Помоги проекту - поделись книгой:
Газета Суть Времени
№ 18/2013 от 6 марта 2013
Колонка главного редактора
Положение обязывает
Я исследую всю эту беспрецедентную постыдную пакость. Потому что я не журналист — я ужас их ночей. Кошмар их бодрствований
25 февраля 2013 года. Сайт «Polit Online». Андрей Мальгин:
25 февраля 2013 года. Сайт «Газета Неделя»:
Уже 22 февраля, то есть за 3 дня до этой злокозненной дезы, я опубликовал на своем сайте развернутое Обращение к «Сути времени» и «Родительскому Всероссийскому Сопротивлению» (сокращенно РВС), в котором было объяснено, почему мы не будем участвовать в шествии 2 марта. Так и было сказано черным по белому: НЕ БУ-ДЕМ! И подробно объяснено, почему. Сайт наш — очень посещаемый. Зайди на сайт и проверь. Или позвони — телефон вывешен на сайте. Но не тут-то было!
Одиночные заблуждения?
27 февраля 2013 года. Сайт «Новые Известия»:
Всё! Либеральная журналистика приказала долго жить. Ни уточняющего звонка. Ни ссылки на источники. Ни вообще каких-либо отсылок к чему угодно. «Знаем — и всё!»
Обратите внимание — по поводу того, что Кургинян организует митинг в защиту детей и материнства, говорится по принципу «ежу понятно». Зачем обременять себя какими-то профессиональными процедурами, если ежу понятно? КАК ЗОВУТ ЕЖА, милые? Авторитетный, должно быть, ежик!
28 февраля 2013 года. Сайт «Коммерсантъ FM»:
К этому моменту мое Обращение о том, что ни «Суть времени», ни РВС не должны участвовать в шествии 2 марта, дополняется публикацией Резолюции съезда РВС, преамбула к которой прямо содержит тезис о нашем неучастии в шествии 2 марта.
Но нас по-прежнему не только не спрашивают, будем ли мы участвовать. Нам не только не звонят — банальнейшая норма журналистики. Зачем-то (и очень важно понять, зачем) широкий круг (так и хочется сказать «пул») высокопросвещенных журналистов вытирает ноги о самые элементарные нормы журналистской этики, нарушает азы профессии. Причем это делается как по команде. Или не «как по команде», а просто по команде? Какой же еж отдает такую идиотскую, чреватую неотменяемым фиаско команду? Почему этот еж так делает?
Итак, мы говорим, что не будем участвовать в марше 2 марта. Нам говорят: «Будете, будете — мы знаем! Все, все мы знаем!» Все вы знаете? ОТ КОГО?
Сайт «Коммерсант FM» дает слово политологу Андрею Пионтковскому:
Пионтковский-то не журналист — политолог! Зачем такому человеку, гордящемуся репутацией осведомленного, исполнять номер, который в просторечии именуется «испусканием определенного газа в лужу»? Ведь наступит 2 марта, и все увидят, что этот газ выпускается не куда-нибудь, а именно в лужу. Пионтковский понимает, чем в принципе чревато такое обнаружение. Но он как будто зомбирован кем-то. КЕМ?
1 марта 2013 года. Сайт газеты «Коммерсантъ»:
Дальше говорится о том, что людей на этот митинг сгоняют, нанимают и так далее.
1 марта 2013 года. «Эхо Москвы», программа «Особое мнение».
Н. Сванидзе:
К. Ларина:
Заметьте, она не просит доказательств, не спрашивает, «откуда у тебя сведения»… Все «просто как утюг».
Вот она, иллюстрация на очень важную тему! Сначала теряется путь правды. Люди начинают лгать. Потом теряется адекватность. Людям становится безразлична реальность. Они теряют очень многие грани, в том числе, грани между своим вымыслом и реальностью. Потом отбрасываются процедуры. Данные надо проверять — это азбука профессии. Их не проверяют. Объективность не нужна. Профессионализм — тоже. И наконец, теряется нюх — элементарное, вульгарное слагаемое профессионализма. Ничем так не дорожит Николай Карлович Сванидзе, как репутацией осведомленного человека. Осведомленный человек — это статус. Нет статуса — нет и ничего другого. Желанных денег — нет… Нет никаких, в том числе элементарных, позиций… Ничего нет, если ты теряешь нюх. Но ведь теряет! И не стесняется поведать об этом всем.
Ларина в экстазе. Ей надо знать, «кто за ним стоит». А нам надо узнать, кто стоит за этой потерей нюха. Какому ежу все так понятно, что все разом теряют нюх, профессионализм и так далее?
Дальше Ларина и Сванидзе начинают предвкушать, что завтра обнаружится вся лживость заявлений «Сути времени» и РВС по поводу патриотической оппозиционности. Как они это предвкушают! Как порочные маленькие дети некое запретное удовольствие. Ну, и что теперь?
Господин Хинштейн после многих своих статей пишет: «Прошу считать это моим официальным обращением…». А я… я исследую всю эту беспрецедентную постыдную пакость. Потому что я не журналист — я ужас их ночей. Кошмар их бодрствований. И, как говорится, положение обязывает.
Политическая война
От Поклонной до Колонного. Роль нашего движения в той политической войне, которая определяет облик современной России (продолжение — 2)
Мы провели потрясающую разведку боем. Можно было десятилетиями наблюдать за телодвижениями определенного зоопарка и не получить о нем полного представления
Отец мне рассказывал: «Прислали к нам в роту одного типа по фамилии Петров. Дело было в конце 1941-го. Даже в окопе сидеть этот Петров боится. А уж в атаку идти — еще больше боится. Чуть что — плачет. А ведь его прислали командовать взводом. Греха не оберешься! Тут на наше счастье подвалила какая-то разнарядка из штаба полка. То ли писарь нужен был, то ли еще кто-то. Ну, мы быстро спровадили этого Петрова. И забыли о нем думать. Вскоре после конца войны я с друзьями что-то в каком-то ресторане обмываю. Подходит этот Петров, говорит: «Привет!» На нем капитанские погоны, вся грудь в орденах. Я ему говорю: «Слушай, Петров, кто это тебе все на грудь повесил? Руки бы пообрывал!» Он отвечает: «А что ты так переживаешь?» Я говорю: «Да совсем я не переживаю!» Вот так мы расстались».
К чему это мое воспоминание? К тому, что прошел съезд КПРФ. На съезде Зюганова единодушно выбрали главой партии. Еще на четыре года, кажется. То есть вплоть до 2017 года. И если меня Зюганов спросит: «А что ты так переживаешь?» — я честно отвечу: «Да совсем я не переживаю!» Я даже меньше переживаю, чем мой отец, увидевший этого самого Петрова в ресторане вскоре после конца войны. Потому что отец, наверное, все-таки переживал — раз он мне это рассказывал в каком-нибудь 1962-м. И понятно, почему он переживал. Петров выжил, а большинство товарищей отца — нет. И как тут не переживать — и по-человечески, и как ученому? Ведь ты как ученый понимаешь, что это называется «негативный социальный отбор». И что ты в этом отборе, так сказать, поучаствовал. С другой стороны — не реши рота тогда отослать в штаб Петрова, он бы весь взвод загубил.
Зюганов загубил не взвод. Он загубил страну. Да-да, именно он. Потому что он не смог ни обеспечить восстановление исторического достоинства своего народа, ни воспользоваться историческим достоинством, которое восстановили другие. Не смог он воспользоваться и плодами деятельности реформаторов — перестроечных и постперестроечных. В числе таких плодов — элементарная ностальгия по СССР. Не ахти что, конечно. Но даже воспользовавшись этим, Зюганов мог бы переломить ход событий. И завоевать власть.
Но он не захотел ни власти, ни избавления своего народа от перестроечно-постперестроечных измывательств. Он захотел другого. И получил ровно то, чего захотел. Я не буду перечислять, что именно он получил, — и так все очевидно. Он получил статус, точнее, статусик, за который он цепко держится. Все видят, как цепко. Он получил все, что сопряжено с этим статусиком.
«Послушайте, Рабинович, зачем вы покупаете сырые яйца по рублю за десяток, варите эти яйца и посылаете своего Мойшу продавать их опять же по рублю за десяток? — Ну, как вам сказать… И навар с яиц, и мальчик при деле!».
Зюганов при деле, и он имеет навар с яиц под названием «ностальгия». Петров-то, который к отцу подошел после войны, тоже имел навар с яиц. И был при деле. Только потом Советского Союза не стало. Потому что Петровых таких было до фига и больше. А друзья отца усеяли своими костями пространство от Москвы до Кенигсберга. И детей не успели народить. А Петровы их народить успели. И народить, и воспитать.
Отец жил долго. И почти каждый год, когда мы с ним выпивали на его дне рождения, он говорил: «Мне зачем-то судьба подарила столько-то лет…» Он каждый раз отсчитывал от 1941 года. И каждый лишний год после 1941-го считал подарком судьбы.
Зюганов вскоре будет праздновать 20-летие собственного руководства КПРФ. Брежнев руководил КПСС 18 лет. Потом Зюганов отпразднует 25-летие своего руководства КПРФ. Сколько лет руководил Сталин по-настоящему и партией, и государством? Ну, скажем, с 1929-го по 1953-й. Это 24 года. Зюганову не стыдно. На его блаженном лике начертано: «Стыдиться не хочу, не умею и не понимаю, за что».
Зюганову хорошо. И Сванидзе хорошо. Ну, прям так хорошо, что дальше некуда!
Только вот стране плохо.
А вот хорошо ли Сталину? Вроде и ему должно быть хорошо. Вишь, какой рейтинг — зашкаливает! Только вот нет ни СССР, ни соцлагеря, ни Красного проекта. Есть Зюгановы и Сванидзе. А поскольку Сталин, в отличие от Зюганова и Сванидзе, человек очень крупный, то он не может не понимать своей косвенной ответственности за то, что это произошло именно так.
Да, конечно, были великие исторические свершения. Не свершения — свершеньища. Да, принял страну с сохой, а сдал ее с ракетами и ядерным оружием. Да, построил державу подлинно великую и святую. Но где она? И кому сдал-то ее? Хрущеву? Брежневу? Андропову? Горбачеву? Ельцину? А те ее сдали Зюганову и Сванидзе — так сказать, на коллективный подряд. Крупный человек не может не переживать своей исторической ответственности за подобный — опять же, исторический — результат.
От крупного — к мелкому, от мелкого — к мельчайшему и наимельчайшему… Что это за траектория такая?
Спросят: «Ну так значит, Вы переживаете произошедшее — в том числе, и на последнем съезде КПРФ, где избрали Зюганова?» А разве не видно, что не переживаю? Ну прям так ни чуточки не переживаю. Даже так не переживаю, как отец по поводу Петрова переживал. Почему не переживаю? Потому что все, кого мог бы избрать их КПРФ-овский съезд, были бы еще намного хуже Зюганова. Это не инсинуация. Это совершенно объективная констатация. Если бы я хотел, чтобы КПРФ немедленно рассыпалась в пыль, я бы мечтал о том, чтобы выбрали… стоп! Так я вам и скажу, кого — не дождетесь!
Но я об этом не мечтаю. И потому не могу переживать случившееся. Я не мечтаю ни о крахе путинской России, ни о крахе зюгановской КПРФ. Я хочу, чтобы и то, и другое жило как можно дольше. Я понимаю, что речь идет об очень низкокачественной жизни — более того, о жизни с постоянно ухудшающимся качеством. И что после того как эта жизнь придет к окончательному исчерпанию, все рассыплется в невосстановимую и безысходную пыль.
Но я буду отодвигать летальный исход того старого, на чью замену должно придти новое. Я знаю цену этому старому. Но если оно преждевременно рухнет — новое не успеет родиться. Оно погибнет, как здоровый нерожденный ребенок во чреве больной, преждевременно погибшей матери. И сдерживание угасания нынешнего моего, крайне несовершенного, Отечества, на смену которому либо придет СССР 2.0, либо небытие… И сдерживание угасания КПРФ… Все это — ради рождения нового.
Если я понимаю, что наиболее медленно угасание КПРФ будет происходить при Зюганове, то я буду поддерживать Зюганова. То же самое и с моими антибелоленточными действиями, направленными на сдерживание угасания моего несовершенного Отечества, которое подонки называют то «эрэфией», то «путинярней». Если я понимаю, что наиболее медленно угасать это Отечество будет при Путине, то я буду поддерживать Путина. Не во имя Путина, а во имя Родины и великого нового.
Это вовсе не значит, что я не буду говорить правды о содержании субъекта под названием «путинская Россия» и о содержании субъекта под названием «зюгановская КПРФ».
Я, например, никогда не скажу, что при Путине страна встала с колен. Что она вышла из болота на твердую почву. И начинает свое восхождение к высотам невиданным. Проханов это скажет, а я не скажу. Потому что у Проханова одна правда, а у меня другая. Разные у нас правды. И сейчас они разные. И всегда они были разными. А объединяет нас то, что мы отличаем правду от лжи. И стремимся идти по дороге своей правды. А поскольку все идущие подобным образом претерпевают сходные метаморфозы, то нас начинает объединять сходство этих метаморфоз. Суть которых в том, что ты идешь своим путем, именно путем, а не окольными тропами.
Когда человек идет окольными тропами, он неизбежно и неумолимо мельчает. Метафизическое падение (а именно им, как я много раз говорил, была продажа коммунистического первородства за чечевичную похлебку очень условных и глумливых потребительских благ) лишает очень и очень многих способности идти путем правды. Подчеркиваю — своей правды. Нет пути «правды вообще». У каждого своя правда. И, соответственно, свой путь. Но духовное зрение дано человеку для того, чтобы видеть — вот он, мой путь правды. А вот они, окольные тропы лжи. Становясь на свой путь и отвергая окольные тропы, человек начинает трудиться, мучительно продвигаться вперед (сквозь тернии — к звездам) и расти. Те, кто, подобно ему, обладают духовным зрением, видят этот рост. Они видят и невероятное скукоживание тех, кто идет окольными тропами.
Знаю Проханова уже более четверти века. Уж как наши дороги расходились! Как мы ругались! Как страстно заявляли о том, что «всё порвато, растоптато» и так далее. А главное — как далеко расходились временами наши пути. Ан нет — очередная встреча. Встречаешься и видишь, что тот, с кем ты встретился, неимоверно изгваздан, но сохранил живую жизнь. А сохранив ее — вырос. Видишь ты это — духовным зрением. И понимаешь, что оно не отнято у тебя потому, что ты шел этой своей дорогой правды. Что тебя тоже побило, потерзало, но что ты тоже вырос. Не зря ведь говорят: человек смотрится в другого, как в зеркало.
И вот я открываю «Московский комсомолец» и внимательно читаю диалог Проханова с Александром Мельманом. Диалог, предваряющий 75-летие Проханова. Проханов ведет себя очень достойно. Мельман — кривляется, ухмыляется, извивается. Проханов не раздражается на него и не дает себя сбить. Но самое главное — а я рекомендую читателю ознакомиться с этим интервью под названием «Красно-коричневый пророк» («Московский комсомолец», 25.02.2013), — что Мельман в упор не видит Проханова. Потому что он, этот неглупый и не самый подлый по своей сути Мельман, духовно слеп. Что его естественная среда обитания — это окольные тропы. Что он так сросся с этими окольными тропами, что превратился в «окольника». И в качестве такового пытается заставить Проханова признаться, что и он «окольник». Проханов, повторяю, делает все, что может, чтобы не признать этого. А Мельман кричит-надрывается: «Нет, вы окольник, окольник, окольник!»
Ведь и впрямь человек сморится в другого, как в зеркало. И Мельману надо, чтобы зеркало Проханова, в которое он смотрится, не сообщало ему, Мельману, о его, Мельмана, бесконечной загубленности. Помните пушкинское:
Мельман добивается от Проханова даже не признания того, что «всех милее, румяней и белее» именно он, Мельман, а не кто-то другой. Он добивается от Проханова признания того, что есть только «окольники». А людей, идущих не окольным путем, просто нет. Точнее, те, кто говорят о себе, что они идут дорогой собственной правды, — лгут.
Вопрос ведь не в том, что именно говорит о себе Проханов. Есть его жизненный путь. Есть его результат. Есть его метафизическая реальность со своей правдой. Но чтобы увидеть все это, Мельману надо духовно прозреть. И вообще согласиться с тем, что есть дух. Что есть это духовное зрение. Что без него жизнь превращается в ад. А с ним она становится тем, чем и должна быть — путем сквозь тернии к звездам.
Но Мельман, признавший все это, — это уже не Мельман. А Мельман, не признавший всего этого, ничего не может понять в Проханове. Он трехмерное существо, пытающееся описать четырехмерную конструкцию. Он описывает проекции четырехмерной конструкции на разного рода трехмерные сечения. И он может описать эти проекции более или менее ядовито. Но описывая их, он рассказывает о себе главное: что для него не существует четвертого измерения. Интервью, которое Мельман берет у Проханова, — это признание Мельмана в том, что он — окольник.
Интервью, которое Зюганов дает Сорокиной на «Эхо Москвы», — это диалог двух окольников.
Сорокина говорит Зюганову: «Мы с вами оба окольники».
Зюганов отвечает: «Да, конечно!»
«Какой же вы милый окольник!» — говорит Сорокина Зюганову.
«Как мне приятно, что вы меня называете милым», — отзывается Зюганов.
«Вы не просто милый, вы — милый окольник», — отвечает ему Сорокина.
«Ну, конечно же, окольник!» — подтверждает Зюганов.
«И все мы окольники», — говорит Сорокина.
«Конечно, конечно», — вторит ей Зюганов.
«И никого, кроме окольников, нет», — говорит Сорокина.
«Да-да», — поддакивает ей Зюганов.
Своими суждениями по поводу «Сути времени» Зюганов и зюгановцы подтвердили, что они окольники. Наиболее беспощадно они подтвердили это именно своими суждениями по поводу того, что произошло в Колонном зале Дома Союзов 9 февраля 2013 года.
Потому что, рассуждая о Поклонной, они могли вопить, что мы, помогая Путину, мешали Зюганову. На самом деле, Зюганов уже давно сдался. И речь шла о совсем других противниках Путина, гораздо более далеких от нашей правды, чем сам Путин. Но тогда зюгановцы могли хотя бы кричать: «Нет-нет, ведь Зюганов еще в игре!» И что нужно было отвечать? То, что когда-то, глядя на одну лошадь, говорил завхоз из «Педагогической поэмы» Макаренко:
Но в том, что касается Колонного… Тут Зюганова нет даже в качестве «теорехтической лошади». Тут он падает и «теорехтически», и «прахтически». Потому что на съезде в Колонном зале Дома Союзов мы поддержали то, что поддержал сам Зюганов. То есть «закон Димы Яковлева». И мы протестовали против того, против чего протестует Зюганов. То есть против ювеналки и образовательных стандартов.
Как в этой ситуации Зюганов мог хотя бы пикнуть что-нибудь отрицательное про нас? И где? — на «Эхо Москвы»! И что же именно? — что это все путинский проект!
Что — путинский проект?
Если проектом Путина станет полное восстановление СССР и приведение ситуации в восстановленном СССР к стандартам 1975 года — Зюганов тоже будет против?
А если путинским проектом станет… ну, я не знаю… коммунизм в мировом масштабе или реальное осуществление «Общего дела» Федорова? Если Путин реально начнет воскрешать мертвых — Зюганов тоже будет против? Или начнет говорить, что мы это неоднократно предлагали, а у нас эту идею украли? Он что, на защите докторской диссертации, что ли? Украли… не украли… Народу плевать, кто осуществит благо! Ему благо нужно. И это понимает любой человек, сколь угодно тертый и циничный, если он все-таки не окольник, а идущий по какому-то пути человек.
Но окольники — это особая категория. И находят они друг друга по каким-то тайным знакам окольности. Тут совершенно неважно: правый, левый, коммунист, либерал, православный… Нужна окольность как таковая. Найдя же друг друга и исполнив необходимый ритуал («мы с тобой одной крови — ты и я…» — посмотрите, как Зюганов беседует с Сорокиной, и вы поймете, что это за ритуал), окольники формируют консенсус окольности. И начинают войну с неокольным — с любым.
Им важно, чтобы не было ни пути правды вообще, ни людей, идущих этим путем. Про каждого из людей, идущих путем правды, им нужно сказать, что они-то и есть тайные окольники, то бишь кремлевские проекты и так далее. Но кому они могут это сказать? Людям, настолько же лишенным духовного зрения, как и они сами? И даже не тоскующим по этому духовному зрению и всему тому, что оно дает? А дает оно возможность идти своим тернистым путем, преобразуясь с каждым своим мучительным шагом.
И тут каждый получает свое. Один идет по дороге собственной правды и понимает, что наличествует драгоценное для него таинство мучительного самопреодоления, преображения в нечто иное. И помогает то же самое делать другим. Объединяясь с ними, он порой к чему-то прикасается. Постепенно приходит осознание, что это и есть то единственно настоящее, что может подарить жизнь. Ибо жизнь — это в принципе штука несовершенная и далеко небезусловная. Но если и может она что-то настоящее подарить, то именно благодаря наличию своего пути правды и всего, что вытекает из следования именно этим путем. А также из готовности помогать другим делать то же самое. Так поступают одни.
Другие бегают по окольным тропкам лжи… И ведь тоже преобразуются… Но диаметрально противоположным способом. Бегая по окольным тропкам лжи и чувствуя, как они при этом скукоживаются, эти другие, они же окольники, все время причитают: «Удовольствие… удовольствие… удовольствие…»
Я специально построил разговор с читателем подобным, так сказать, нелинейным образом, для того, чтобы при диахронном анализе двух событий — Поклонной и Колонного зала — задействовать и регистр метафизической войны, и регистр войны политической. Потому что в данном случае одно с другим действительно достаточно прочно соприкасается.
Обсуждая «Суть времени» после Поклонной и особенно возбудившись после Колонного зала, Зюганов показал, что для него пути правды нет. Он не просто обнаружил это для знатоков, способных разбираться в деталях. Для таких знатоков он продемонстрировал это, уже затеяв с нами неприличную склоку по поводу Поклонной горы. А вот теперь тот же Зюганов написал у себя на лбу крупными буквами: «ДЛЯ МЕНЯ ПУТИ ПРАВДЫ НЕТ! НЕТ! НЕ-Е-ЕТ!!!» Он это написал так, чтобы все увидели. Все, у кого есть даже наипростейшее духовное зрение. Кроме того, Зюганов однозначно дал понять людям, обладающим таким зрением, что ему на их мнение наплевать. Потому что он строит организацию псевдокрасных окольников. Она же — красное гетто. В гетто не должно быть путей, в нем должны быть только тропы.
Ну, что ж… Зюганов сделал свой выбор. Поступив в этой простейшей ситуации невероятно пошло и глупо, он рассказал всем не о том, какие мы негодяи, потому что забираемся в тот самый зал, куда он… не забирается, а гордо и победно нисходит. Он рассказал не о нас, а о себе. Кому-то, кто разбирается в деталях, он поведал именно то, что я изложил выше. А менее продвинутым он поведал нечто наипростейшее и при этом строго тождественное тому, что я изложил выше. Он прямо, грубо и гордо сказал о себе следующее: «Я человек очень мелкий. Поняли вы? МЕЛКИЙ! И мне нравится быть именно таким человеком. Потому что сейчас время мелких людей. Потому что есть особый кайф в том, чтобы быть мелким человеком. Потому что когда ты мелкий, тебя гладят по головке». И так далее.
Нечто сходное поведал о себе не только Зюганов. Где-то перед Поклонной ко мне подошел один политик, так скажем, почвенного направления. И начал обсуждать стратегию совместных действий. Человеком он мне показался и толковым, и не зловредным. Его убеждения меня вполне устраивали. Он твердо заявил о себе как о противнике так называемого уменьшительного (или ликвидационного) национализма а-ля Белковский и Широпаев. Короче, мы стали строить отношения. Я по опыту знаю, что строить их в так называемом патриотическом лагере непросто. Один мудрый церковный деятель мне когда-то сказал: «Всё бы ничего, да только на практике эта самая соборность — она, увы, слишком смахивает на разборность». Нельзя не понимать этого, будучи автором газеты «Завтра» на протяжении десятилетий. Так что я набрался терпения. И правильно сделал.
Сначала ко мне пришли и сказали: мы будем проводить вместе с вами митинг.
Потом в последний день позвонили и сказали, что в митинге участвовать не будут, потому что у нас слишком много красных флагов.
Потом стали каяться и говорить, что им показалось, что меня «сдал Путин».
Потом стали ратовать за новый митинг.
На новом митинге снова стали говорить о количестве красных флагов.
Потом признались, что дело не в количестве красных флагов, а в том, что им нужен правильный статус.
Потом, ничего не сказав, отпрыгнули в последний момент.
Потом начали грубо и бесцеремонно наезжать на моих главных коалиционных партнеров.
Потом и вовсе ушли в сторону.
Поделиться книгой: