Помоги проекту - поделись книгой:
– В другой раз, – сказала она. – Мне некогда.
«Некогда, некогда», – постукивало у меня в голове, когда поднимался к себе по лесенке. Там, на матрасе, записей не было. И под матрасом не было. Я сосредоточивался, вспоминал, не к месту и не ко времени заторможенный. Вспомнил. Вложено в «Кулинарию».
Вниз спустился, подошел к телевизору. Так и есть: между вклейкой «Телятина» и вклейкой «Свинина»... Но почерк ужасный какой!.. Какие каракули!.. Фу-ты, как нехорошо, как некрасиво!.. Да о чем же я думал, когда это все выписывал?..
Я вернулся к Юлии.
– Знаете, я, пожалуй, перепишу. А то жуть какая-то...
– Сойдет, – сказала курьер и, свернув мои бумажки в трубочку, засунула в карман плаща.
Работа, конечно, не весть какая, но можно было бы и поаккуратнее.
– Это черновик. Я переделаю. Перепишу.
– Я вам сама перепечатаю. Не беспокойтесь.
– Еще чего не хватало, – я попытался вынуть торчащую из кармана трубочку. – Вы же курьер!
– Драться будем? – насмешливо спросила Юлия, резко от меня отстраняясь.
Ах вот ты какая... Ну что ж, я, в конце концов, к вам не напрашивался. Пускай.
– Газета. Выйдет. Когда.
То был мой вопрос.
– Не знаю. Ее давно выпускают. Все не выпускается...
– Но деньги платят.
– У нас богатые спонсоры.
– Тогда мне вот что скажите, Юлия... Который час? У меня часы не заведены. (Тю-тю.)
– Двенадцатый. Долго спите, Олег Николаевич.
– Разве заметно, что спал?
– Заметно, что еще не проснулись.
– Ну уж нет, – сказал я и замотал головой, мол, проснулся. – Проснулся.
– Приходите в пятницу на заседание.
– Куда?
– Туда же, в Дубовую гостиную. Кстати, Долмат Фомич просил передать, что вы записаны в писательскую библиотеку. Для работы. Счастливо.
Я закрыл за ней дверь.
3
Итак, это называется «для работы». Не знаю, догадывался ли Долмат Фомич, но книг у меня при моих обстоятельствах, в самом деле, не было ни одной – кроме той терентьевской «Кулинарии». За тем же, допустим, «Онегиным» надо куда-то пойти, и вот я иду не куда-то туда, а туда, куда велено: в читальный зал, шутка ли сказать, писательской библиотеки (знать, и на эти сферы распространилось влияние моего покровителя).
Был принят ласково.
– Ах, так это вы? Вы из Общества библиофилов?
Миловидная женщина достала мой формуляр, он уже был заполнен, оставалось только поставить подпись. Больше вопросов не задавала. Тогда я сам полюбопытствовал:
– А что, вы всех членов Общества записываете в библиотеку?
– Нет, конечно. Вы же не члены Союза писателей. Только три места на все ваше Общество.
Какая честь, подумал я, неужели я третий?
– Вы второй, – сказала библиотекарша.
– А кто первый? Долмат Фомич, наверное?
– Нет, другой.
– Профессор Скворлыгин?
– Нет, вы не знаете его.
– Его или ее? Зоя Константиновна, да?
– Нет. Терентьев Всеволод Иванович.
– Так ведь он же умер.
– Умер, – согласилась библиотекарша. – В таком случае, вы не второй, а первый. Еще две вакансии.... Вообще-то это нас не касается. Союз писателей сам по себе, а ваше Общество само по себе. Что будем читать?
Я попросил хрестоматию для восьмого класса.
– Ну что ж, – сказала библиотекарша, – можно и хрестоматию.
Она принесла хрестоматию.
Я сидел за круглым столом красного дерева – один, в тишине – в уютной дворцовой комнате со старинной мебелью и резным потолком, окруженный Брокгаузом и Ефроном, Сытиным и Сувориным, всем «Всем Петербургом», всей-всей «Живописной Россией» – сотнями томов в роскошных издательских переплетах, и листал, листал, перелистывал обыкновенную школьную хрестоматию. Я был как тот алкоголик, подшитый – примеряющий к себе рюмку запретной водки. Примирялся как будто с печатным текстом. Не смело. То был брак по расчету. Мне деньги платили. Я помнил.
Я тем себя успокаивал, перелистывая хрестоматию, что помнил: деньги платили – за это.
Я сдал всего Достоевского в «Старую книгу». Не зря.
У Достоевского мало едят. Пьют чай.
Или чай пить. Или миру пропасть.
Ни чая не надо, ни мира.
Вспоминал о еде.
Генерал у Замятина (вспомнил) готовил самозабвенно картофель фри (во фритюре) – у себя «на куличиках».
О куличах. Калачах. Кренделях.
Заболоцкий.
Из-под пера выходило – чужое.
4
– Взгляните, – сказал Долмат Фомич, передавая профессору Скворлыгину две машинописные странички.
– Ну-кась, ну-кась, – профессор Скворлыгин искал нетерпеливо очки по карманам, нашел, нацепил на нос, причмокнул губами, сглотнул слюну, сказал:
– Ммм-ээ. – И углубился в чтение.
– По-моему, великолепно, – сказал профессор Скворлыгин. – Даже пословицу подобрал, каков молодец!.. А как изящна концовка!.. «И приятного аппетита»!.. Казалось бы, простые слова, но насколько точны, выразительны и уместны!..
– А мне нравится «и», – сказал Долмат Фомич. – Обратите внимания, не просто «приятного аппетита», а «и»! – «И приятного аппетита»!.. Такое непринужденное интонирование... Нет, молодец, молодец... Лучший материал в номере, как ни крутите!..
– Друг мой! – профессор Скворлыгин тряс меня за руку. – Поздравляю. Искренне поздравляю!
5
Я не то чтобы затосковал по родному дому, не то чтобы мне уж совсем истерзала душу моя неприкаянность – или конкретно: достал бы майор со своими прихватами, хрен с ним и с ними, – но костюм при моем теперешнем положении в обществе мне бы не помешал. И я отправился за костюмом.
В нашей квартире приключился ремонт.
В моей – и еще раз: в моей! – в настоящей, напротив парка Победы.
Терпеть не могу ремонтов. В том, что ремонт, я уже их на лестнице заподозрил: ступеньки в мелу! Стоя за дверью, слышал вой пылесоса. Звонил и звонил.
Вняв звонку, Валера открыл наконец – на голове из газеты колпак-треуголка. Весь в мелу. Он глядел на меня, словно я был посланцем параллельного мира.
– Это ты? – спросил в изумлении.
– Не ждали?
Точно, не ждали.
Оклеили зачем-то стены в прихожей какими-то жуткими обоями с омерзительными разводами как бы под мрамор.
– Зачем?
– Красота спасет мир, – сострил Валера.
Меня передернуло.
– Могли бы и посоветоваться.
Он промолчал.
Так и есть: в моей комнате потолок белят. Вдвоем. Надежда разводит мел, а этот, значит, со стремянки спустился.
– Ребята, а вы, я смотрю, надолго обосновались.
– Но надо же делать что-то с квартирой, – Валера сказал. – Осторожно, не прислоняйся.
– Это как? – я не понял про «надо». – Что надо делать?
– Жить надо по-человечески! – Валера воскликнул. – По-человечески, понимаешь?
– Каждый должен обустроить свой дом, – раздался голос Надежды.
– Так ли я понимаю, что вы свой дом обустраиваете?
Валера спросил:
– Ты разве против?
– Нет, я не против, просто я думал, что это все-таки мой дом.
– Разумеется, твой... В известном смысле твой... Но не только твой. И твоей жены тоже. И наш.
– Наш общий дом, – обобщила Надежда.
– Вот мы и ремонтируем, – сказал Валера.
– А он недоволен, – сказала Надежда Валере.
– Будь снисходительна, – Валера Надежде сказал.
– Стойте, стойте. А ну-ка, объясните мне, какое отношение к моей квартире имеете вы.
То бишь, сам того не желая, я поднял и заострил проклятый
– Объясняю. Раз ты придираешься к словам, я тебе, во-первых, скажу: да, действительно, строго говоря, это неправильно, нельзя говорить «моя», «твоя», «наша», «ваша» об этой квартире. Эта квартира не совсем твоя и не совсем наша, если быть достаточно строгими. Что касается тебя, Олег, то ты в этой квартире всего лишь
Нет, не способен. Не могу. Не хочу. Не люблю. Не воспринимаю. Не понял ни слова. Какой-то бред.
Поделиться книгой: