История болезни (сборник)

– По-моему, тут и доказывать нечего, – Оля пожала плечами, не разделяя восторгов новизной и актуальностью темы, – тот же бордель, только с уборкой, мытьем посуды и готовкой. И что она хочет найти интересного? То, что ее будут, извините, трахать у плиты, а не на красивой постели?

Смутившись, Александр Борисович опустил глаза, но отступать ему не полагалось по субординации.

– Это смотря как подать тему, – сказал он задумчиво.

– А как ее не подавай – сама тема обязывает.

– Ты не журналистка, понимаешь? – заключил редактор, – тебе этого не дано, а Олеся сумеет раскрыть тему изнутри…

– Но тема-то для бульварной газеты, – перебила Оля, скептически усмехнувшись, – а не для «пуританского» журнала. И потом, кто вам сказал, что я не умею писать?

Последнюю фразу она произнесла совершенно не задумываясь; просто по ее личному убеждению, не существовало вида деятельности, с которым бы она не справилась. Вопрос в другом – интересно ли ей это и хочет ли она этим заниматься?

– А ты попробуй, сделай сама материал, – азартно предложил Александр Борисович.

– Зачем? У меня есть своя работа, а Олеся пускай… – она не стала завершать фразу, чтоб не обижать девочку, пришедшую лишь два месяца назад, и «за орденами» рвущуюся в самые «горячие точки».

– Хорошо, – редактор придвинул к себе макет, – вернемся к нашим баранам. Объясни мне, бестолковому. «Черная лилия», насколько я знаю, салон женского белья. Где тут белье? Причем здесь голая грудь и половина задницы?

– А текст внизу? «Нашего белья вы просто не замечаете».

– Так другие-то должны замечать, иначе получится, как в сказке – а король-то голый!..

– Александр Борисович, – Оля вздохнула, – вы когда-нибудь читали Фрейда?

– Когда я учился, нам такого не преподавали, – ответил он раздраженно. Он всегда почему-то раздражался, когда беседа касалась глубины его знаний.

– Зря, – Оля снова демонстративно вздохнула, словно подчеркивая, как тяжело общаться с необразованными людьми, – так вот, Фрейд считал (и, между прочим, с ним во многом согласны современные психологи), что все-таки половой инстинкт является основным двигателем наших поступков. Но общественная мораль (в нашем случае, читай: «польза и практичность») настолько угнетает его, что фактически вытеснила в подсознание. Отсюда следует, если мы пишем, что наш товар высокого качества, прочный и дешевый, мы, подчиняясь общепринятым принципам, пытаемся «в лоб» воздействовать на сознание. А оно и так перегружено житейскими проблемами. Оно не станет акцентировать внимание на такой ерунде. То, что предлагаю я, пробуждает в любой женщине ее инстинктивное желание предстать перед всеми обнаженной, демонстрируя свою красоту и привлекательность.

– Вы серьезно так думаете? – явно заинтересовался Александр Борисович.

– Так думает Фрейд и многие другие… ну, и я тоже.

– То есть вы тоже хотите пройтись по редакции нагишом?

– Конечно, – Оля поймала взгляд редактора, прежде чем произнести следующую фразу, – считайте, что уже прошлась.

– То есть?..

– На этом постере я. Только Коля при монтаже приклеил голову одной малоизвестной модели.

– Серьезно?.. – глаза Александра Борисовича округлились. Опустив взгляд, он принялся внимательно изучать картинку, и в этот момент Оля поняла, что, как всегда, победила, и реклама выйдет в ближайшем номере, – да уж… – Александр Борисович поднял глаза, – и почему вы ходите в брюках?..

– Потому и хожу, – Оля рассмеялась.

– Ладно, – Александр Борисович отложил макет, – значит, говорите, что на женщин такие штучки действуют?

– Такова человеческая психика. На мужчин, к примеру, действуют другие «штучки». Знаете, почему вы курите «Marlboro»? – она взяла со стола пачку.

– Не знаю, – растерялся Александр Борисович, – ну, это престижно, что ли…

– А почему престижно? Причем, обратите внимание, престижно исключительно для мужчин.

– Не знаю. Наверное, как-то так сложилось исторически…

– Это в вас говорит сознание, а оно не решает таких проблем. Не «сложилось», а сложили. Есть закон, заимствованный из сказок: «Кто владеет частью, тот владеет целым». А теперь вспомните рекламную «Страну Marlboro». Лихие парни, лошади, кольты, изумительные водопады, бескрайние прерии… Любому нормальному мужчине хочется почувствовать себя эдаким ковбоем, и на подсознательном уровне он выбирает частичку этого чуда . Он уже там, на коне скачет, понимаете? Он не покупает нашу «Золотую Яву», которая со всех банеров информирует, сколько в ней никотина. Это скучно и не по-мужски; это не для героев, а для трусов, трясущихся за свое здоровье. Чувствуете разницу в подходе? И женщины тоже… думаете, они покупают «навороченный» шампунь потому, что там есть совершенно загадочные для них «керамиды-R» или какой-нибудь «витамин Q-10»? Нет, они покупают «здоровые волосы», как у той звезды, которая улыбается им с экрана. Реклама – это великое искусство, если относиться к нему серьезно, а не как к информированию о потребительских свойствах товара.

– Послушайте, – редактор посмотрел на нее, словно увидел впервые, – я даже не предполагал… откуда вы все это знаете, ведь вы филолог?

– Александр Борисович, я не умею что-то делать плохо. Пока работала в своей газетке, я перечитала о технике рекламы все. Жаль, но там мне это просто не пригодилось.

– Ольга Викторовна, вы меня поражаете. Никогда б не подумал… – и вдруг, по непонятной ассоциации, он вернулся к середине разговора, – может, вы, действительно, попробуете написать что-нибудь? Вдруг вы пишите также замечательно, как разбираетесь в рекламе? Давайте сделаем вот что, – он, видимо, принял ее удивленное молчание за согласие, – все ваши постеры я даю в номер, включая «Черную лилию». Таким образом, на ближайшие дни у вас особой запарки нет. А у меня есть, потому что Олеся занимается «домработницами», а наш Витек – бегунок болеет. Есть две командировки. Может, попробуете?

При слове «командировки» у Оли непроизвольно возникла мысль о проекте «Из дальних странствий…». Пока Володя «парится» в своей Москве, она успеет вернуться загорелая, может быть даже отдохнувшая, и наконец-то встретит его массой свежих неожиданных впечатлений. Никто ж не требует от нее романа, а уж чтобы описать увиденное, русским языком и острым глазом она владеет достаточно хорошо. Получится не хуже той серости, которая порой скрывается под их шикарной обложкой. Да что там, «не хуже»?.. Она может сделать лучше! Просто руки как-то не доходили.

– А почему бы и нет? – сказала она беззаботно.

– Отлично, – редактор спрятал Олины макеты в папку и отложил на край стола, закрывая тему, – значит, варианты такие: первый – сельскохозяйственное предприятие «Дружба». Директор ввел там оригинальную методику борьбы за производительность и дисциплину труда. Перед началом страды все работники кодируются от пьянства, причем, добровольно. Некоторые зимой обратно раскодируются, но большинство так и остается на всю оставшуюся жизнь трезвенниками. И главное – все довольны. В особенности, жены, конечно; но и мужики не возмущаются, хотя казалось бы… Можете представить себе такой нонсенс? Это мне один знакомый из департамента сельского хозяйства рассказывал. Очень рекомендовал, так сказать, распространить опыт, а то деревня совсем спивается…

– А в деревне читают наш журнал? – скептически заметила Оля, – среди кого опыт-то распространять?

– Ну, просил человек, понимаете? Одно дело, газетная заметка в рубрике «На полях области», с которой только в сортир сходить, и совсем другое, на мелованной бумаге с цветными фотографиями… Он хочет, в качестве своей идеи, в Москве это предложить. В общем, тут отдельный вопрос. Надо просто взять интервью у директора, поговорить, и с теми, кто бросил пить окончательно, и с теми, кто раскодировался, снимки сделать. Может получиться интересный материал. Заодно и наш журнал узнают в «коридорах власти». Мысль ясна?

Осмысливая информацию, Оля пыталась представить себя в резиновых сапогах, утопающих в жирном черноземе, рядом с «раскодированным» колхозником, воняющим перегаром; бодрого директора, загонявшего всех поголовно в «светлое будущее», и перспектива общения ее не радовала.

– А второй вариант? – спросила она, поняв, что Мальдивские острова ей не светят ни коим образом.

– Второй вариант по письму. Не знаю уж, почему написали нам – в газету, наверное, было б действенней, но неважно. Суть в чем? Есть у нас в одном из районов дом престарелых. Старики там не просто голодают, а мрут с голода, и даже похоронить их не на что. По крайней мере, в письме так написано… Можно, конечно, отдать тему ребятам из «Комсомолки». Они «зубастые», шумиху на всю страну поднимут… – Александр Борисович замолчал, видимо, ожидая совета, и, не дождавшись, продолжал, – но представляете, Ольга Викторовна, сколько материала можно накопать? На целую книгу. Наверняка же там содержатся ветераны обеих войн, а, может, даже революции! Одни рассказы их послушать!.. Может, никто больше их и не услышит. Об этом просто нельзя не написать. Это тоже своего рода пласт нашей истории, понимаете? Акцент, разумеется, сделать на земляков…

– Понимаю.

Стариков Оля любила не больше, чем детей. Глядя на них, она никак не могла понять, зачем доживать до унизительного возраста, когда не можешь даже обслужить самого себя? Умирать надо лет в шестьдесят, не позже… но и желательно не раньше. Исходя из этого убеждения, она не очень представляла, насколько адекватно сумеет оценить положение и вызвать, если не всеобщую жалость, то хотя бы тоненький ручеек спонсорских пожертвований. Она ж прекрасно понимала, для чего пишутся подобные статьи. Однако, в любом случае, общение с ветеранами и медперсоналом предпочтительней колхозного поля и алкоголиков, находящихся на различной степени деградации. Ими пусть занимается Витек, когда поправится – ему эта тема гораздо ближе.

– Нет, вы, конечно, можете отказаться… – Александр Борисович видел, что Оля задумчиво смотрит поверх его головы, не проявляя никакого энтузиазма, и решил, что перегнул палку – эта, как выяснилось, неглупая, но рафинированная дамочка вряд ли справится с подобным заданием; здесь нужна хватка, нужно особое журналистское видение. Он пошел на попятный, – это ведь не редакционное задание, а, скажем так, личная просьба. Я не стану относиться хуже к вам, как к начальнику отдела рекламы. Я от безысходности…

– Ну, почему же? Я поеду, – Оля переместила взгляд с абстрактно пестрого календаря на виноватое лицо главного редактора. Ей хотелось рассмеяться (…Неужели он думает, что я не справлюсь с такой ерундой?!.. ), но она только улыбнулась, – пожалуй, я выберу дом престарелых. У алкаша, если он закодировался, здоровье лошадиное, а эти могут и не дожить.

– Отлично, – радостно потер руки Александр Борисович – наверное, чего-то он все-таки не понимал в жизни, – добраться туда можно только на машине. Это не сам райцентр, а какой-то маленький поселок. В письме есть точный адрес. Позовите ко мне Мишу, если он еще здесь.

– Что, ехать прямо сейчас?

– Не обязательно, но боюсь, завтра Миша будет занят на своей работе, потому что уже два дня болтается тут. В принципе, что такого страшного? Туда часа три ходу. К обеду будете; посмотрите в натуре, чем их кормят; поговорите с народом и вечером вернетесь. На работу завтра можно не приходить – творите, чтоб послезавтра посмотреть, что получилось. Главное, Ольга Викторовна, извините, конечно, что советую вам, но все-все записывайте. Мы, в случае чего, здесь вместе сочиним историю. И побольше фотографий, чтоб было из чего выбрать. Знаете, умеют люди так колоритно снимать стариков, что аж плакать хочется…

Покровительственный тон Оле совсем не нравился . …Зачем из меня идиотку делать? Пусть Олеську учит, как писать. Та все будет впитывать, лишь бы угодить начальству, а я как-нибудь сама разберусь…

– Мишу я сейчас приглашу, – Оля встала, никак не отреагировав на «полезные советы».

Уже выходя из кабинета, прикинула, что ее строгий костюм вполне подходит для посещения подобного учреждения. Только в полуботинках на высоком каблуке будет не совсем удобно, если там нет асфальта. …Хотя другой обуви у меня все равно нет. Не покупать же ради этого какое-нибудь «убожество»?..

– Ольга Викторовна, ни пуха, ни пера! – крикнул редактор в закрывающуюся дверь.

* * *

За фотоаппаратом пришлось заехать домой. Конечно, ее «мыльницу» не сравнить с профессиональным цифровиком Виктора, но Коля сказал, что ради нее вытянет любое качество. Оля не стала уточнять – «ради нее», как ради женщины или как ради начальника отдела, восприняв ответ чисто информативно.

Пока они ехали по городу на старенькой, но шустрой Мишиной «копейке», Оля жадно оглядывала дома, словно прощаясь с ними. Она понимала, что все это ерунда – никакая это не командировка, а так, загородная прогулка, но ведь она никогда никуда не ездила – даже в детстве, а университетская турбаза – тот же город; кстати, его оттуда даже видно в хорошую погоду.

Оля перевела взгляд на стриженый Мишин затылок. В первое время этот человек ей импонировал. У него, в отличие от многих, была цель, к которой он собирался идти своим сложным путем. Чем-то он напоминал ее саму, только она в то время, вообще, не знала, чего хочет, а Миша знал. Он хотел стать писателем, но почему-то те, кто издал хотя бы одно печатное слово, не приняли его. Они сразу так высоко возносились над остальной людской массой, стараясь не допустить никого в свой узкий богемный кружок, что невольно закрадывалась мысль о боязни конкуренции – наверное, не так хорошо они писали. Оля читала несколько современных книг и поняла, что может писать лучше. Если, конечно, поставит такую цель.

А Миша?.. Через месяц она разочаровалась в нем. Оказывается, между ними существовало огромное различие – он всегда только собирался; он мечтал, что напишет роман, который получит какую-нибудь премию, потом по нему снимут фильм и останется только почивать на лаврах. Мысль неплохая, но писать свое «бессмертное» произведение он так и не начал. Отверженный писательской организацией, он «прибился» к их журналу, почему-то посчитав его наиболее близким к «большой литературе» (наверное, подвела все та же глянцевая обложка). Работая охранником сутки через трое и не имея, ни жены, ни детей, он все свободное время отирался в редакции, выполняя роль безотказного добровольного помощника.

Иногда Миша приходил после дежурства в особенно приподнятом настроении. Это случалось, когда за ночь на его стоянке происходило что-нибудь мало-мальски интересное. Например, пьяный водитель, сумев все-таки поставить машину, буквально выпадал из нее и засыпал прямо на земле; или кто-то приезжал с девушкой и просил за отдельную плату на часок освободить сторожку. Миша тут же начинал протягивать от свершившегося факта причинно-следственные связи, компоновать их в незамысловатый сюжет и, в конце концов, объявлял, что это и будет его долгожданный роман.

Все бы ничего – процесс творчества у каждого протекает по-своему, но беда заключалась еще и в том, что он стремился побыстрее поделиться своими задумками, мешая всем работать. Конечно, можно было прогнать его раз и навсегда, но собственного автомобиля у редакции не было, а на «BMW» Александра Борисовича особо рассчитывать не приходилось. Миша, скорее всего, понимал свою незаменимость и пользовался ею с совершенно детской непосредственностью.

– Ольга Викторовна, вы тоже решили попробовать написать что-нибудь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да нет, мне это неинтересно, но Виктор болеет, Олеся занята. Надо же номер делать…

– Олеська – классная девка, да? Как вы думаете, Ольга Викторовна? Я б никогда не пошел трахаться неизвестно с кем, ради какого-то репортажа.

…Он и об этом знает,  – подумала Оля рассеянно, – одна я почему-то все узнаю последней. Наверное, потому что мне это меньше всего надо…

– Классная, – согласилась она. Зачем спорить по вопросам не имеющим, ни практического, ни принципиального значения? И добавила, – смазливая, опять же.

– Не думал, что женщины могут оценить женскую красоту.

Оля не стала объяснять, что понятия «красивый» и «смазливый» имеют разные значения и снова уставилась в окно.

Город кончился, но вместе с этим не произошло ничего, ни радостного, ни трагического; не оборвалась никакая нить, а просто вместо нагромождения многоэтажных домов возникла жидкая изгородь лесополосы, да уносящиеся назад неказистые магазинчики и кафе. Иногда они напоминали целый игрушечный городок, а иногда стояли одиноко, оставаясь единственным ярким пятном на многие километры… совершенно непонятно, для кого их построили – наверное, уронили, когда везли…

Не прибавляла настроения и погода. Серое небо смыкалось с черными, давно убранными и вспаханными полями. Казалось, жизнь замерла… кстати, может, пестрые кубики кафе для того и разбросали с определенной периодичностью, чтоб у едущих не складывалось впечатление, будто вся их жизнь осталась позади? Удручающее зрелище, эта дорога…

– Мы какой-нибудь город проезжать будем? – спросила Оля.

– Город? – Миша весело рассмеялся, – какой тут город? Поселок будет, городского типа. Тысяч десять жителей если там есть, то хорошо. Зато церковь у них красивая…

…Тогда совсем неинтересно,  – Оля вздохнула.

Смотреть в окно расхотелось вовсе, и она достала письмо. До этого она лишь зачитала Мише подчеркнутый жирной чертой адрес, располагавшийся в самом конце, а теперь пришло время познакомиться с остальным содержанием. Аккуратно расправила лист, густо исписанный явно не дрожащей стариковской рукой. Правда, коробило слово «капуста», в одном месте написанное через «о», но все встало на свои места, когда выяснилось, что писал местный фермер.

Памятуя прописную истину, что государство всегда более надежный партнер, нежели какой-нибудь рыночный барыга, он решил предложить свою продукцию – « копусту» в этот самый дом престарелых. Но приехав туда, выяснил, что финансирование прекращено больше года назад; кладовые пусты; угля, чтоб топиться зимой, нет; воды нет; мыла нет; в палатах умирают изможденные люди, и так далее, и так далее, аж на двух страницах. Фамилии своей фермер почему-то просил не упоминать, однако при этом с гордостью сообщал, что овощей на целый месяц оставил там совершенно бесплатно. Тоже не совсем понятно – обычно меценаты, либо скрывают свои добрые дела, либо, наоборот, используют их в качестве рекламы. Какое-то половинчатое решение…

Ладно, бог с ним, с фермером. Интересно было другое, почему о творящихся безобразиях написал он, а не администрация, которая отвечает за состояние учреждения, и даже не сами старики?..

Оля убрала письмо и прикрыла глаза, мысленно составляя отдельные планы вопросов для персонала и для обитателей дома. Конечно, не мешало б записать их – это всегда помогает сосредоточиться и выстроить любое дело в правильном порядке, но машину трясло, и ручка прыгала, яростно клюя бумагу.

Миша, видимо, не привык рулить молча. Работал он не за зарплату, а исключительно для души; значит, душа и должна была получать компенсацию. Но поскольку Ольгу Викторовну возить приходилось не часто, он просто не знал, о чем с ней разговаривать. Вообще, она жила какой-то своей жизнью, отгородившись от остального коллектива, посредствам двух шкафов и полностью «приватизировав» одно окно. Миша вынужденно вернулся к прежней, возникшей спонтанно теме.

– Это мы привыкли, что десять тысяч жителей, не город, – сказал он, – а есть места, где он считался бы городом, да еще каким!.. Вот, был я в Как е …

– Где? – Оля открыла глаза.

– В Как е .

– И как называется твоя к а ка? – Оля улыбнулась его почти детскому юмору.

– Так и называется – Как а . Это Туркменистан. Сто тридцать километров от Ашхабада. Но то, что вы подумали, очень соответствует действительности.

«Туркменистан» являлся таким далеким и расплывчатым понятием, что Оля даже толком не знала, где он находится. В сознании всплывали только тюбетейки, верблюды, заунывная восточная музыка и люди, сидящие скрестив ноги и пьющие чай. Однако несмотря на эту убогую информацию, она не жалела, что никогда не бывала в Каке – она хотела посетить Нью-Йорк, Париж, на худой конец, Петербург, но никак не Каку.

– И что ты там делал? – спросила Оля.

– Меня Борисыч послал…

– В Туркменистан?!.. – Олино лицо удивленно вытянулось, – зачем? К тому же откуда у нашего журнала такие деньги?!..

– Все просто, – Миша довольно засмеялся, видя, что наконец-то заинтересовал собеседницу, – там живет наш земляк; бывший офицер. Кака – город пограничный. Раньше там много наших войск стояло. Но тогда там другая жизнь была, вот, он и остался, а теперь выехать не может. Прислал письмо сестре, а она его Борисычу передала – какие-то у них там есть общие знакомые. Вот, однажды Борисыч и говорит, хорошо бы, мол, съездить, проведать земляка. Заодно, говорит, можно новый проект начать, типа «Как нашим там живется?..», да денег нет на разъезды. А я и говорю, деньги-то у меня есть…

– Ты так много зарабатываешь на своей стоянке?

– А, думаете, мало? – в Мишином голосе прозвучал вызов, – это зарплата у меня две тысячи, а за ночь, знаете, сколько транзитников заезжает? Думаете, я им квитанции выписываю? Как же, а то у хозяина рожа треснет от радости!.. Плюс к этому руками кое-что могу делать – ну, типа, тормоза прокачать, карбюратор отрегулировать, колесо сменить, если кто пачкаться не хочет… женщины особенно брезгают. Вот, в месяц тысяч пятнадцать – двадцать и набегает. А куда мне их девать? Пить, я особо не пью, жены нет, питаюсь обычно… всякие сотовые телефоны мне не нужны. Кто мне звонить будет? А я и из своей сторожки позвоню, если надо. Так что, имеются сбережения… Короче, Борисыч обрадовался. Говорит, вот, ты и будешь вести этот новый проект. Даже в штат обещал зачислить. А я говорю, мне в штат не надо, «за штатом» я больше имею. Вы мне, говорю, документы сделайте, чтоб меня принимали, как журналиста, а остальное, мое дело. Он и сделал, даже загранпаспорт оформил по своим связям за три дня.

– И репортаж напечатали? – перебила Оля, напрягая память.

– А как же! Только это уж больше года прошло, и с тех пор никто к нам из-за границы не обращался, поэтому проект затух сам собой.

Оля подумала, что если б взялась за это дело, то разыскала все местные общины, вплоть до Австралии. Хотя, с другой стороны… если все за свои деньги, то это быстро надоест. Двадцать тысяч в месяц не густо, чтоб путешествовать по миру.

– Так вот, про Каку… – Миша почувствовал, что повисла пауза, грозящая прервать нить разговора. – Ольга Викторовна, вы границу представляете?

– Никогда даже не видела.

– Ну, хотя бы в кино. Типа, блокпост; шлагбаум; суровые пограничники; прожектора; здание таможни. Короче, все солидно и мощно – лицо страны все-таки. А там… шлагбаум, правда был, но весь покореженный. Видимо, кто-то таранил его, и с тех пор он так и стоит, ничего не перегораживая. Вместо зданий, ржавая железнодорожная цистерна и лаз автогеном прорезан. Там же, и живут, и документы проверяют. Груз, по-моему, вообще никто не досматривает. Даже электричества нет! Я вечером подъехал, так они паспорт при керосиновой лампе изучали. Сами солдатики худые, маленькие, глаза горят голодным блеском…

…Кстати, – отметила про себя Оля, – хорошая мысль. Надо остановиться в этом поселке с красивой церковью и купить чего-нибудь, если старики голодают – разговорчивее будут…

– …понимаете, вот, кому ни рассказываю, никто не верит, что сейчас еще так живут. В кишлак один заезжаем. Автомобилей нет вообще. На площади семеро мужиков пытаются завести какой-то «кусок железа» – по-другому я назвать его не могу. Там и марку-то определить невозможно – ржавый, без стекол… Один рулит, а остальные сзади толкают. Были б это пацаны, решил бы, что играют, но тут взрослые мужики, все «в мыле». Около домов обглоданные до бела кости и черепа каких-то животных валяются. Жуть полнейшая. В магазине продают веники, два халата и консервы по двести сорок тысяч манатов за банку.

– Это много?

– Пенсия у них сто семьдесят тысяч, а средняя зарплата – четыреста. Если работу найдешь, конечно.

– Значит, много, – заключила Оля равнодушно. Проблемы выживания туркмен ее не особо интересовали, поэтому чтоб дальше не выслушивать «путевые заметки», она спросила, – а почему ты об этом не напишешь свой роман? Такие впечатления есть далеко не у всех.

Миша удивленно обернулся, на несколько секунд оставив без внимания дорогу.

– О чем?!.. Об этом? А кому это интересно? Это так, языком потрепать в дороге, а роман… Там фабула должна быть, сюжет… (Оля хотела спросить, чем фабула отличается от сюжета, но не стала ставить его в неловкое положение) …Роман, – продолжал Миша, – это любовь, секс, преступления… короче, все закручено так, что читатель не может ничего понять, но интересно, и только в самом конце все проясняется…