История болезни (сборник)

– Анна Ивановна, а с ними самими поговорить можно?

– Девушка, что вы у меня спрашиваете? – Анна Ивановна, похоже, начинала злиться еще и оттого, что не смогла верно донести свою мысль, – поднимайтесь на второй этаж и разговаривайте, сколько хотите. Они все там.

– А вы еще долго здесь будете?

– Что мне здесь долго делать? У меня свое хозяйство. Потом приду, конечно – ужин им сготовить, да подать.

– По-моему, это сумасшедший дом, – сказал Миша, когда они оказались в коридоре.

– А старость и есть форма сумасшествия, – заметила Оля.

Жаль, что Александр Борисович вряд ли согласится с таким определением. Скорее всего, он не станет спорить, а разведет руками, сказав что-нибудь, типа «Это мнение сугубо личное…», но в душе-то все равно решит, что с заданием она просто не справилась. Нет, репортаж надо сделать во что бы то ни стало! Пусть он будет не совсем таким, как планировалось, но он должен быть интересным, при этом полностью отражая настроение и реально сложившуюся ситуацию. А для этого ситуацию требуется понять…

– Ольга Викторовна, «Сникерсы» нести? – напомнил Миша.

– Конечно, неси.

Оля смотрела на удаляющуюся Мишину спину, слышала скрип половиц и вдруг подумала, что запах перестал быть таким уж омерзительным. Она чувствовала себя вполне нормально, даже… (полчаса назад она не могла и представить подобного!) даже уютно. Подошла к окну. Миша уже открывал машину, а на дороге маячили две знакомые сгорбленные фигуры, которые медленно приближались.

…Нет, никто мне ничего не расскажет. Я должна дойти до всего сама. Что может быть в здешней жизни такого, с чем они упорно не хотят расставаться?.. Причем, это Нечто может нарушиться даже наличием нормального питания и медицинского обслуживания. Полный абсурд – отказываться от самого необходимого!.. Ответа не находилось, но он должен был быть – в любых поступках и желаниях присутствует мотив, вот только, в чем он?..

Миша догадался переложить «Сникерсы» в непрозрачный пакет, чтоб на общем фоне не выглядеть совсем по-идиотски с ярко разрисованной коробкой в руках. Оля видела, как он делал это, расположившись на багажнике и механически прикинула: …Их двадцать, а «Сникерсов» двадцать пять. Значит, кому-то придется больше, а кому-то меньше. Да воздастся по заслугам!.. Кто больше и интереснее расскажет, тот больше и получит,  – она улыбнулась, почувствовав собственную власть, хотя, наверное, это и грешно в отношении немощных стариков.

– Наших знакомых бабулек ждать будем? – громкий голос Миши, появившегося в двери, разбудил невразумительное эхо.

– А что их ждать? Пошли – авось не заблудятся.

Они поднялись на второй этаж – те же темно-зеленые стены, те же облезлые белые двери и та же тишина. Последнее являлось странным, учитывая наличие двадцати живых людей. Оля заглянула в первую от лестничной площадки комнату – не зашторенное окно, стол, три кровати. Сначала ей показалось, что комната пуста, но потом она увидела на одной из кроватей седую старушку. Она была такой сухонькой и маленькой, что под серым одеялом лишь чуть обрисовывался ее контур, а глаза пристально смотрели на дверь, словно она уже ждала появления гостей. На какое-то мгновение в ее взгляде мелькнул испуг, но когда в комнату вошел Миша, тонкие, плотно сжатые губы ожили, складываясь в подобие улыбки, а на пергаментных щеках появились ямочки.

– Коля, сынок… – прошептала она еле слышно, – я знала, что ты жив. Я всегда это знала.

Миша от неожиданности даже поставил пакет на пол.

– Я не…

Но Оля больно наступила ему на ногу, и он замолчал.

– А это кто с тобой? Ты женился, да? И даже ничего не сказал матери… – из-под одеяла появилась крохотная, почти детская ручка, провела по глазам, вытирая невидимые слезы, – красивая… – старушка оценивающе разглядывала Олю, – как тебя зовут, дочка?

– Ольга.

– И имя хорошее… – она наконец улыбнулась во весь рот, обнажив беззубые десны, – у меня сестра есть – Ольга. В Витебске. Помнишь, Коля, мы к ней ездили?.. Хотя, наверное, не помнишь… ты маленький был… я тебе дам адрес, надо найти ее… хотя живая ли она? По радио намедни передавали, шибко фашист в Белоруссии злобствует… да вы садитесь, – спохватилась старушка, – гостинчиков только у меня нет – голод. Но, вот, война закончится, и все наладится. Товарищ Сталин сказал, что заживем лучше прежнего, когда разобьем фашистского «зверя»…

– У нас есть гостинцы, – Оля достала два «Сникерса»; подошла и осторожно положила на край постели.

– Ой, спасибо, дочка! – (когда она поднесла шоколадку к глазам, Оля увидела, как дрожат ее руки), – а что это тут все не по-нашему написано?

– Война закончилась, – пояснила Оля, – мы победили. А Коля до Берлина дошел. Это немецкая, трофейная…

– Правда, закончилась?! И мы победили?.. – лицо ее просветлело, а на глазах появились две настоящие слезинки, – слава богу! Счастье-то какое!.. – она порывисто вздохнула, не находя слов, чтоб выразить свои чувства, – значит, Коленька, ты был героем, раз дошел до Берлина? – она опустила руку, продолжая сжимать шоколадку.

– Конечно, у него и орденов много, только не надел он их.

– Жаль, – старушка снова вздохнула, – а то б мы как прошли с ним по городу!..

– Что вы несете, Ольга Викторовна?.. – зловеще прошипел Миша, но Оля будто и не слышала.

– А вы как здесь живете?

– Да как все. Что эти ироды с Родиной нашей-то сделали?.. Но мы все равно победили… Слава товарищу Сталину! Теперь наступит другая, светлая жизнь. Коленька, ты к нам на завод придешь или учиться будешь, как до войны хотел? На заводе у нас «Катюши» делают. Ты там, на фронте, видел, как они стреляют? Говорят, немцы шибко их боятся.

– Нет, «Катюш» он не видел.

– А что это ты все время за него отвечаешь? – подозрительно прищурилась старушка, – может, ему язык оторвало, что он с матерью разговаривать не хочет? – взгляд ее сделался таким строгим, что Миша попятился; толкнул спиной дверь и исчез в коридоре.

– Извините, мы сейчас, – Оля выскочила следом, – ты куда?!

– Коля, сынок… – донесся из-за двери слабый голос.

– Ольга Викторовна, что вы делаете? Какой я ей сынок?!

– Дурак, а что я ей скажу, что мы приехали брать интервью?

– Не знаю, но она же и так сумасшедшая!

– …Коленька, сынок, где ты? Куда ты ушел?..

– Я туда больше не пойду, – Миша мотнул головой, – герой войны… орденоносец…

– Ладно, – согласилась Оля, – но послушай, это старый человек. Может, кроме сына, у нее еще в войну никого не осталось, и она ждет его до сих пор. Ты не читал о таких случаях?

– Читал. Но зачем же ее обманывать?

– Зачем?.. – и тут спасительная формулировка, о которой Оля даже не думала, пришла сама собой, – пусть знает, что ее Коля жив. Может, он уйдет и не будет работать на этом «катюшестроительном» заводе, но он жив! Для нее это самое главное, понимаешь?

– Не понимаю. Это называется – маразм.

– Да, маразм!.. А что теперь делать?

– Ольга Викторовна, поедемте отсюда, – осторожно предложил Миша.

– …Колька, сукин сын! – вновь донеслось из-за двери, – а, может, никакой ты не герой, раз от матери прячешься?! Может, дезертир ты? Предатель нашей советской Родины? И одежда на тебе ненашенская…

Миша отпрыгнул от двери, словно боясь, как бы «мать», выскочив из комнаты, не набросилась на него. В это время послышались шаги на лестнице; потом показались знакомые головы в платках, поношенные рваные пальто.

– Все-таки приехали, – сказала «землистая», которую, как Оля помнила, звали Полиной Алексеевной, – зачем? Я же говорила, нечего вам тут делать.

Миша, еще не оправившийся от общения с «матерью», не задумываясь полез в пакет и протянул горсть «Сникерсов».

– Возьмите, это вам. Мы ж не хотим ничего плохого.

Старуха скосила глаза на пестрые обертки, потом на Мишу и сгребла их все. Мария, стоявшая рядом, даже не шевельнулась. Ободренный тем, что презент принят, Миша снова полез в пакет.

– И вы возьмите. Это вкусно и питательно.

– Нет-нет! – Мария отшатнулась, – это ей…

– Почему ей? Это всем…

Но Полина тут же по-хозяйски вновь опустошила протянутую ладонь, ссыпав шоколадки в карман. Видимо, таким образом разрешение на посещение дома было получено, потому что старухи, не говоря больше ни слова, пошли дальше по коридору и исчезли в последней, самой дальней комнате. Снова сделалось тихо; даже «мать» перестала звать Колю, видимо, смирившись с мыслью, что он не был героем.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Миша.

– Пока нет, но надеюсь разобраться.

– Да?.. – Миша скептически усмехнулся, – а я думаю, что нам пора уезжать. Условия, в которых они живут, мы видели, чем их кормят, знаем…

– Мы еще не сделали ни одной фотографии, – перебила Оля, – а Александр Борисович просил наснимать побольше.

– Подумаешь!.. Щелкнем здание со всех сторон, и ладно.

– Миш, вообще-то ты у меня в качестве водителя, поэтому будь добр делать то, что я говорю.

– В таком случае, я могу тупо сидеть в машине, – обиделся Миша, – и раздавайте сами шоколадки этим психам, фотографируйтесь с ними, хоть в обнимку. Может, вас тоже кто за дочку признает…

– Вот и посиди в машине, – оборвала его Оля.

– Да нет, это я так, – Миша почесал затылок – неизвестно, что взяло верх, любопытство или нежелание подчиняться женщине, но он вздохнул, – пойдемте дальше.

Сделав несколько шагов, Оля открыла следующую дверь. Мужчина, лежавший на одной из трех стандартных коек, спал. Его подбородок чуть подрагивал, и изо рта вырывалось хриплое дыхание; обвисшие усы прикрывали верхнюю губу; на впалых щеках отросла густая щетина, а нестриженые волосы казались белее давно нестиранной наволочки. Лежал он поверх одеяла, даже не разувшись, и уродливые узловатые пальцы крепко сжимали суковатую палку с грязным концом, на котором болтался клок паутины.

Оля на цыпочках вошла в комнату и остановилась. На стуле, стоящем в изголовье, висел потертый серый пиджак. На одной его стороне тускло поблескивало несколько медалей, а с другой, сиротливый орден Красной Звезды. На столе, до которого можно было дотянуться рукой, лежал карандаш и исписанный листок бумаги. Оля осторожно взяла его, надеясь прочитать жалобу на тяготы местной жизни, но это оказалось письмо, начинавшееся словами «Лизонька, любимая моя…» Далее шло описание какого-то боя и множество вопросов о сыне, о жизни, а в конце – такие слова любви, которых Оля не хотела бы услышать в самом кошмарном сне. Никаких интимных или даже чисто человеческих желаний и воспоминаний, а все о Родине, для которой они оба живут; о смерти, которую он готов принять за эту самую Родину, и совсем коротко о том, что даже если он погибнет, то в последний миг будет помнить о жене и сыне. Правда, письмо не было закончено, потому что внизу не стояло ни даты, ни подписи. Оля положила листок обратно.

– Что там? – прошептал Миша, стоявший в дверях.

Оля не стала отвечать, чтоб не разбудить спящего. Она неслышно расстегнула сумочку и достала фотоаппарат. Ракурс показался ей удачным – изможденный старик, а рядом пиджак с боевыми наградами…

При первой вспышке спящий пошевелился; веки его дрогнули. Оля еще раз взвела затвор, снова нажала кнопку, и в этот момент старик вскочил с поразительной легкостью, но, похоже, забыл о больных ногах, из-за которых не расставался с палкой даже во сне; снова плюхнулся на койку.

– Фрицы… – начал шарить вокруг, но не найдя искомое, рванул на груди больничную пижаму, – ну, стреляй, сволочь фашистская! Русские не сдаются!..

Ошарашенная Оля метнулась из комнаты, чуть не сбив Мишу. Несколько секунд дверь еще оставалась открытой и было слышно, как старик причитал:

– Надо пробиваться к своим… Пашка!.. Главное, не трусь, прорвемся… Русские не сдаются…

По полу несколько раз стукнула палка, скрипнула кровать. Миша поспешно захлопнул дверь, словно запирая джина в бутылке. На Олином лице отразился испуг и растерянность от такой неожиданной реакции, и Миша решил, что сейчас наилучший момент, чтоб сломить ее глупое упрямство.

– Я же вам говорил, что все они здесь сумасшедшие, – прошептал он, – поедемте отсюда, Ольга Викторовна.

Однако Оля пришла в себя быстрее, чем он ожидал; к тому же звуки за дверью прекратились (видимо, с исчезновением гостей у деда исчезли и галлюцинации).

– И что по-твоему я должна написать? – спросила Оля сухо, – что все они психи и живут еще на той войне? Такого коллективного сумасшествия не бывает. Ты не забывай, что война закончилась не вчера, а семьдесят лет назад. Вдумайся! Это целая жизнь! Родившиеся после войны уже не все живы, а у них что, за столько лет ничего не отложилось в памяти? Они что, уже оттуда все вернулись сумасшедшими? Не верю. Здесь что-то другое, и я должна это понять.

– Зачем, Ольга Викторовна?!..

Миша наконец опасливо отпустил ручку двери и повернулся лицом. Олины глаза прищурились – больше в них не было, ни испуга, ни растерянности.

– Зачем вам это? – повторил Миша, – ради какого-то репортажа? Да мало ли у нас материалов уходит «в корзину»? Думаете, журнал сильно проиграет от этого?..

– Я проиграю.

– В чем? Это не ваше дело – строчить репортажи! Я не раз возил Витьку; я знаю, как он все это делает. Я уверен, он бы и заходить сюда не стал – пощелкал снаружи, а текст придумал дома, за банкой пива. Там, в письме достаточно материала, чтоб вообще никуда не ездить!

– Да?.. – Оля перевела на него взгляд, ясно говоривший, что думает она совсем о другом.

– Да! Ольга Викторовна, послушайте меня! – Миша схватил ее за руку, – поедемте отсюда!

Физическое прикосновение вернуло Олю из мира собственных мыслей.

– Чего ты переполошился? – она презрительно усмехнулась, – боишься?

– Я?.. Ничего я не боюсь. Мне здесь просто не нравится…

– Мало ли, где мне не нравится?

– Нет, – он наконец отпустил руку, но зато склонился почти к самому Олиному лицу, словно боялся, что их могут подслушать, – мне не нравится совсем по-другому… не как обедать в плохом ресторане или стоять в длиннющей очереди… я не могу объяснить… это как бы не на бытовом уровне…

Столь туманный аргумент неожиданно привел Олю к выводу, что даже если Миша и останется (в качестве носильщика «Сникерсов»), то, кроме нытья и пустых разговоров, от него все равно ничего не дождешься; никакой помощи.

– Хорошо, – согласилась она.

– Идемте быстрее, – обрадовался Миша.

– Нет, это ты иди и жди меня в машине. Я спущусь через час, – она взглянула на часы.

– Ну, зачем?.. – Миша покачал головой, но, тем не менее, повернулся и медленно побрел к выходу.

Когда его шаги стихли на лестнице, Оля присела на подоконник и задумалась. В принципе, программу минимум она себе наметила. Неизвестно, каково умственное состояние остальных обитателей дома, но два однозначно здравомыслящих человека здесь есть. Пусть они неприветливы, но в этом и заключается задача, чтоб вытянуть из них информацию; по крупинкам, по фрагментикам – а уж связать все воедино у нее самой ума хватит. Однако мысли никак не хотели обретать форму конкретных каверзных вопросов, свойственных следователям и настоящим интервьюерам; они кружились, как мотыльки вокруг лампы, упорно бились в стекло, но ни одна не могла коснуться пламени, чтоб вспыхнув, обнажить свою сущность.

Прошло минут десять, а просидеть так можно было, и час, и два – если не представляешь сути проблемы, то ее невозможно решить путем рассуждений. И хотя Оле всегда претило эдакое «бросание в омут», ничего другого не оставалось.

Она подхватила оставленный Мишей пакет и стараясь не стучать каблуками, направилась к двери, за которой исчезли две самые первые встретившиеся им обитательницы приюта. Чтоб не вызвать эффекта, возникшего в предыдущей комнате, сначала она тихонько постучала, но никто не ответил; тогда осторожно толкнула дверь и заглянула внутрь.

Обе старухи находились в комнате. Мария лежала на кровати; ее руки вытянулись вдоль тела, большие пальцы тонких ног с вздувшимися венами соприкасались, образуя подобие домика. Лица видно не было, только неприбранные волосы, и если она не спала или, не дай бог, не умерла, то, скорее всего, смотрела в окно. Полина сидела у стола, терпеливо ожидая, кто же явится вслед за неожиданным стуком. Перед ней лежало несколько смятых оберток от «Сникерсов», а челюсти двигались монотонно, как у коровы, перетирающей свою «жвачку». Зато одежда ее сильно изменилась – вместо лохмотьев, добротное платье с пестрыми цветами, никак не вязавшееся с окружающей обстановкой, да и вся она оказалась какой-то чистой и даже ухоженной, не похожей на остальных. Но больше всего Олю поразили круглоносые лакированные туфли на толстом каблуке. Конечно, это не писк моды, но туфли(!) среди общего голода, запустения и разрухи. «Мотыльки» разлетелись окончательно, и она только растерянно хлопала глазами, не решаясь, ни войти, ни снова закрыть дверь.

– Вижу, ты настырная… – Полина выдержала паузу, – чего ты хочешь? Я же сказала – писать о нас не надо.

Оля робко переступила порог.