчанские сады». Затем выступает на совещании по вопросам театра и драматургии: произносит речь «Создать театр, достойный эпохи». А какой же еще! «Недостойный», что ли?
Период работы над художественной прозой в биографии Леонова сменил период театральный. Подобным образом в свое время ушел от прозы в театр Михаил Булгаков, чтобы потом вернуться для окончания последнего своего романа.
Но, однако ж, если продолжать аналогии, надо сказать, что вопреки расхожему мнению леоновские спектакли будут запрещать с не меньшим остервенением, чем булгаковские. И нервов ему попортят в связи с этим тоже не меньше – разве что нервная система купеческого сына, не имевшего своего романа ни с морфием, ни с алкоголем, ни с никотином, оказалась покрепче.
7 августа умирает Константин Сергеевич Станиславский, и уже 8 августа в издании «Советское искусство» выходит статья Леонова памяти режиссера. Писатель вспоминает о знакомстве с ним. Потом присутствует на похоронах его: ушел еще один старик, с которым связаны и важные дни жизни, и театральные надежды – пусть и не сбывшиеся пока.
10 сентября «Литературная газета» публикует анонс на первой странице:
«Писатель Леонид Леонов закончил новую пьесу “Волк (Бегство Сандукова)”. Тема ее – бдительность советского народа и неизбежная обреченность его классовых врагов.
– Пьеса эта была мной задумана давно, – рассказал Леонид Леонов в беседе с сотрудником ТАСС. – Меня, как писателя, давно волновала тема мужества и героизма советских патриотов, тема бдительности нашего народа. В пьесе нет одного, главного героя. Главные – все действующие лица.
Пьеса принята Государственным академическим Малым театром. Постановку намечено осуществить в декабре-январе».
Еще одна творческая победа! Леонов вновь ощущает себя востребованным, нужным хотя бы театру.
В октябре, к 40-летию МХАТа, выходят статьи Леонова в «Литературной газете» и в «Правде».
Следующее радостное событие: в Днепропетровске, в Русском драматическом театре имени М.Горького проходит премьера спектакля «Волк».
Под конец 1938 года сразу тремя изданиями выходят «Половчанские сады» и упомянутый «Волк» – двумя изданиями.
Леонов, наверное, вновь верит, что кошмар закончился, и понемногу принимается за прозу. Он дописывает первый вариант повести
Тем более что в первых критических откликах о новых пьесах Леонову хоть и не стремятся сразу ударить под дых, но вновь ставят на вид старые грехи уныния и тайного неверия в благость наступившего дня.
Сюжет пьесы «Половчанские сады» вкратце таков.
Середина 1930-х. Центральный герой – директор совхоза, садовник Адриан Маккавеев. У него семь детей: пять от первой жены и двое от второй – дочка Маша и самый младший – Исай, калека. В ходе пьесы выясняется, что Исай сын не Маккавеева, а некоего Пыляева (в пьесе он неизменно называет себя Пылаев), с которым сошлась нынешняя жена директора совхоза, когда муж в 1918 году был на фронте, сражаясь, естественно, за красных.
Пыляев в 1918 году находился на подпольной работе, потом попал в плен к немцам, в то время оккупировавшим территорию, где проживали Маккавеевы. В плену он, как выясняется к финалу пьесы, был завербован.
Как же Исаю не быть калекой с таким отцом и с изменившей мужу матерью!
Действие пьесы происходит в те дни, когда переживший сердечный приступ Маккавеев созывает всех своих сыновей – проститься с ними. Одновременно и неожиданно в доме Маккавеевых появляется давно уже забытый всеми Пыляев.
Критик Михаил Левидов в журнале «Литературный критик» (№ 3 за 1938 год) писал о «Половчанских садах»: «Болезнь “достоевщинки” Леонов преодолел. В существе ее. Но инерция болезни еще осталась и дает себя знать. Исай – он и есть порождение или проявление инерции болезни».
Не очень устраивает критика и образ шпиона Пыляева, слишком символичный, слишком усложненный, на взгляд Левидова.
Однако критик находит в себе силы написать, что старик Маккавеев в подаче Леонова – человек, утверждающий «жизнь с ее тревогами, борьбой и победой, основанной на чувстве социального оптимизма».
И далее все о том же: «Леонову удалось здесь разрешить трудную задачу: драматург сумел художественно показать, как внедряется в нашу жизнь чувство социального оптимизма, и заново решает ее конфликты и проблемы…»
Левидов словно сам себя уговаривает.
Социальный оптимизм пьесы, на первый взгляд, заключается, собственно, в том, что шпион пойман и разоблачен, а один из сыновей Маккавеева, не добравшийся до отчего дома, но погибший в те же дни при выполнении важного партийного задания, был фактически заменен новым членом семьи – военным офицером Отшельниковым, женихом маккавеевской дочери Маши.
Левидов словно не замечает последней фразы в пьесе Леонова, которую произносит Маша, когда все ее братья и ее жених, бравый Отшельников, разъезжаются.
А Маша вот что говорит: «Тума-ан какой!.. Что же вы все замолкли? Я хочу, чтоб было весело сегодня. Мой день, мой день. Мальчики… где же ваша музыка, мальчики?!»
Такой вот «социальный оптимизм» в квадрате. Туман. «Тума-ан…»
В этом смысле не менее любопытна рецензия, опубликованная в том же, 1938 году в двенадцатом номере журнала «Звезда».
«Леонову безусловно удалось победить унтиловщину, – считает критик Левин. – Ядовитый туман, в котором происходило действие Унтиловска, рассеялся. Люди Унтиловска потеряли для Леонова прежний интерес. На первый план выступили совсем иные люди – герои, большевики, строители социализма.
Но вот странная вещь – почему пьеса Леонова, посвященная героике и оптимизму советских людей, производит все же довольно мрачное впечатление?»
И дальше критик отвечает на свой вопрос:
«Леонов до сих пор не очень умеет писать о счастливых людях. Для того чтобы человек стал понятен и близок Леонову, он должен быть не совсем безоблачно счастлив.
Имея дело с вполне счастливым человеком, Леонов испытывает как бы некоторую растерянность».
И, по сути, оправдывая Леонова пред будущими критиками, Левидов пишет: «…приверженность Леонова к людям, имеющим некий сердечный недуг, выразилась в том, что образы людей иного типа явственно не удались драматургу. Это, несомненно, свидетельствует о том, что прошлое еще имеет над Леоновым известную силу. Бледными и бесплотными схемами оказались именно те персонажи пьесы, которые должны были нести на себе всю ее жизнеутверждающую, оптимистическую нагрузку».
Справедливости ради заметим, что отчасти критик Левидов прав: образы большевиков, причем образы положительные, полные жизни и творчества, не удавались не только Леонову. Таковых нет ни в «Жизни Клима Самгина» Горького, ни у Пильняка, ни тем более у Булгакова, ни у многих иных «попутчиков». А вспомните Рассветова в «Стране негодяев» Сергея Есенина? Разве он сравнится с Замарашкиным или Номахом (Махно) из той же поэмы?
«Речь идет о том, – завершает критик, – что Леонов очень приблизительно и поверхностно знает настоящих советских людей».
Ну, не знаем, как «советских», а людей Леонов знал в достаточной степени и имел о них свое мнение. Не то чтобы невысокое – но печальное. Печальное.
Помимо вполне себе прозорливых критиков были и еще и высокие государственные чиновники, которые тотального леоновского пессимизма решили не замечать и к исходу 1938 года задумались о том, как им успокоить и пригреть измученных долгой нервотрепкой работников культуры.
Леонова к тому моменту еще немного «подогрели» добрыми новостями.
31 декабря 1938 года «Литературная газета» выходит с очередным шаржем на писателей. Леонов размещен среди них хоть и спиной к зрителям, но в центре картины.
Писатели восседают за столами, пьют, некоторые из них пляшут, отдельно от стола стоит Борис Пастернак с лютней.
Леонов сидит напротив Алексея Толстого и Владимира Ставского; в руке у него вместо стакана с шампанским – маленький горшок с кактусом. Шутка такая. Писатели-то уже знают, чему Леонов посвящает свой досуг.
26 января 1939 года «Литературная газета» вновь на первой полосе публикует Леонова – на это раз отрывок из пьесы «Волк».
А 1 февраля Леонов читает в «Правде» Указ Президиума Верховного Совета о награждении советских писателей и в числе награжденных находит свою фамилию. Он представлен к ордену Трудового Красного Знамени.
Всего тогда были осчастливлены 172 литератора. Добавим, что два дня спустя были награждены 182 работника кинематографии. Следом пришла очередь театральных деятелей, художников, архитекторов и прочих, прочих, прочих… Литературу, заметим, власть ставила превыше всех искусств – потому что начинала именно с нее.
Таким образом, после двух лет непрерывного кошмара и ежеминутного ожидания ночных арестов власть продемонстрировала культурной общественности, что она ценит ее и прощает ее за все, в чем та наверняка была пред властью виновата: «…и не сердитесь, товарищи писатели, художники и артисты, что не добрались до вас. Зато теперь любить партию будете еще больше».
Первая радость Леонова от награждения (а думаете, Булгаков не обрадовался бы? Пастернак бы огорчился?), быть может, была несколько омрачена, когда он ревнивым взглядом осмотрел весь список награжденных. Дело в том, что 172 литератора были представлены не к одной награде, а к разным. Их всех, как водилось при советской власти, вновь разделили по ранжиру.
Самых достойных представили к ордену Ленина, чуть менее достойных, как Леонова, – к ордену Трудового Красного Знамени, третью же категорию составили награжденные орденом «Знак Почета».
И тут у Леонова, конечно же, могли возникнуть вопросы. Потому что более значимыми, чем он, для советской власти были признаны не только поэты Николай Асеев, Самуил Маршак, Николай Тихонов, Сергей Михалков (уже написавший первую часть «Дяди Степы»), но и прозаики Федор Гладков (который – «Цемент»), Валентин Катаев (с кем Леонов ездил к Горькому), Пётр Павленко (с кем ездил в Среднюю Азию), Александр Фадеев, Михаил Шолохов и Евгений Петров (Ильф к тому времени умер)… Всего 21 человек. Все вышеназванные удостоились ордена Ленина!
Поделиться книгой: