Помоги проекту - поделись книгой:
— Эй, лисичка! — сунув руку под одеяло, Игги дернул подругу за пушистый хвост. — Бегом в ванную!
По телу девушки прошла волна сладкой дрожи. Демонстрируя раздражение, шевельнулись острые ушки. Мира перевернулась на живот, обеими руками обхватила подушку. Вдоль позвоночника вздыбилась полоска нежной золотистой шерсти.
— Отстань, дурак, — сонно мурлыкнула Мира.
— Вставай!
Одеяло улетело в угол. Игги замер, любуясь обнаженной Мирой. Казалось бы, тысячу раз ее видел — в бассейне, в постели, на пляже. Скоро два месяца, как они вместе. Сумасшедший срок для Игги, менявшего пусечек трижды в сутки; для Миры — еще круче.
Может, это любовь?
Игги фыркнул. Любовь! Скорее, профессиональная заноза в заднице. Желание любоваться чужим совершенным творением. Тот мастер, что проводил Мире эровульпинарную модификацию, определенно был гением! Элитвизажист Игги Добс знает толк в таких вещах. Он и сам гений, оп-ди-ди! И пусть Игги никогда не работал с модификациями тела — лицо, прическа, общий имидж… Плевать! Нам ли, гениям, считаться заслугами?
Один взгляд на тело Миры мог довести девственника до инсульта. Бархат кожи, шелковистая поросль на спине. Шерсть густела к ягодицам, превращаясь в роскошный мех. Из копчика рос пышный хвост. О Мира, солнце мое, что ты вытворяла хвостом, когда была в настроении! Пламя волос, разумеется рыжих. Мордашка человеческая, симпатичная, без лишних кукольных красот. Но разрез глаз, хитрый прищур, высокие скулы, чуть вздернутый носик, солнечная россыпь веснушек…
Лиса! Дикая лисица, оп-ди-ду-да!
Игги, сколько себя помнил, западал на модификантов. Встречался с одной киноидной сучкой, потом была фелина… Увы, первая была «заточена» под пастушьи дела, вторая — под телохранителя. Не те повадки, какие Игги Добс предпочел бы для интима. Зато Мира, лукавая хитрюга Мира…
— У нас сафари, детка! Где твои охотничьи инстинкты?!
Мира шевельнула ухом:
— Охотничьи?
С ленивой грацией она взмахнула хвостом: давай, я жду!
— Извини, не сейчас!
Игги торопливо выбрался из постели, едва не упав при этом. Углядел трусы на ручке шкафа, поспешил натянуть их на себя. Он прекрасно знал, что будет, если Мира добьется своего. До обеда они из номера не выберутся, и после обеда — не факт. Сафари накроется медным тазом. А ради чего, оп-оп-оп, Игги Добс приперся на этот долбаный Тренг?
— Вставай!
— Сафари! — вдруг плотоядно оскалилась Мира, сделавшись, как никогда, похожа на хищницу, и прыгнула на Игги.
Добс чудом увернулся, схватил подушку и запустил ею в шутницу. Девушка с хохотом повалилась обратно на кровать, выгнулась, словно в экстазе. Нет, Игги не поддался на провокацию. Он искал штаны и нашел. Искал рубашку и тоже нашел. Мира надула губки, но быстро передумала, смирилась и, вздохнув с воистину лисьим притворством, отправилась в ванную комнату.
— Сафари, — напевала она из-за двери, — сафари!
— Оп-ди-ду-да, — вторил Игги.
— Мы едем на сафари…
— Ду-да, да-да-да…
Одевшись, он уставился на свое отражение в «зеркальной» голосфере визаж-модуля. Первое правило Игги Добса: имидж должен соответствовать ситуации. Только придурок, не имеющий понятия о стиле, попрется на бласт-концерт, в ресторан и на стадион в едином концепте. Костюм сменит, а толку?
В обычное время растительность на лице Игги, включая брови и ресницы, отсутствовала — не вписывалась в базовые концепты. Но за день до полета на Тренг опытный Добс сменил крем-депилятор на интенсив-лосьон «Коко Труди». Сизая щетина — воплощенная мужественность, можно сказать, воинственность. Волосы взлохмачены в художественном беспорядке номер семь. Лицо после вчерашнего чуть помято — замечательно! Косметики — ноль, не тот случай… Ну разве что носогубные складки чуть глубже обозначим. И последний штрих — по капле флюоракса в каждый глаз. Теперь мрачный лихорадочный блеск обеспечен.
Ну-ка, проверим…
Из голосферы на Добса глядел суровый оп-ди-ду-да. Он был старше Игги лет на десять, потрепан жизнью, хмур с похмелья и готов свернуть шею голыми руками любому, кто придется ему не по нраву. Ей-ей, любому, от нерасторопного официанта до десятиметрового мегалозавра! В глазах бывалого парня — рейнджера, вернувшегося из джунглей, — сверкали опасные искры безумия.
— Котик, — Мира вернулась из ванной, — где мои…
И вдруг завизжала.
— Ты кто? Проводник?
— Ну?
— Это ты тарарам устроил, придурок?!
Игги развернулся всем телом, так чтобы говоривший хорошо рассмотрел тяжелую кобуру на поясе и торчащую из нее рубчатую рукоятку «Ангстрема».
— Кажется, ты назвал кого-то придурком, сынок? Повтори-ка, я не расслышал. — И двинул челюстью, перебрасывая «черуту» из левого угла рта в правый.
— П-простите, сэр, это я не вам… Игги?!! Ты?!
— А это ты кому сейчас говоришь, сынок?
Глюк судорожно икнул, попятился, щурясь: неужели все-таки обознался? Игги не выдержал, расхохотался в голос. Следом прыснула Мира, в восторге колотя хвостом по «таблетке» антиграв-табурета.
— Купился!
— Ну ты крут, Игги! Не признал!
Хмыкнув, Игги выпустил в Глюка клуб дыма. Потертый камуфляж — специально не стал новьё брать — сидел на Добсе, как родной. Пояс-патронташ, подсумки, кобура с «Ангстремом» — имидж оп-ди-ди! Глюк в своей проклепанной куртке с черепами и гидрофобных штанах-питонах смотрелся на фоне приятеля жалким туристом. А люминесцентные патлы, торчавшие острыми сосульками, и вовсе превращали Глюка в дешевого шута.
Сказать по правде, Эрни М. Глюк был очень дорогим шутом. Король дюжины вирт-шоу, транслирующихся через гипер по всей Ойкумене, Глюк селезенкой чуял тренд и фокус-группу, доводя зрителей до оргазма. Купить такого на новое лицо — что в лотерею миллиард выиграть.
— …А тарарам, Глючара, ты устроил. При моем участии…
— Я?!
— Память отшибло? Кто вчера алармы ставил?
— О да, белые хозяева любят пошутить!
В баре объявился Латомба, за ним, матерясь на пяти языках, — Диззи с новой подружкой, имени которой Игги не мог запомнить, как ни старался. Последним топал человек-гора, толстяк Хью, рекордсмен поедания блинов на скорость. Он волочил за ремень антикварный лучевик с длиннющим стволом.
— Хай, сволота! — Рык Игги перекрыл общий гам. — А ну, встряхнулись!
— В такую рань… — простонал Хью, маявшийся отходняком.
Игги проигнорировал блиноеда:
— Лат, сваргань-ка нам допинг! Прочистим мозги.
— Нет проблем, большой бвана! Латомба все сделает.
— И побыстрее!
— Три минуты! Бвана будет доволен: мозги аж закипят.
Чернокожий вудун Лат, как обычно, валял дурака. Стриптизер экстра-класса, он выступал на приват-вечеринках для миллионерш, потерявших вкус к жизни, и пресытившихся звезд эстрады. После его танца миллионерши, подвывая от вожделения, пускались во все тяжкие, а звезды давали благотворительные концерты в десантных частях. Были тому причиной вудунские хитромудрые штучки или личный гений Лата, Игги не знал. В любом случае гонорары Латомбы не уступали его собственным.
Гибкие, словно каучуковые, пальцы нырнули в сферу кавтомата, сыграв пассаж. Из недр аппарата выехал поднос с семью чашками кофе — такого крепкого, что Игги был готов сплясать качучу. Латомба распылил над чашками щепотку остро пахнущего зелья, добавил гранулы, похожие на речной жемчуг, и перемешал кофе палочкой из слоновой кости.
— Угощайтесь, бвана! Угощайтесь, бвани!
Кофе отдавал горечью осенних листьев.
Действие допинга Игги ощутил сразу. Мир распахнулся, наполнившись светом и звуками, оттенками и ароматами. Жизнь обрела резкость и глубину. В теле игристым вином в бутылке бурлила энергия — колючая, бесшабашная. Она требовала выхода. Вот-вот сорвет пробку — крышу? — фонтаном выплеснется наружу и пойдет куролесить!
— Круто! — оценил Диззи, приплясывая.
— Лата в президенты!
— Спасибо, мудрый вождь! Латомба рад, что вождю понравилось!
— Ну что, всех вставило?!
Ответом был восторженный рев.
— Оружие? Батареи?
— Порядок!
— А проводник? — заикнулся было Хью.
— Дрыхнет, небось!
— На хрена нам проводник?
— Координаты в автопилот вобьем — моб сам долетит!
— А на месте?
— А что на месте? Сканер зверя засечет, а там знай пали!
— Сегодня мы завалим настоящего монстра!
— Махайрода!
— Тираннозавра!
— Оп-ди-ду-да!
— Мы всех завалим!
— Вперед!
В дверях возникла давка. Диззи бранился, его подружка визжала, хохотала Мира, Лат рассыпался в извинениях перед «храбрыми, но горячими бвани»… Гогочущий, вопящий клубок вывалился на свежий воздух и, распадаясь по дороге на отдельные тела, устремился к крытой платформе аэромоба.
Глюк успел первым. Он уже вводил в автопилот координаты, сверяясь со своим коммуникатором.
Внизу, под аэромобом, бежали барашки волн. Зелень океана — и белые росчерки пены. Я прикоснулся к Вечности, решил Игги. Твою мать, я философ! Так было миллион лет назад, и так будет через миллион лет. Плевать, какие расы к тому времени будут населять Ойкумену, чего они достигнут, откроют и сотворят. Океан останется прежним: движуха на поверхности — и мрачняк глубин, где обитают жуткие твари.
Жутких тварей на Тренге хватало. Планету открыли полвека назад, и ее биосфера свернула набекрень мозги яйцеголовым умникам. Такого разнообразия видов не было ни в одном из известных миров Ойкумены. Рай для биологов; рай для любителей сафари и экстримрыбалки.
В уши ворвался грохот бластсинта — Диззи врубил музон на полную катушку. «Последний альбом Мортала Макса», — определил Игги. Еще бы не определить! Кто делал Максу сценический концепт? — он, Игги Добс. Трехслойный грим, меняющий лицо в поляризованном свете: злой пупс, киборг-убийца или мертвец разной степени разложения, в зависимости от освещения. Набор быстрорастущих париков, трико-хамелеон, шляпа-трансформер… Это в занюханной древности визажист отвечал лишь за лицо клиента. Теперешний визажист — мастер на все руки. Лицо клиента — личность, единый стиль, а где личность, хо-хо, там и наличность…
— Смотри, смотри! Там, под нами!
— Где?
— Да вот же! — Мира с трудом перекрикивала бластсинт.
— Ни черта себе!
В глубине, под суматохой волн, скользила гигантская тень.
— Метров семьдесят, клянусь!
— Не медуз жрет, нет, не медуз…
— Кажется, смелый бвана предлагал подводную охоту?
— На фиг, на фиг, без меня!
— Да выруби ты свою камнедробилку!
Диззи внял: убавил громкость.
— А на суше таких нету?
— Справочник пишет: нет. Тираннозавры, максимум.
— Такому тираннозавр — на один зуб!
— Эй, земля! Впереди земля!
Разлапистая туша острова росла на глазах. Прибой вскипал на скальных клыках бухты. Мнилось: исполин жадно пьет соленую воду, не в силах утолить жажду. Береговые утесы вздымались спинным гребнем дракона. Аэромоб набрал высоту, замедляя ход. За скалами начиналась буро-зеленая грива джунглей — она уходила к горизонту, желтея редкими проплешинами.
Поделиться книгой: