Помоги проекту - поделись книгой:
– Поехала! Молодец! Ну что я говорил! Ведь сама поехала!
Он сразу же положил свою руку на руль и немного поправлял его, для того чтобы машина описывала по двору как можно большую окружность.
– Теперь давай двигай рычаг на вторую передачу!
– А как? – изумленно спросила Нина, потому что все ее силы были положены на то, чтобы только стронуться с места, и никто не объяснил ей, что делать дальше, когда машина уже поедет.
– Снова выжимай сцепление! Надо делать вот так! – Он положил свою крепкую ладонь на кулачок Нины, вцепившийся в головку рычага, и плавно и сильно передвинул ее рукой рычаг в нужном направлении. Двигатель изменил тембр звука, автомобиль слегка дрогнул. – Прибавь газку!
– Мы и так быстро едем! – В возгласе Нины слышались и испуг, и восторг.
– Десять километров в час! Как на велосипеде!
– Неужели? – Она с трудом смогла перевести взгляд с асфальта на спидометр. Роберт не обманывал ее. Стрелка колебалась именно в пределах 10 км в час.
Теперь она сама чуть повернула руль, чтобы объехать стойку из старых шин, и с помощью Роберта выписала восьмерку. И ей вдруг настолько понравилось ощущение движения, всю грудь заполнило такое огромное чувство счастья, что она сказала в порыве любви и благодарности и к машине, и к человеку, сидевшему рядом с ней:
– Я готова ездить так всю оставшуюся жизнь.
Роберт не первый раз сталкивался с экзальтированными дамочками.
– Сделаем перерыв на два дня. Занятие наше подошло к концу, мне пора на обед. Давай останавливайся. – Он не сомневался, что она спросит: «А как?»
Она и спросила.
– Нажимай на тормоз, да потихонечку. – Он прекрасно помнил, как давила по тормозам Лиза, да и почти все другие ученики – только визг стоял в ушах.
Нина остановилась так, что он почти не почувствовал.
– Класс!
Дальше она аккуратно сделала то, о чем он тысячу раз говорил на теоретических занятиях: передачу перевела в нейтральное положение, ручной тормоз потянула вверх. Потом она отстегнула свой ремень безопасности и искоса на него посмотрела.
«А она не безнадежна», – подумал он и достал свой растрепанный журнал.
– Ну вот, первое занятие провели. Молодец. – Не поднимая головы, он поставил в конце строки свою закорючку. – На, тоже распишись! Следующее занятие послезавтра.
Она все смотрела на него, затаив дыхание, и потом вдруг с шумом выдохнула. И тут он понял, насколько важно было для нее то, что она все-таки поехала.
– Ты что, не дышала, что ли, все это время? – спросил он.
– Не помню. Наверное, все-таки дышала, иначе как же? Задохнулась бы уже. – Она все сидела в машине, бледная, взволнованная, но до странности с одухотворенным лицом. И Роберту, как ни раздражала его раньше Воронина, тоже стало приятно, что вот она взяла и поехала.
– Ну ладно, иди домой!
Он опять вспомнил Лизу. У той выражение лица было победное, а у этой, Ворониной, будто удивленное. Словно за те полчаса, что она ездила здесь по кругу, мир для нее изменился.
– Эй! – Он даже помахал перед ее носом пальцем, чтобы привлечь ее внимание. – Мне пора!
– Да-да. – Она опомнилась и вылезла из машины, хотя ей ужасно не хотелось выходить, а хотелось ездить по этому двору бесконечно.
– Ну, счастливо. – Преподаватель кивнул и, закрыв на ключ дверцу машины, двинулся от нее довольно легкой походкой. А она смотрела ему вслед и все еще ощущала на своей руке его сильное прикосновение, даже толчок, с которым он помог ей переключить передачу. Когда он уже скрылся за дверью черного хода, она вдруг спохватилась, опустила правую руку в карман, будто не хотела потерять на воздухе ощущение этого прикосновения, и с любовью оглядела желтую машину, даже заглянула внутрь, чтобы еще раз окинуть взглядом свое водительское место. Наконец, просто захлебываясь от счастья, она перекинула через плечо сумку и быстрым шагом пошла со двора прочь. Ей захотелось как можно быстрее попасть домой, юркнуть в постель под одеяло, чтобы еще раз в тишине пережить все, что она испытала. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось садиться в автобус или в какую-нибудь чужую машину постороннего частника, ибо своей машиной она уже стала считать этот желтый учебный автомобиль. Она пошла со двора, думая, что ее никто не видит. Но на самом деле за ней наблюдали четыре глаза, очень разные и вместе с тем очень внимательные.
Одна пара глаз принадлежала тому самому рыжеватому псу, постоянно проживавшему в этом дворе и оценивающему всех учащихся – могут ли они принести что-нибудь вкусное специально для животного или не могут. С его точки зрения, эта женщина была для него не безнадежна, чего пес не мог сказать о другой, той, которая приходила заниматься первой. От нее исходил неприятный для пса парфюмерный запах. Он устроился в отдалении от машины и ждал. Но вот он увидел, что женщина удаляется в сторону ворот, так что он рисковал пропустить остатки обеда Михалыча и его товарищей. Пес хорошо знал Роберта и еще одного, приходящего, со смешной прической. Он полагал, что хвост на таком не приспособленном для этого месте, как голова, был совершенно не функционален, но был готов простить этому человеку его маленькую слабость, потому что именно он отдавал собаке очень привлекательные лакомства – свиные косточки от грудинки, колбасные шкурки, а иногда и вяленые рыбные головы или что-нибудь еще в таком же духе. Поэтому пес вздохнул, подобрал живот и направился выжидать подходящий момент к черному ходу.
А из окон мастерской вслед Нине добродушно усмехалась еще одна пара глаз в сеточке мелких морщин. Это были глаза Михалыча. Но Нина ничего этого не заметила. Она направилась домой пешком, по бульвару, через парк.
Человек с хвостом в это время удобно устроился на верстаке и развертывал промасленную бумагу с обворожительно пахнущей ветчиной. Михалыч нарезал огромными ломтями свежий хлеб, Роберт мыл руки. Когда он пришел, из знакомой всем сумки были извлечены две бутылки красного вина, три чистых пластмассовых стакана, кусок адыгейского сыра и небольшая желтая дынька. Возвращаясь в мастерскую, Роберт на всякий случай снова выглянул во двор, посмотреть, все ли в порядке с машиной. Воспользовавшись этим выгодным для него обстоятельством, рыжий пес тут же проскочил внутрь и юркнул до поры до времени под верстак. Выскочить на свет и закрутиться под ногами, напоминая о себе, он должен был только к окончанию трапезы, когда наевшиеся уже люди собирали остатки еды. А пока он свернулся в клубочек, предвкушая вкусный обед и не боясь нацеплять на бока пыль и стружку. Даже то обстоятельство, что прелестный запах копченой свиной шкурки перебивался отвратительным запахом дыни, который часто вызывал у него приступ чихания, не смутило пса. До поры до времени он устроился, зажмурив глаза, и держался вовсе не вызывающе, а весьма скромно, готовый, однако, тут же напомнить о себе в первый же подходящий момент. Но вопреки всем его ожиданиям такой момент подвернулся не скоро. Едва были опустошены первые стаканы и съедены первые бутерброды, дверь в мастерскую открылась, и на пороге показались представители молодого поколения. Их было двое. Один из них был собственной персоной заводила вражеской группировки, второй – его ближайший помощник.
– Завтракаете? Ну-ну! – Заводила обвел светлым нахальным взглядом помещение: стол, в который был превращен старый верстак, снедь на столе, бутылки с вином и трех товарищей со стаканами в руках.
– Алкоголь в рабочее время не полагается! – Его помощник смешно надул губы. – Но мы никому не скажем об этом, если нам тоже кое-что перепадет с вашего стола. – Он протянул вперед руку, взял с верстака одну из бутылок, еще не начатую, и с деловым видом стал прятать ее во внутренний карман пиджака.
– Алкоголь вредит молодому организму. Поставь назад! – с совершенно спокойным видом произнес Михалыч, но пес, приоткрывший один глаз, увидел, как напряженно подрагивает его нога. Почувствовав скрытую угрозу, пес приподнялся на лапах и легонько тявкнул.
– Поставь назад, мы такую бурду не пьем, нам бы водочки к обеду. – Предводитель развалился на старом стуле прямо напротив верстака. – В мастерской, я вижу, посторонние. – Он, прищурившись, уставился на Ленца. – Что же удивляться потом, что у вас, как я слышал, случаются неприятности с машинами…
– Может, с ремонтом помочь? – Его приятель делано участливо раскрыл глаза.
Роберт и Михалыч выпрямились, поставили стаканы, посмотрели на молодых. Вид вражеских фигур выражал кротость, смирение и неистребимое желание принести пользу, но в глазах у обоих мелькала торжествующая издевательская усмешка.
Ленц помолчал секунду, потом миролюбиво сказал, будто не замечая издевки:
– Слушайте, ребята! Свозите-ка нас с Робертом в магазин запчастей! Тут недалеко, мимо бульвара, через проспект, не доезжая до церкви! Наша машина не на ходу, – пояснил он. У Роберта был тоже вполне невинный вид.
«Неужели хотят увести подальше от мастерской, от меня, от глаз начальства?» – подумал Михалыч, но Ленц подал ему успокаивающий знак.
– Поехали! – небрежно пожал плечами молодой. Ему море было по колено, но предводитель заколебался.
– Только до «Запчастей» и обратно. Мы скоро! – кивнул Михалычу Роберт и быстро вышел из мастерской. Двое противников не понимали, в чем же все-таки дело, но Роберт и Ленц уже с безмятежными улыбками сидели в новенькой «девяточке» предводителя, поэтому двум молодым ничего не оставалось делать, как присоединиться к ним. Оказалось, что у ворот школы остались стоять еще двое прихлебателей. Очевидно, совместная поездка явилась неожиданностью и для них.
– Поехали? – с самым простецким видом предложил Ленц, и автомобиль тронулся. Прихлебатели с растерянным видом открыли ворота, очевидно, они ожидали чего-то другого, а поведение Ленца смешало их планы. «Девятка» выехала со двора.
«В одиночку те двое на Михалыча не нападут», – обдумывал ситуацию Роберт, пока Ленц, сидящий впереди, всю дорогу сыпал анекдотами. Неизвестно, о чем думали остальные, только за всю дорогу до магазина они не проронили ни слова.
– Развернись вот тут, на пригорке у церкви, чтобы быстрее было потом выезжать! – посоветовал молодому водителю Роберт.
Тот, несколько усыпленный благодушным поведением Ленца, не споря последовал его совету. С пригорка у церкви действительно было бы легче потом выезжать, тем более что в эту минуту дорога была практически пуста. Правда, в начале улицы виднелась целая кавалькада дорогих сияющих иномарок, но «девятке» она помешать не могла. Ленц на минутку задержался в машине, поправляя развязавшийся шнурок ботинка, и когда наконец он вышел, кавалькада уже размещалась на парковку около них, занимая все свободное пространство вокруг. Из передней машины вышла сияющая супружеская пара с младенцем в белоснежных дорогих кружевах. Несмотря на заигрывание папаши, на ласковые уговоры молодой матери, из одеяла-конверта доносился недовольный, беспокойный плач, и этот плач существенно портил благодушность окружающего пейзажа. Нарядная церковь на возвышении, сияющие машины с разряженными гостями, веселая музыка луна-парка с «русскими горками» и автодромом, яркое голубое небо после дождя, желтые листья на ветках и на асфальте – все это меркло и терялось в беспокойном крике младенца, перекрывающем все благолепие мира.
Молодые парни, спутники Роберта и Ленца, сначала решившие было не вылезать из своего автомобиля, нехотя вышли наружу. Минуту назад еще пустая дорога теперь была запружена людьми и машинами. Блестящей очередью автомобили разместились по обе стороны на обочинах. Нарядная процессия остановилась у входа в церковь. Может, не подошло еще им назначенное время, а может, ждали еще кого-нибудь из гостей. Плач младенца просто надрывал уши.
– Ну, мы в магазин, а вы тут пока развлекитесь! – подмигнул молодым Роберт и кивком показал в сторону парка.
– Что ж, можем и развлечься! – Предводитель выплюнул на дорогу кусок жвачки и решительно зашагал в сторону «русских горок». Ленц, усмехнувшись, заметил, как рукой он поддерживал что-то тяжелое, лежащее в кармане брюк.
– Мы быстро, ребята!
Предводитель прищурился, и Роберт заметил, как недобро сверкнули его глаза.
– Они будут нас ждать на поляне за аттракционом, но мы поступим другим образом, – шепнул ему Ленц, и товарищи для отвода глаз вошли в автомагазин.
Через пару минут, купив там на всякий случай совершенно ненужную им для работы, но увесистую деталь, друзья вышли из магазина и, оглядевшись по сторонам, быстро подошли к «девятке» предводителя. Никто не смотрел в их сторону, никого они не интересовали. Молодые хищники приготовились к драке в кустах. Они ждали там Роберта и Ленца.
Процессия с новорожденным младенцем всем своим шлейфом уже втянулась в ворота церкви, и залитый особенно ярким после дождя солнцем пригорок был практически свободен от людей. Только блестящие машины отражали вымытыми боками дорогу и купола, и желтые листья, и всю окружающую их красоту.
– Даже жаль портить такую идиллию, но придется! – сказал своим обычным насмешливым голосом Ленц.
Роберт понял, что он собирается сделать. Быстро оценив взглядом расстояние от новенькой «девятки» молодых нахалов до последней, стоящей в самом низу пригорка машины, Роберт потянул ручку дверцы на себя.
– Так и есть, самоуверенный балбес не закрыл автомобиль! Понадеялся на сигнализацию от руля! – с удовлетворением сказал он. Быстро опустив ручной тормоз, упираясь ногами, он покатил машину вперед, придавая ей нужное направление. Ленц помогал ему, подталкивая сзади. Машина легко поддалась, потому что для движения ей достаточно было только чуть-чуть скользнуть колесами вниз с пригорка. Свой план друзья выполнили блестяще. Придав машине разбег и ускорение, добившись, чтобы она катилась не прямо, а наискосок, Роберт и Ленц легко отскочили в разные стороны и быстро удалились прочь. Никто на улице не заметил ни их манипуляций, ни свободно катящегося автомобиля. Из раскрытых дверей церкви доносилось хоровое пение, со стороны автодрома слышался рев детских машин, все было как всегда, но через несколько секунд друзья с удовлетворением услышали звон разбившегося стекла, характерный скрежет металла и звук сирены охранной сигнализации.
– Ремонт такой иномарки потянет значительно дороже, чем ремонт нашей учебной машины! – заметил как бы между прочим Ленц и еле заметно подмигнул.
– Интересно, «девятка» попала в «Тойоту» или в «Мерседес»? – как бы из праздного интереса поинтересовался Роберт и тут же добавил: – Я думаю, в «Тойоту». «Тойота Ленц Крузер» все-таки крупнее «Мерседеса», обидно было бы промахнуться.
– Ее хозяин сейчас, наверное, уже выскочил из церкви и очень хочет посмотреть на владельца этой «девятки», из-за которой все и случилось… Ай-ай-ай, какая неприятность! – Ленц огорченно пощелкал языком.
– Надо посмотреть, с каким накалом страстей произойдет их встреча! – добавил Роберт. – Может быть, мы сможем чем-то помочь нашим юным друзьям?
– Эй-эй-эй! Вы где-е-е? – закричали вместе Роберт и Ленц в глубину парка. – Хватит гулять, пора ехать! – Со стороны все выглядело так, будто взрослые дяденьки хотят отвести по домам своих не в меру разгулявшихся детишек. Первым на этот зов отозвался предводитель, заподозрив в слишком ласковом тоне какой-то подвох. Поскольку ни Роберт, ни Ленц не сделали и шага дальше площадки аттракциона, двое молодых были вынуждены выйти им навстречу. Движение вагончиков по рельсам «горок» в этот момент прекратилось – одна немногочисленная партия страждущих усаживалась поудобнее, заменяя собой другую, и в относительной тишине отчетливо стали слышны вой сирены и страшная ругань. Предводитель вопросительно посмотрел на дорогу. С той точки, где он стоял, его разбитая машина была не видна, но зато уже хорошо просматривалось пустое место на пригорке, где он ее оставил.
– А где моя машина? – со смутным подозрением посмотрел он на дорогу и в два прыжка оказался в пределах видимости. Его товарищ понял все произошедшее раньше его и потихоньку очень быстро слинял.
– Как же это могло получиться? – Предводитель нервно облизнул внезапно пересохшие губы.
– Ты, наверное, ручник не поставил и передачу не перевел, – вполне серьезно, с искренним порицанием во взгляде сказал ему Роберт и крепко, как бы пытаясь оказать поддержку, взял молодого под руку. Ленц тут же взял его под руку с другой стороны.
Предводитель, будучи не в состоянии ничего вспомнить, растерянно смотрел то на свою машину, то на Роберта и Ленца.
– Ничего, заплатишь, ты парень крутой! – пожали плечами его старшие коллеги и, как бы ненароком удерживая молодого под локотки, выдвинули его прямо под страшный мат возмущенного владельца «Лендкрузера». Тот уже тянул к молодому руки и, схватив его за грудки, стал трясти со страшной силой. Остальная публика тоже стала подтягиваться из церкви, громко выражая свои намерения.
Молодой предводитель, моментально растеряв свою наглость, трясущимися губами стал объяснять хозяину иномарки, что он ни в чем не виноват, и, недоуменно рассматривая свою поврежденную машину, помятый бампер, крыло и разбитые фары «Тойоты», стал лихорадочно звонить кому-то по мобильному… Роберт хлопнул его по плечу и сказал:
– Ну ладно, мы понимаем, что ты не сможешь отвезти нас сейчас назад, тебе не до того! Но мы не обидимся, сами доберемся как-нибудь! – И они с Ленцем, оставив молодого расхлебывать эту кашу, тихонько выбрались из толпы.
– Что ж, мне понравилось, как он выглядел в последнем эпизоде, – заметил Ленц, а Роберт добавил:
– Мне тоже. Поэтому придется отметить успех. Михалыч, мне кажется, возражать не будет!
– Я думаю, не будет!
Они уже собрались отправиться на поиски ближайшего гастронома, расположение которого, впрочем, было им хорошо известно, как что-то знакомое привлекло внимание Роберта.
– Ну-ка, секунду постой! – обратился он к Ленцу и направился в сторону автодрома.
Четыре разноцветные машинки с водителями младшего школьного возраста чинно раскатывали по кругу в одном направлении. Еще две стояли под разными углами, припаркованные к бордюру. А в седьмой машинке, кстати, ярко-желтого цвета, гордо восседала Нина Илларионовна Воронина. Служитель аттракциона не узнал ее. С ужасно деловым и даже где-то равнодушным видом она нажимала на педали, крутила руль и с видимым удовольствием подавала сигнал тем зазевавшимся салагам, которые в своих машинках оказывались у нее на пути. Пару раз она даже весьма удачно увернулась от одного не в меру развеселившегося пацана в пестрой шапочке и, проезжая мимо него, с самым серьезным видом посигналила ему два раза и еще погрозила в его сторону пальцем.
Но вот служитель остановил аттракцион, и посетители вышли из машинок и направились по металлическому полу к выходу. Последней нехотя покинула свой автомобильчик Воронина. На лице ее ясно читалось разочарование, что такая прекрасная езда быстро закончилась. С горящими глазами она сбежала по ступенькам вниз и снова направилась к кассе аттракциона, чтобы купить еще один билет. Тут-то на дорожке ее и подловили Роберт и Ленц.
– Нина! Что ты тут делаешь?
– Езжу на машинке! – Трудно было представить, что истерзанная, в ступоре пребывающая женщина, стоящая здесь перед Робертом в прошлый раз, и нынешняя Нина – одно лицо.
– Зачем?
– Чтобы потренироваться. Мне очень понравилось ездить.
– Это не тренировка, а баловство, – серьезно и недовольно сказал ей Роберт. – На следующем занятии поедем на улицу. А эти глупости ты оставь, поняла? Я же уже сказал тебе в прошлый раз, чтобы ты больше сюда не ходила.
– На улицу? А я смогу? – Она не верила, что теперь все возможно!– Сможешь!
– Ну, тогда ладно! – Она выдохнула это с какой-то даже обреченностью.
«Она не такая, как все, – подумал Роберт, а вслух сказал: – Мы поедем с тобой на улицу. Обязательно. Ты мне веришь?»
Она ответила буднично и просто, как послушный ребенок, не привыкший, чтобы его обманывали:
– Верю. Вы мой гуру. Во всем, что касается вождения, я теперь доверяю вам безраздельно. До свидания!
Она повернулась и пошла домой. Роберт нахмурился, повернулся к Ленцу:
– Она сказала, что я гуру. На фиг мне это надо?
Ленц пожал плечами, но долго еще не сходил с места, смотря Нине вслед. Когда она исчезла, они пошли в сторону выхода. Невдалеке еще раздавался шум продолжающейся автомобильной разборки. Из церкви опять раздалось хоровое пение, но теперь оно звучало не приподнято-торжественно, как при крещении, а печально, будто там отпевали искореженные машины. Но продолжалось это недолго, и новая процессия, теперь уже венчающихся, подъехала на других машинах, чем, кстати, окончательно запрудила дорогу. А над всем этим шумным и в общем-то бессмысленным скопищем людей и машин ярко светило, отдавая последнее тепло, прохладное московское солнце.
9
С начала первого занятия по вождению прошло десять дней. Шарль Готье пока еще не приехал в Москву, но его по-прежнему ожидали со дня на день, и поэтому в центральном офисе Кирилла все стояли на ушах. Кирилл очень нервничал, беспрерывно пил кофе и орал на всех больше обычного. Нина не любила заходить к нему в офис. Ее пугало обожание, с которым смотрели на Кирилла почти все без исключения женщины, кажущиеся ей самой прекрасными и умными. Его замечания она считала грубыми, манеру разговора – недопустимой. Несмотря на это, в ведении дел он практически всегда оказывался прав, чутье делового человека редко подводило его, но быть окруженным такими красавицами и умницами и вести себя с ними просто по-хамски казалось для Нины нонсенсом.
«Никогда я не смогла бы работать с таким человеком!» – думала она.
Иногда, правда, ей попадались статьи в журналах с воспоминаниями неких знаменитостей, из которых следовало, что режиссеры или кутюрье обращаются с женщинами, как обращался Карабас Барабас с куклами; что они бывают с ними злы, несправедливы, грубо кричат на них и доводят до слез. А женщины, несмотря на все это, остаются им благодарны, любят их, выходят за них замуж… в крайнем случае пишут о них благодарственные воспоминания. И Нина поняла, что если женщина, пройдя через многие унижения, все-таки делает карьеру, она считает большой жизненной удачей, что жизнь свела ее с этими невозможными тиранами.
«Как странно, – думала Нина, – что мировые красавицы бывают так искренно преданны каким-нибудь хлюпикам, сморщенным монстрам, которые не только, бывает, не ценят их любовь и преданность, а еще и меняют их, как кукол на полке, женятся без разбору и дают поганые интервью о своей личной жизни журналистам. Как хорошо, что мне этого ничего не надо! Ни особенной красоты, ни славы, ни успеха! Ни журнальных обложек, ни лица во весь экран…»
Нина прекрасно отдавала себе отчет, что многие женщины были бы не только не прочь занять ее место рядом с Кириллом, но и сочли бы это за большую жизненную удачу, потому что с виду казалось, что место его жены сулит и благополучие, и прекрасную, безбедную жизнь. И она действительно боялась того, что когда-нибудь ее муж захочет жениться на другой женщине и сменить хозяйку в доме. «Кто его знает, может быть, действительно он не считается со мной из-за моей слабохарактерности? А попадись ему другая женщина, к примеру, такая же, как его мать, и все может пойти по-другому. В доме рядом с новой женой появится домработница, а довольная и деловая супруга будет заниматься своими делами – бизнесом, или любовниками, или путешествиями… А я окончу свои дни в доме престарелых, потому что за все эти годы, проведенные рядом с ним, даже не заработала себе приличную пенсию». Так довольно часто думала Нина после посещения офиса Кирилла по какой-нибудь необходимости.
Кстати, вопрос о домработнице занимал ее давно. Кирилл говорил, что теперь во всех уважающих себя семьях обязательно есть помощница по хозяйству, и Нина тоже могла бы через агентство пригласить кого-нибудь в дом. «Хозяйство возьмет на себя чужая женщина, а что тогда буду делать я? – думала Нина. – Она будет с деловым видом расхаживать по комнатам, разговаривать со мной, прикасаться к моим вещам…» Нину даже передергивало от этой мысли. Она представить не могла, что кто-то посторонний будет все время присутствовать в ее доме. «Мне придется тогда просто уходить из квартиры, а куда я пойду? Приличной работы мне уже не найти, кругом сидят молоденькие и умненькие мальчики и девочки, такие же, как в офисе Кирилла. Свое дело я завести не сумею, нечего даже и браться, да у меня и желания к этому нет. Денег каких-то больших мне не надо. По салонам и выставкам я ходить не хочу, врачей боюсь, массаж не люблю, спортом не занимаюсь… На что я способна? Пожалуй, мне нравится вести занятия в своем училище, но и только. Я и работаю не много, так, что работа не успевает надоесть. Я, в общем, счастливая женщина, – думала она. – Так буду же наслаждаться своим счастьем, пока оно есть!»
Но наслаждаться ей как-то не особенно удавалось. От треволнений и забот, связанных с приездом Шарля Готье, Кирилл заболел, точнее – схватил радикулит. Наверное, его где-нибудь просто продуло, но он придерживался того особенного мнения, ныне часто распространенного, что все болезни проистекают «от переутомления и от нервов», поэтому Нине трудно было убедить его в том, что нужно избегать сквозняков и регулярно делать зарядку. Во всяком случае, так или иначе, всю неделю Кирилл ходил согнувшись, потирал мягкое место, требовал, чтобы Нина каждые два часа натирала ему змеиным ядом спину, делала массаж и ставила уколы. Уколы назначила доктор, приехавшая на вызов из спецполиклиники. Кирилл причитал, охал и стонал, на всех ругался, на все раздражался, но все-таки ездил на работу, потому что не мог положиться, как он говорил, «ни на кого из этих дур, с ним работающих». И все время он ждал приезда Готье. Нина совсем измучилась за эту неделю.
«Куда бы мне еще ребенка!» – думала она, разрываясь между разогреванием бульончиков, уборкой квартиры, покупкой продуктов, массажем, постановкой уколов и дачей лекарств. Он еще и капризничал, как ребенок: то вместо прекрасной груши он поздно вечером хотел вдруг яблоко, а яблок как назло не оказывалось в доме в этот момент, и она бежала за ними по темноте в ближайший круглосуточный магазин. То он говорил со слезами в голосе, что ей его нисколько не жалко и она делает ему уколы, нисколько не стараясь. То он с серьезным видом предъявлял ей претензии, что она халтурит во время массажа, и ей приходилось ставить перед ним часы, чтобы он мог наблюдать, что время массажа занимает каждый раз ровно сорок пять минут. В общем, у Нины не было ни одной свободной минутки. Поэтому на занятия по вождению она больше не ходила. Каждый раз перед началом она все смотрела на часы и думала: успеет, не успеет? Но Кирилл охал так, что ей совестно было оставлять его одного. Но на второй неделе его болезни по некоторым признакам она стала замечать, что он теперь хитрит, как ребенок, который требует к себе повышенного внимания. Он забывался и все чаще ходил по комнатам и вставал и садился с совершенно нормальным видом, но когда вспоминал о своей болезни, кривил забавно-капризную рожицу и продолжал жаловаться на боли, потирал спину и даже немножко прихрамывал. Нина все так же его кормила бульонами, делала массаж, но уже наблюдала за ним со скрытой улыбкой. Она любила в нем детскость, прекрасно помнила, какой он был худощавый и гибкий, какая худенькая у него была шея с мальчишеским кадыком, какие тонкие руки и великое множество честолюбивых идей. С реализацией идей как раз и возникли в нем вальяжность и грубость, а что-то милое, забавное, что было в нем когда-то и так привлекало ее, безвозвратно ушло.
«Все люди с годами меняются… Я тоже, наверное, изменилась…» – с какой-то философской обреченностью думала Нина, но все-таки она решила, что больше занятия пропускать не будет.
С утра она предупредила Кирилла:
– Если ты приедешь обедать раньше двух, разогрей суп в микроволновке сам. Я его налью в заранее приготовленную специальную посуду. Напишу на бумажке, какой поставить режим. А котлетки с картофельным пюре я заверну в старое одеяло, и они останутся горячими до твоего прихода! Чай или кофе сделаешь сам, а фрукты на десерт будут вымыты и поставлены в вазе на стол. Приятного аппетита!
– А ты где будешь? – нахмурился Кирилл.
– У меня сегодня занятие по вождению.
Нина сказала это легким голосом, но душа ее замерла. Вид Кирилла не предвещал ничего хорошего.
– Неужели нельзя отложить эти глупые занятия хотя бы на время болезни мужа? – Голос его был, словно он распекал нерадивую подчиненную.
– Но ведь существует учебный план. И меня будет ругать за пропуски преподаватель… – Она сказала это наугад.
– Да пошел он, твой преподаватель, знаешь куда?
Нина слегка поморщилась от появившихся в его голосе визгливых ноток.
– Разве такой уж большой труд вынуть из одеяла кастрюльку с котлетами и разогреть себе суп?
Он был непреклонен:
– Если ты не работаешь, ты должна сидеть дома и ждать меня!
– Но я хоть немного, да работаю! А теперь еще и учусь…
– Сегодня ты не на работе! Значит, должна помогать заболевшему мужу!
– Ну, знаешь… – От возмущения у нее пересохло в горле.
Как будто все это время она не находилась с ним рядом, не помогала ему? Неужели она его рабыня и не имеет права распоряжаться собой?
Она озвучила эти мысли.
– О каких, интересно, правах идет речь, когда ты находишься на полном моем иждивении? – ядовито поинтересовался Кирилл.
Это был удар ниже пояса. Порядочный человек не должен говорить это жене, а он за последние годы высказывался в таком духе уже несколько раз. Ее это ужасно обижало.
– А что тут обижаться? – удивлялся он. – Кто-то работает на заводе, кто-то в офисе, а кто-то дома.
– Значит, я у тебя на зарплате? – как-то в шутку поинтересовалась у него Нина. – Почему же ты не выдаешь мне ее в конверте два раза в месяц, как в офисе?
– Ты сама можешь купить себе все, что нужно! – парировал он. Это было правдой. Денег на хозяйство он не жалел. Но означало ли это, что она должна была какую-то сумму брать себе ежемесячно? Она действительно ни в чем не нуждалась. Когда ей нужно было купить что-то из одежды, они просто ехали в магазины и покупали. Так же было и с обувью, и с другими вещами. Причем Кирилл, такой чувствительный к собственной внешности и к внешности других людей, в последнее время совершенно не обращал внимания, что надето на его собственной жене. Он и видел-то ее большей частью только дома – в домашних брюках и кофточке. А она не носила ничего особенного, ни в чем особенном не нуждалась. Но где-то в глубине ее души как заноза сидела неприятная мысль о том, что она действительно находится на его полном обеспечении и без него пропадет.
Однако сегодня она решила не отступать от своего решения. Хотя его эскапада и была несправедлива, переживать ей было особенно некогда. Ведь те самые котлетки, и суп, и картофельное пюре, о которых она ему говорила, ей предстояло еще только сделать, как и перемыть потом всю посуду, вытереть пыль, пропылесосить ковры, а времени было действительно в обрез. Не разводя больше дискуссий, она вытащила из шкафа кухонный комбайн.
– Надеюсь, ты собираешься делать котлеты не из перемороженного мяса? – ядовито поинтересовался Кирилл, просовывая голову в петлю галстука.
Она быстро взглянула на него и достала из холодильника мисочку с купленным вечером парным говяжьим филе, чтобы продемонстрировать ее мужу.
– Вообще-то мясо следует покупать в день приготовления, – назидательно произнес он, но она не стала отвечать. Она уже чистила луковицу в этот момент, и глаза у нее страшно щипало. – Ну же, поправь галстук! Неужели не видишь?
Он безуспешно пытался придать узлу, чуть скособочившемуся под воротник рубашки, необходимую ровность. Она все так же молча вымыла руки, подошла к нему, сняла с его шеи галстук, раздернула петлю, быстро накинула галстук на дверную ручку, завязала шелковую полоску в узел, надела на Кирилла снова. Теперь все выглядело как полагалось. Узел был в меру ровный, объемный, не большой и не маленький.
– Фу, как от тебя луком пахнет! – сказал вместо благодарности Кирилл и двинулся к дверям, ожидая поцелуя на прощание. Она молча чмокнула его в щеку и заперла за ним дверь. Прислушавшись, как слегка шумит вызываемый им лифт, она подумала, что он будет недоволен, что дверь она закрыла слишком рано. Следовало подождать, пока двери кабины за ним окончательно закроются, но ей было страшно некогда. Она распределила в определенном порядке все, что надлежало ей сделать за оставшиеся два часа, но никакого душевного подъема, с которым она раньше легко справлялась с любой домашней работой, сейчас не было. Она была поглощена делами, но сердце грызла непонятная тоска.
«Послушать бы музыку!» – подумала она. Музыкального центра и даже простого магнитофона у них не было. Кирилл слушал радио по дороге в машине, что, кстати, раздражало ее, когда она, хоть и не так уж часто, ездила с ним, а дома музыка была ему не нужна. Дома он ел, принимал ванну, иногда смотрел телевизор и спал. Огромный домашний кинотеатр располагался у них в гостиной, она включила его и попыталась найти какую-нибудь приятную музыкальную передачу. Но не так-то просто оказалось пробиться к музыке сквозь паутину всяческой бессмысленной говорильни, поэтому она стала тихонечко напевать сама, притопывая ногой в такт и, таким образом, под собственный аккомпанемент лепить котлетки.
Если бы Кирилл мог слышать, что она напевала!
«В белом платье с пояском я запомнил образ твой…» – так пели они в четвертом классе в пионерском лагере, и почему-то сейчас ей на ум пришла эта песня. Во всяком случае, так или иначе, под влиянием ли мелодии или по мере увеличения сделанных дел, настроение у нее стало улучшаться.
Все-таки Лиза была необыкновенно прелестная девушка. И ей действительно очень шли все ее многочисленные цепочки, брелочки, сережки, колечки, всякие пряжечки и брошечки, которыми она себя украшала. Когда по случаю занятий она ездила с Робертом, все это богатство на ней звенело и переливалось, и она сама была такая же нарядная и звенящая, как все эти металлические предметы на ней, и казалась Роберту заморской принцессой, приехавшей сюда, в суровую действительность, из какой-то сказочной, волшебной страны. Интересно, что Лиза никогда не говорила того, что думала. В разговоре она обходилась или междометиями, или очень короткими предложениями. Несколько раз Роберт хотел навести ее на разговоры «о жизни», пытаясь узнать, кто она такая, из какой семьи, чем занимается. Ему это было действительно интересно, но на все его вопросы она отвечала односложно и нехотя, так что постепенно он понял: она не хочет говорить с ним ни о ее учебе, ни о семье, хотя, по всей видимости, у нее дома было все нормально. Она не говорила ни о фильмах, ни о книгах, ни о путешествиях, хотя успела уже побывать во многих странах. В общем, Лиза была ему непонятна. Иногда ему казалось, что она что-то скрывает и не хочет проговориться. Но и молчаливой Лизу назвать было нельзя. И несмотря на то что разговор у них никак не клеился (а что надо еще русскому человеку, как не поговорить?), ему нравилось даже только смотреть на нее. Но если вечером он пытался вспомнить, о чем они говорили утром, то на память не приходило ничего, кроме яркой улыбки, маленьких, ровных жемчужных зубов и ясных блестящих глаз.
Лиза любила мороженое и часто в хорошую погоду приходила на занятие с шоколадным рожком в руках. Прежде чем усесться за руль, она спокойно, ничуточки не торопясь, прекрасно сознавая, что он будет ждать ее столько, сколько она хочет, доедала остатки стаканчика с мороженым, и вафельные крошки прилипали к ее губам и к остренькому подбородку, и ему ужасно хотелось стереть их своим носовым платком. Для этой цели он даже гладил теперь платки с особенной тщательностью, но, впрочем, еще ни разу не воспользовался ими. И не потому, что стеснялся, просто ему не очень нравилось то, что Лиза делала дальше. Доев мороженое, она выкидывала блестящую обертку прямо на тротуар под колеса машины и спокойно включала зажигание. Его это коробило, но сколько раз он ни намекал ей, что пачкать общественный двор нехорошо, она только смеялась, называла его «старым брюзгой» и на следующий день все делала точно так же. Но он не сердился всерьез. Возвращаясь после «катания», так она называла их занятия, он сам подбирал и выбрасывал в мусорное ведро эти обертки и чувствовал себя при этом чуть ли не счастливым, хотя само ее поведение и это дурацкое словечко «катание» в глубине души раздражали его. Однако он все прощал Лизе. Почему-то он надеялся, что их «катания» могут как-нибудь перейти в другую плоскость отношений, хотя сам пока не делал первого шага, что-то непонятное останавливало его. Она же только подшучивала над ним.
И еще его беспокоило, что другая его ученица, Нина Воронина, пропустила уже целых два занятия.
– Что за безобразие – то ходит, то не ходит! – ругался он. – Что с ней такое?! Она уже ездила по улице, и у нее неплохо получалось! Во всяком случае, не хуже, чем у Лизы.
И вот эта Воронина опять не пришла. Ему самому было удивительно, что, пересмеиваясь с Лизой, и трогая ее за руку, и заглядывая ей в глаза, он все равно думал: придет в этот раз Воронина на занятие или не придет? Время ее так и оставалось прежнее – после занятия с Лизой. Если бы она не пришла и в этот раз, это могло оказаться бы даже кстати – тогда он смог бы, пожалуй, проводить Лизу. Это был бы очень удачный ход в развитии их отношений. Он этого желал. Но с другой стороны, ему все-таки было обидно, что Воронина опять пропустит занятие.
Занятие с Лизой приближалось к концу. Как и полагалось по инструкции, он поехал с ней в школу, все внимание сосредоточил на том, чтобы она, при всей ее невнимательности, не въехала бы в школьные ворота. Почему-то ему представилось, что посередине двора их машину уже должна была ждать Воронина. Он будто видел, как она одиноко стоит во дворе, вся в траурно-черном, словно полководец, потерявший свою армию. Среди этих его мыслей Лиза вдруг вместо того, чтобы плавно нажать на тормоз, перепутала педали и даванула на газ. Машина взревела и, как показалось и ему, и ей, со всей силы понеслась на кирпичную стену гаража. Лиза завизжала и зажмурилась, бросив руль. Он на мгновение оторопел, но потом быстро нажал на запасной тормоз и быстро, но плавно сделал поворот. Тормоза завизжали, и машина остановилась. Лиза сидела, закрыв руками лицо.
– Где у тебя оказались руки? – стараясь казаться спокойным, спросил он. – Ну, где у тебя руки? – Он заорал: – И ноги, и глаза? Куда ты смотрела? Почему перепутала педали? Зачем бросила руль?
– Я ведь знала, что ты что-нибудь придумаешь! – уже успев сделать беззаботное лицо, улыбнулась Лиза.
– Ну и девчонка! – Роберт успокоился почти мгновенно. – Хороши бы мы с тобой были, если бы влупились сейчас в эту кирпичную стену!
– А где же были твои руки?! Ведь ты обязан меня страховать! – Лизу смутить было трудно.
– На сердце! Чтобы инфаркт от твоей езды не хватил!
– А я думала, на моей коленке! – с безмятежным видом, но в то же время глядя на него несколько свысока, сказала Лиза.
Роберт покраснел. Он действительно всю дорогу боролся с желанием ощутить под своей рукой круглую коленку Лизы. Но он старался делать это незаметно. Но она какая плутовка! Казалось, машину вела, смотрела на улицу, а все замечала! Он, конечно, действовал еле заметно, чуть-чуть… Только слегка касался ее рукой под каким-нибудь предлогом. Сказать, что он держал свою руку на ее коленке… это, конечно, она переборщила. Но ведь все почувствовала, поняла…
– Ну ладно, – произнес он сурово, чтобы скрыть смущение. – Занятие на сегодня окончено. Давай отвезу тебя домой!
– Лучше до метро! – пожала нежным плечиком Лиза. – Мне сейчас в институт.
– До метро так до метро! – согласился Роберт.
В общем, ему было все равно, куда ехать. Воронина безнадежно опоздала, значит, у него было свободное время. Лиза хотела «рулить» до метро сама, но он, настойчиво пересадив ее из учебной машины в свою собственную, не пошел у нее на поводу.
– Подожди, пока не научишься. Окончишь курс, тогда дам поездить! – пообещал он ей.
– Я и так хорошо езжу, а ты придираешься! – заявила Лиза и надула губки.
Они поехали вдоль бульвара. Солнца в этот день не было, но не было и дождя, желтые листья подсвечивали серый асфальт. Небо сквозь поредевшие ветки казалось светлее обычного, и Роберт, чтобы не молчать, высказался в том духе, что день сегодня выдался очень приятный. Лиза не стала поддерживать разговор о погоде. Она смотрела в окно. До метро ехать было пару минут, и он ехал медленно. Ему хотелось перед тем, как они расстанутся, договориться о свидании на вечер. Вдруг какая-то темная фигура, бегущая по аллее, привлекла его внимание.
Это была Нина Воронина. Раскрасневшаяся, задыхающаяся, с растрепанной прической, в черном пиджаке, черном свитере и совсем не приспособленных для занятий спортом туфлях, она бежала по направлению к школе. Ему захотелось остановиться и закричать, чтобы она не бежала, что время у нее еще есть, но почему-то он не захотел останавливаться при Лизе.
Та же внимательно разглядывала куколку-эскимоску, что была прикреплена перед ней на щитке.
– Откуда у тебя эта куколка?
– Подарили…
Он прибавил скорость и на Лизины вопросы отвечал односложно.
– А кто тебе подарил? Подруга? Жена?
Он слышал эти вопросы неоднократно. Он и не ожидал ничего нового. Он привык к тому, что мысли женщин всегда вращаются по одному и тому же кругу, как, впрочем, и мысли большинства мужчин. Он и друзей-то своих ценил потому, что с ними он мог говорить о
Они подъехали, он плавно затормозил, подведя автомобиль к тротуару. Лиза пыталась достать куколку из гнезда, в котором находился крепеж основания, но это ей не удавалось. Тогда она с силой дернула и оторвала куколку от щитка. Она и сама не ожидала этого, потому выронила эскимоску под сиденье.
– Ой! – Она попыталась ногой нащупать игрушку.
– Не шевелись! – Роберт нагнулся и протянул руку. Невольно теперь он снова навалился на теплые Лизины колени, хотя вовсе уже не думал об этом. Лиза засмеялась не без ехидства, но не отодвинулась. Он поднял куколку. Она была испачкана грязью и имела помятый и измученный вид. Расстроенный, он попытался отряхнуть ее пушистую шапочку. А Лизу вовсе не смутил такой пустяк, как испорченная игрушка.
– Да она копеечная! Если хочешь, я тебе другую игрушку куплю! Котеночка или львенка! Они гораздо симпатичнее! – кокетливо сказала она и весело помахала рукой.
Он что-то мрачно буркнул в ответ. Ему было очень жаль свою игрушку. «Вот она – настоящая женщина, – говорил Роберт про эту куколку, – терпит и молчит!»
Он отнекивался от надоедавших вопросов сиюминутных женщин, но на самом деле сам прекрасно помнил, где, при каких обстоятельствах, на каком вокзале, в каком городе и даже в каком именно киоске – в угловом, самом последнем, на не по-нашему чистой привокзальной площади он купил эту куколку. Просто никому не хотел говорить об этом.
Роберт посмотрел в сторону метро. Голубая спина Лизы уже смешалась с толпой, и только ее завитая головка еще секунду была видна среди других голов, пока окончательно не исчезла в темном прямоугольнике входа в подземелье.
– Ну надо же! Вот чертовка! Взяла и выдернула куколку! – Роберт поморщился, потрогал пальцем сломанный штифт крепежа и прикинул, каким образом можно его починить. Аккуратно положив куколку в карман, он развернулся и поехал назад вдоль бульвара. По дороге он зорко всматривался в проходящих, думая, что сможет заметить Воронину, если она, не дождавшись, все-таки решит уйти. Ему не хотелось, чтобы она ушла. Зачем было пропадать еще одному занятию? Хотя по времени ему оставалось заниматься с ней вместо полутора часов только сорок пять минут, он все равно мог бы отъездить их и поставить в журнале напротив ее фамилии галочку, что занятие отработано.
В ворота была видна только одиноко стоящая желтая машина, но, въехав во двор, он увидел Нину. Она не ушла, а стояла в глубине двора, поближе к стенке, и, присев на корточки, гладила собаку. Ему даже показалось, что он уже где-то видел похожую сцену, может быть, в каком-нибудь фильме: пустой серый двор, красная кирпичная стена и на ее фоне женщина, вся в черном, ласкает пса.
Пес был все тот же самый. Нина внимательно разглядывала его мордочку.
– Ах, ты принюхиваешься, – говорила она. – Я виновата перед тобой. Жарила котлеты перед занятием, а тебе не принесла! Безобразно мучить собаку запахом котлет! Я исправлюсь в следующий раз!
Пес вслушивался в ее голос, терся крутым коричневым бобиком о Нинину руку и вилял хвостом.
– Эй! Долго мы будем любезничать с собаками вместо того, чтобы заниматься! – крикнул Роберт из окна и пару раз дал сигнал.
Нина выпрямилась, отряхнула руки. Теперь она уже была не красная, как тогда, когда бежала по бульвару, а скорее бледная, и черный воротник ее свитера оттенял уже привычную для Роберта матовость ее кожи и легкий рыжеватый оттенок волос. Видимо, она успела отдохнуть после своего бега и теперь дышала ровно, спокойно.
– Извините, я сильно опоздала! – сказала Нина и не двинулась с места, не зная, согласится ли он провести с ней то недолгое, оставшееся от занятия время.
– Лучше поздно, чем никогда! – буркнул он и перешел из своей машины в учебную, открыв по дороге дверцу с ее стороны, как бы приглашая занять место водителя.
Она быстро села и ласково провела рукой по рулю.
– А я уже думала – все, занятие не состоится!
– Почему пропускаем уроки? – Он задал ей вопрос со всей строгостью, на которую был способен. Но то, что она так любовно погладила руль машины, на которой училась, странно растрогало его. Он вспомнил, что Лиза на первом занятии назвала эту же машину развалюхой.
– Муж заболел, поэтому пропустила. – Нина не хотела вдаваться в подробности. – Я и сама соскучилась по учебе, но прийти на занятие никак не могла. Не было времени!
Он удивился:
– Что же случилось с мужем?
– Радикулит. – Она аккуратно включила зажигание.
Он ничего не сказал, но подумал: «Подумаешь, муж заболел! Ну и пусть бы болел. Лежал бы себе, поправлялся, принимал лекарства… а она-то при чем? Не при смерти же он был, что было невозможно от него отойти на два часа!» Он привычно сложил свой растрепанный учебный журнал на коленях.
Она на удивление ловко обошлась с педалями, и машина совершенно спокойно поехала, в то время как другие ученики все еще беспомощно тыкались между сцеплением и газом.
«Вот это да! – подумал он, но ничего не сказал. Он ощутил за нее гордость. – Но рано, рано радоваться!» – осадил он себя. Когда его ученики начинали прилично ездить, его всегда это радовало.
– Давай на улицу! – сказал он, когда на следующем круге они стали приближаться к воротам.
– Вы не боитесь? В прошлый раз, мне кажется, я вас здорово напугала своей ездой. Да и трудно было не испугаться, я ведь ехала тогда первый раз в жизни!
– Напугала, конечно. А как же? – Он решил немного поважничать. – У меня работа такая.
– Трудная работа.
Да, ему определенно нравилось, как она разговаривает с ним. Без фамильярности, без снисходительности. А ведь, судя по всему, муж у нее был какой-то шишкой. Роберт не любил учить ездить жен «больших» людей. Обычно они относились к нему как к личному слуге, пока он не осаживал их. Часто это давалось с большим трудом. Иногда и не давалось. Тогда он просто махал на них рукой и старался поскорее закончить обучение. Но в Нинином случае не было видно никаких признаков пренебрежения с ее стороны. Более того, если бы он не видел однажды ее мужа, сказал бы, что более всего она походит на одинокую, неуверенную в себе разведенку. Она назвала его гуру. Сначала ему это совсем не понравилось, но потом, как-то случайно вспомнив об этом, он нашел, что все-таки считаться гуру очень даже приятно.
Они благополучно выехали за ворота и медленно ехали вдоль бульвара. Господи, сколько раз за день ему приходилось совершать этот путь! Он вспомнил Лизу, как вместо тормоза она нажала на газ. Определенно девушка без башки! И куколку сломала! Но зато Лиза хорошенькая! Почему эта Воронина не такая?! Сердце у него защемило. Ему ужасно вдруг захотелось, чтобы вместо темноволосой сосредоточенной Нины рядом с ним вдруг каким-то чудом оказалась светленькая легкомысленная Лиза, но со всеми Ниниными внутренними качествами. Он вздохнул. Посмотрел на желтые листья, упавшие на газон.
– Как тебе погода? – вяло поинтересовался он, вспомнив, что такой же вопрос задавал Лизе.
– Прекрасная, светлая! – сказала Воронина, и он вдруг увидел, что на улице действительно стало светло из-за выглянувшего солнца. Он помог ей повернуть возле памятника поэту, не выезжая на широкий проспект, и они поехали назад. Он внимательно смотрел на дорогу, на обгоняющие их автомобили, поправлял, придавая нужное положение рулю, чтобы машина не елозила по дороге, а шла ровно, но сам вспоминал Лизу. Она будто стояла у него перед глазами, с ее улыбкой, с сережками, бусиками, браслетиками, звенящими колечками, металлическими кнопочками на джинсах.
«А эта всегда теперь в черном, – с неудовольствием подумал он про Воронину. – К чему этот траур?»
Он не привык скрывать свои мысли, особенно с учениками. К тому же они снова поехали по одному и тому же месту второй раз, и ему стало скучно.
– А ты почему всегда в черном? Нечего надеть? – без обиняков спросил он. Ему было на это в общем-то наплевать, но не сидеть же было все время молча. Нина вела машину сосредоточенно, спокойно, не болтая. Конечно, он видел, она волновалась, и получалось у нее все очень неуверенно, медленно, но осторожно и аккуратно. Не то что у Лизы. Раз, раз! Вот скорость уже шестьдесят, а то и восемьдесят! Он только успевал крутить головой, чтобы они не врезались куда-нибудь! Воронина, конечно, была не такая. Вообще-то за рулем и надо быть сосредоточенным… но Лиза! За ее красоту он уже простил ей все-все, даже его испорченную эскимоску.Сквозь его мысли о Лизе до него с трудом дошли слова Ворониной. Как будто из снежного марева, в метель, откуда-то из глубины ночи, к нему пробился слабый свет фонаря. Она сказала:
– Что плохого в черном цвете? Он не подавляет человека, как, к примеру, красный; и не делает его торжественным, как белый. Наоборот, из черного, как из рамки, всегда проступает истинное лицо, и тогда сразу видно, кто есть перед тобой.
Он помолчал. Наверное, она была права. Сам он не любил черный цвет. Он носил свитера телесного оттенка и коричневые кожаные куртки. Во времена его детства у летчиков дальней авиации была такая казенная форма.
– Но люди любят себя приукрашивать, – сказал он.
– Зачем это делать? Все равно рано или поздно все станет на свои места. Обманывать же самого себя уж вовсе не имеет никакого смысла. – Она хотела опять повернуть и поехать по третьему разу, но он посмотрел на часы:
– Время закончилось, давай гони во двор!
Слово «гони» применительно к ее езде было таким забавным, что она не удержалась и улыбнулась. Проехав ворота, она затормозила очень плавно. Роберт вспомнил, как накануне, уже на пятом фактически занятии, спорил по этому поводу с Лизой. Она на его замечания внимания не обращала и тормозила так, что каждый раз он хватался за поручень, чтобы носом не ткнуться в ветровое стекло.
– Что ты делаешь! – с возмущением кричал он. – Затормозишь вот так на дороге, и тот, кто едет сзади, даст тебе в зад!
– Ну, он и будет виноват! – беспечно пожимала плечиком Лиза. – Всегда виноват тот, кто сзади!
– Во-первых, не всегда! А во-вторых, тебя учат, как надо делать правильно!
– Да хватит мне нотации читать! Со скуки сдохнуть можно! – отмахивалась от его слов Лиза. – Главное, что я умею ездить, а затормозить уж смогу как-нибудь. – Лиза очаровательно улыбалась, сверкая маленькими ровными зубами, и он замолкал. Наверное, он и вправду был невозможным занудой! Но Воронина тормозила правильно. И даже, подкатив к бордюру возле беседки, слегка выкрутила руль, чтобы было легче выезжать, хотя он сказал об этом только один раз, мельком, вскользь, и то не лично ей, а на одном из вечерних занятий по теории. Кстати, на теорию, кроме того единственного раза, Воронина вообще больше не ходила.
Она остановилась, перевела передачу, подняла ручной тормоз. Все сделала правильно. Открыла свою дверцу, сказала: «Спасибо!»
Вежливая какая.
– Ты сейчас куда? – тоже из вежливости спросил он. Неужели он будет всех теперь возить до метро?
– Домой пойду, пешком через парк. Полюбуюсь на осень, – сказала она. – Вот только зайду в школу, переоденусь…
– Переоденешься? Зачем? – не понял он.
– Вам-то это уже все привычно. – В ее голосе звучали спокойствие, уверенность безо всякой рисовки. – А я от напряжения мокрая как мышь! Простужусь, если не переоденусь!
«Я тогда на занятия вообще должен памперсы надевать», – подумал он, вспомнив Лизу. Но Ворониной этого он не сказал.
– Зачем ты пойдешь пешком, когда есть машина? – вдруг неожиданно для себя сказал он. – Давай я тебя подвезу!
Смесь недоверия и восхищения была в ее взгляде.
Поделиться книгой: